Текст книги "Эхопраксия"

Автор книги: Питер Уоттс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Хреновые социальные навыки. Сенгупта была слишком высокомерна, чтобы заботиться об этикете. Она не принимала во внимание социальные сигналы, но читать их умела. Дэна, по крайней мере, расколола быстро: он бы ни при каких обстоятельствах не рассказал Муру о том, что узнал про его сына. Только не Брюкс.

Он был очень хорошим мальчиком.

* * *

При следующей встрече с Лианной Дэн не смог ее заметить.

Сначала услышал голос: «Эй, берегись, тут…» – буквально за секунду до того, как отсек безумно накренился вбок, а боль вонзилась сверху… или с…

На самом деле, он не понял, откуда пришла боль, но ощущения оказались до омерзения реальными.

– Святой Боже, Дэн, ты что, ничего не видел? – Лианна магически возникла за столиком в столовой, пока он моргал, лежа на палубе.

«Стол, – понял Брюкс. – Я врезался в стол».

Он помотал головой, пытаясь разогнать туман внутри.

Лианна опять исчезла…

– Эй!

…и тут же появилась.

Брюкс поднялся и стянул свой фетиш-капюшон, чувствуя, как ноет голень.

– Что-то с этой штукой не так. Она портит мне глаза.

Латтеродт взяла маску и повертела ее в руках:

– Выглядит нормально. А что ты с ней делал?

– В Быстронете лазал. Думал, что поставил закладку на статью, но так и не смог ее найти.

– Ты поиск шифровал?

Брюкс покачал головой. Лианна дистанционно сфокусировалась на КонСенсусе:

– Шпиндель с соавторами? «Гамма-протокадерин и роль ортолога PCDH11Y»?

– Да, она.

– Все на месте, – она нахмурилась и передала ему капюшон. – Попробуй снова.

Он натянул устройство на голову. Результаты поиска появились в воздухе прямо перед ним, но Шпинделя среди них не оказалось.

– По-прежнему ничего нет.

Лианна хмыкнула и исчезла.

– Ты где? Как будто раство…

Она наклонилась перед ним, возникнув словно из ниоткуда.

– …рилась.

– А, вот в чем проблема, – сказала Лианна и сняла маску с его головы. – Индуцированный геминеглект. Скорее всего, поврежден сверхпроводник.

– Геминеглект?

– Понимаешь, почему нужно вставить имплантаты? С ними ты сейчас просто вызвал бы ссылку и сразу узнал, о чем я говорю.

– А ты понимаешь, почему я ничего себе не ставлю? – Брюкс сотворил определение из смарткраски, – Никому не придется вскрывать мне голову, чтобы заменить сломанный сверхпроводник.

Поврежденные мозги разделяли организм посередине и одну часть просто отбрасывали: в результате разум не воспринимал левую сторону тела, в принципе не осознавал, как там может что-то находиться. Люди расчесывали волосы на правой стороне головы только правой рукой и видели еду исключительно на правой стороне тарелки. Люди забывали про половину Вселенной.

– Кошмар какой-то, – Брюкс пришел в ужас.

Лианна пожала плечами:

– Как я уже говорила, сверхпроводник накрылся. Но у нас есть запчасти: так быстрее, чем фабить замену.

Он последовал за ней сквозь потолок.

– Ты мне так и не сказал, почему настолько старомоден, – бросила Лианна через плечо.

– Боюсь вивисекции и дефектов в сверхпроводниках. Мы об этом говорили.

– Вещи ломаются только по одной причине: из-за старой убогой техники. Имплантаты склонны к повреждениям меньше, чем твой собственный мозг.

– Значит, они работают безупречно, а потом какой-нибудь спамбот взломает их, и я с радостью побегу покупать годовой запас пены для кошачьих ванн.

– Слушай, в усилителях, по крайней мере, файерволлы стоят. Хакнуть голый мозг гораздо легче, если ты об этом беспокоишься. Хотя, – добавила она, – я думаю, У тебя другие проблемы.

Брюкс вздохнул:

– Да, другие.

– И какие?

Они появились в южном полушарии. Отражения, тонкие как угри, скользили по зеркальному шару, пока они проходили мимо.

– Знаешь, что такое воронковый водяной паук? – спросил Брюкс.

После еле заметного сомнения:

– Теперь знаю. – И спустя секунду: – О! Нейротоксины.

– Не просто нейротоксины. Этот был особенный. Может, с фармы сбежал или кто-то в свободное время с кодом баловался. Вероятно, при других обстоятельствах этот маленький урод даже приносил пользу, откуда мне знать? В общем, мелкий поганец от меня смылся. Но сначала укусил, прямо вот тут, – Дэн растопырил пальцы одной руки и ущипнул себя за кожу между большим и указательным пальцами, – и спустя десять секунд я уже валялся на земле, – Он тихо фыркнул, – Этот случай научил меня брать образцы только в перчатках.

Они гуськом пересекли экватор. В северном полушарии никого не было.

– Но паук же тебя не убил, – проницательно заметила Лианна.

– Нет, конечно. Только после него у меня дикая аллергия на нанопористые антиглиальники. Стоит мне поставить любой прямой нейроинтерфейс – и техника закончит то, что начал этот мелкий хмырь.

– Они могут все исправить, ты знаешь? – Лианна оттолкнулась от палубы и полетела к передней лестнице. Брюкс стал карабкаться за ней.

– Могут. И я могу всю оставшуюся жизнь глотать какое-нибудь патентованное средство, а «ФайзерФарм» будут держать меня за яйца, каждый раз меняя условия контракта. Или мне могут вырвать и заменить всю иммунную систему. Или придется принимать пару пилюль каждый день…

Форпик. Садок с трубами и шлангами, инженерный подвал на самой вершине корабля. Сантехника, стыковочные люки, огромные широкие полосы с инструментами, скафандрами и полным арсеналом для выхода в открытый космос. Допотопные контрольные панели на тот катастрофический случай, если кому-нибудь понадобится ручное управление. Затхлый ветерок обдул лицо Брюкса, вырвавшись из вентилятора наверху: Дэн почувствовал во рту привкус масла и электричества. Из переборки по правому борту торчал стыковочный шлюз, похожий на колпак колеса из фольги диаметром в три метра; чуть меньший, размером всего-то с человека, играл в напарника на противоположной стороне отсека. Скафандры дрейфовали в альковах, как спящие серебряные личинки. Отверстия и панели заполонили все пространство между опорами, баками с жидким кислородом и поглотителями углекислого газа: шкафы, ящики и даже дверь в туалет, приспособленный под разную силу тяготения.

Лианна вскрыла один из шкафчиков и стала копаться внутри.

Наверх вела еще одна лестница – из форпика, вдоль шпиля из тускло освещенных перекладин. Согласно карте, там располагалась афферентная группа сенсоров. Маневровые двигатели. И парасоль: большой широкий конус из программируемого метаматериала, за которым «Венец» спрячется, когда Солнце окажется слишком близко. Фотосинтетический, судя по спецификациям. Брюкс не знал, сможет ли это устройство обеспечить достаточное количество электронов для запасного двигателя, который сейчас собирали Двухпалатники, но, по крайней мере, с горячим душем проблем не было.

– Все, нашла, – Латтеродт, улыбаясь, держала в руке жирную на вид серую шайбу.

Правда, улыбка быстро исчезла: прямо на глазах Брюкса ее сменила гримаса неподдельного ужаса, Лианна смертельно побледнела.

– Ли?..

Она с шумом вдохнула и задержала дыхание. Уставилась мимо правого плеча Дэна так, будто он стал невидимым. Брюкс повернулся, ожидая увидеть монстра, однако не заметил ничего, кроме шлюза. И ничего не услышал, кроме щелчков и вздохов «Тернового венца», говорившего с самим собой.

– Ты слышишь? – прошептала Лианна. Ее глаза метались перепуганными саккадами, – Это… тиканье..

Брюкс слышал только вздохи переработанного воздуха, текущего в тесное пространство, и тихий шелест пустых скафандров, колыхавшихся на ветру. Слабые глухие звуки движений внизу: скрежет, тяжелый и быстрый топот. Он оглядел отсек, провел взглядом по альковам, шлюзам…

И вдруг что-то услышал: четкий, тихий, аритмичный звук. Не столько тиканье, сколько пощелкивание – так щелкают языком. Оно было голодным и шло сверху.

В желудке Дэна словно что-то оборвалось. Ему не нужно было смотреть, он бы не осмелился. Каким-то образом чувствовал ее там, на стропилах: темную хищную тень, наблюдавшую за ними оттуда, куда не мог добраться свет.

Кто-то постукивал зубами.

– Черт, – прошептала Лианна.

«Она не может здесь быть», – подумал Дэн. Он же проверил схему перед тем, как уйти с камбуза. Всегда проверял. Иконка Валери, как обычно, висела в своем отсеке – зеленая точка среди серых. Похоже, она действительно очень быстро двигалась.

Стук и щелканье зубов уже казались такими громкими, что он не понимал, как не замечал их раньше. В этом звуке не было закономерности, регулярного предсказуемого ритма. Иногда тишина между щелчками, казалось, тянулась вечно и сводила с ума банальным напряжением; а иногда неожиданно обрывалась, буквально через долю секунды.

– Давай… – Брюкс сглотнул, попытался снова. – Давай отсюда…

Но Лианна уже направилась вниз.

В Центральном узле царили яркий свет и стерильные тени: мягкое свечение стен прогнало все страхи в подвал, где им было самое место. Несколько смущенный, Брюкс взглянул на Лианну, пока они обходили зеркальный шар.

В ней не было ни смущения, ни робости. Пожалуй, она казалась даже более взволнованной, чем когда они стояли на форпике.

– Похоже, она взломала сенсоры.

– В смысле?

Лианна пошевелила пальцами в воздухе, и на переборке появился ИНТЕРКОМ. Сенгупта была на корме, рядом с трюмом, Мур – в комнате отдыха. Иконка Валери ободряюще сияла зеленым в ее личном отсеке вместе с серыми точками.

– Корабль больше не знает, где она находится. Вампирша может оказаться где угодно. За любой дверью.

– Зачем она это делает? – Брюкс заглянул в дыру на потолке, когда Лианна ухватилась за лестницу. – Чем она вообще занималась наверху?

– А ты ее видел?

Он покачал головой:

– Не смог посмотреть.

– Я тоже.

– Значит, мы не знаем наверняка, была Валери наверху или нет.

Лианна выдавила из себя нервный смешок:

Хочешь вернуться и проверить?

Здесь, среди яркого света и сверкавших машин, было трудно не чувствовать себя полным идиотом. Брюкс опять покачал головой:

– Даже если она там, что такого? Она же не под арестом. К тому же Валери ничего не делала, только зубами скрипела.

– Она – хищница, – заметила Лианна.

– Она – садистка. Специально действует мне на нервы с самого начала полета; думаю, ее это возбуждает. Джим прав: если бы она хотела нас убить, мы бы уже сыграли в ящик.

– Может, именно так она нас и убивает. Вдруг она – мамбо[17]17
  Женщина-жрец в религии вуду, которая общается с духами и владеет всеми основными практиками заклинаний.


[Закрыть]?

– Мамбо, значит.

– Вуду работает, старомодник. Страх вклинивается в сердечные ритмы, адреналин убивает сердечные клетки. Можно буквально напугать кого-то до смерти если правильно взломать симпатическую нервную систему.

«Ну вот, теперь у нее и вуду реально, – подумал Брюкс. – Чего не сделаешь, чтобы приписать плюсик к могуществу религии».

* * *

Поднимаясь, Брюкс столкнулся с Муром, который направлялся вниз.

– Привет, Джим.

– Дэниэл.

Последнее время они встречались редко. За едой или после нее, во время светло-синего дня или более теплых оттенков ночного цикла полковник не вылезал из КонСенсуса. Он никогда не говорил, что там делает. Разумеется, зубрил информацию об «Икаре» и исследовал телеметрию, которую послал «Тезей», прежде чем исчезнуть в тумане. Но детали Мур держал при себе, даже когда выходил передохнуть.

Брюкс остановился у подножия лестницы, ведущей на камбуз.

Эй, кино посмотреть не хочешь?

– Что?

– «Молчание кукурузы». Вроде игры, которую можно только смотреть. Ли говорит, это еще с тех времен… ну, знаешь, когда не умели внедрять желания прямым путем. Приходилось манипулировать людьми, чтобы те испытывали эмоции с помощью сюжета, персонажей и всего такого.

– Искусство, – сказал Мур. – Я помню.

– Довольно грубо по нынешним стандартам, но тогда эта штука завоевала кучу наград за нейроиндукцию.

Ли нашла ее в памяти и дала ссылку. Говорит, стоит посмотреть.

– Эта женщина тебя достает, – заметил полковник.

– Это дурацкое путешествие меня достает. Ты в деле?

Он покачал головой:

– Я исследую телеметрию.

– Ты уже неделю с ней возишься. Не выныривая.

– Много данных.

– А я думал, они вошли и сразу вырубились.

– Так и было.

– Ты же говорил, передача прекратилась практически мгновенно.

– «Практически» – относительный термин. У «Тезея» было больше глаз, чем у маленькой корпорации. Понадобиться целая жизнь, чтобы просеять несколько минут этого сигнала.

– Для исходника, конечно. Но Двухпалатники, я уверен, держат руку на пульсе.

Мур посмотрел на него:

– А я думал, ты не одобряешь слепую веру в высшие силы.

Я не одобряю, когда человек ломает спину и таскает на себе валуны, когда у него на сетчатке есть ключ от грузового подъемника через дорогу. Ты сам говорил: они опережают нас на сотню шагов. А мы тут просто так, катаемся.

– Необязательно.

– Почему?

– Мы здесь, а они будут в декомпрессии еще шесть дней.

Ну да, – вспомнил Брюкс. – Мы проверены в полевых условиях.

– Потому нас с собой и взяли.

Дэн скривился:

– Меня взяли, потому что я попал под колеса, и мою тушку из милосердия решили не оставлять на обочине.

Полковник пожал плечами:

– Это не значит, что они не ухватятся за любую возможность извлечь из тебя пользу, если таковая представится.

От воспоминаний у Брюкса закололо в кончиках пальцев. «Возможности, – понял он с неожиданным туповатым удивлением. – Одну я точно упускаю».

* * *

Это было окно в самом грубом смысле слова: массивная панель из прозрачного сплава, вставленная в кормовую переборку. Ни увеличений, ни изменения размеров, обошлось даже без тактических разноцветных дисплеев на поверхности. Отключить его было можно, только если кто-то с той стороны опустил бы противоударный щит. Прозрачная непроницаемая дыра в корабле – круглый иллюминатор, ведущий в террариум пришельцев, где, стоило миновать призрачное отражение собственного лица, странные гипербарические создания строили чудовищные артефакты из песка и кораллов. Их глаза мерцали в сумраке зелеными звездами.

Шестеро монахов отдыхали, подвешенные в медицинских коконах, словно спящие личинки в ожидании зимы. Другие целеустремленно, как муравьи, двигались на фоне теней и недостроенных машин, запутанного индустриального пейзажа из резервуаров, штабелей керамических сверхпроводников и массивных труб, под которыми мог, не нагибаясь, пройти человек. Брюкс был почти уверен, что лоскутная сфера, которую местные обитатели собирали в центре трюма, станет камерой термоядерного синтеза.

Пара Двухпалатников съежилась в сторонке, спиной к спине, в подобии безмолвного общения. Рядом с ними парила блестящая желатиновая сфера. Кто-то еще (Эванс, вот кто) схватил находившийся рядом инструмент и швырнул его к правому борту. Тот парил, лениво кувыркаясь, пока Ходоровска не выхватила его прямо из воздуха, не отрывая глаз от детали, которую держала в другой руке.

Она даже не посмотрела наверх, хотя, конечно, знала о летевшей к ней штуке. Правда, никакой «ее» не было. Не сейчас, по крайней мере. Не было ни Эванса, ни Офоэгбу.

Существовал только рой.

Как там говорил Мур? Когнитивный подвид. Но полковник ничего не понял. Лианна тоже: только сегодня утром она со слепотой энтузиаста поделилась с Брюксом очередным откровением, перечислив тихим благоговейным голосом все разрезы и склейки, которые сильно улучшили ее хозяев: «Никакого подавления целевой сети и рефлекса Земмельвайса. У них иммунитет к слепоте невнимания и гиперболическому дисконтированию. И, старомодник, синестезия: они одним трюком обнулили миллионы лет сенсорных искажений. Рандомизировали все ошибки за раз. Это не обычная тема с чувствами и не просто чувство цвета или вкус звука. Они могут буквально видеть время…»

Будто это хорошо.

В каком-то смысле – да. Все предчувствия, правильные или нет, сохранявшие жизнь виду на саваннах плейстоцена, сейчас, по большей части, стали ошибочными. Ложноотрицательные и ложноположительные результаты, моральная алгебра толстяков, которых сталкивают на рельсы перед поездом. Назойливая эмоциональная вера, что дети приносят тебе счастье, хотя все данные указывают на обратное. Высокоамплитудная боязнь акул и чернокожих снайперов, которые никогда вас не убьют, зато полное равнодушие к токсинам и пестицидам, хотя они-то как раз способны доставить немало проблем. Разум настолько сгнил от заблуждений, что в некоторых случаях его требовалось буквально повредить, прежде чем он мог принять по-настоящему рациональное решение. Но, если бы какая-то мать с опухолью в мозге оставила ребенка в горящем доме и при этом спасла из того же пожара двух незнакомцев, мир назвал бы ее монстром, а не восславил рациональность морали в кризисной ситуации. Черт побери, рациональность как таковая – благородная человеческая способность рассуждать – эволюционировала не для поиска истины, а лишь для победы в спорах, для установления контроля, чтобы подчинить других своей воле с помощью логики или софистики.

Правда никогда не входила в число первоочередных задач. Если вера в ложь помогала генам размножаться, система верила этой лжи всем своим сердцем.

Ископаемые чувства. Без них лучше – стоит перерасти саванну и решить, что истина все-таки имеет значение. Но человечество определили не руки, ноги или прямохождение. Оно развивалось синапсами, а не только противостоящим большим пальцем. Ошибочные интуитивные ощущения стали фундаментом для проклятой филогенетической ветви. Капуцины чувствовали эмпатию. У шимпанзе есть врожденное понятие честной игры. Можно посмотреть в глаза любой кошке пли собаке и увидеть там связь, наследие общих подпрограмм и эмоций.

Двухпалатники вырезали это родство во имя чего-то, что их недоразвитые прародители называли истиной, и заменили его чем-то другим. Они выглядели как люди. Их клеточный метаболизм железно укладывался в кривую Клайбера. Но назвать их просто когнитивным подвидом значило бы страдать отрицанием, граничащим с безумием. Вся проводка в этих черепах не принадлежала классу млекопитающих. В их сверкающих глазах не было ничего, кроме…

– Привет.

В окне вверх ногами присело отражение Лианны.

Дэн повернулся, когда она стала вытаскивать скафандр из ниши.

– Привет.

Он снова уставился в террариум. Стоявшие спина к спине Двухпалатники закончили свой транс на двоих; они повернулись, одновременно погрузили руки в дрожавшую сферу («Вода», – понял Брюкс, лишь капля воды) и вытерли их полотенцем, прикрепленным к переборке.

– Я не знал, – почти шепотом произнес он, словно боялся, что его услышат через переборку. – Как они работают. Что они… такое.

– Да ну, – она проверила уровень кислорода в скафандре. – А я думала, глаза их выдают.

– Я предположил, что это просто ночное видение Черт побери, да я знаю людей, которые ретроактивируют флуоресцентные протеины ради моды.

– Это сейчас. Раньше их использовали…

– Как диагностические маркеры. Я узнал, – После того как Мур надоумил его внимательно посмотреть на заразу, после которой трупы скручивало, будто коряги в Орегонской пустыне.

Она по-прежнему сидела в его собственной крови, и все получилось как-то чрезвычайно легко: лаборатория без всяких трудностей изъяла химеру, разложила ее на составляющие и распяла каждый кусочек, наставляя Брюкса. Стрептококковые подпрограммы, вырванные из некротического миелита; вирусные энцефалиты, которых сорвали с обычной должности помощников при энцефалите лимбической системы и отправили на повышение, правда, не вверх, а вбок; полисахариды в клеточных стенках с любовью к слизистой оболочке носа. Горстка синтетических подпрограмм, выстроенных с нуля, которые склеивали эти несовместимые части и не давали им бороться друг с другом.

Тайна роя хранилась в самом сердце этого собранного по кускам вируса; подпрограмма, атакующая особенную мутацию в гене р53. Естественно, Дэн задал поиск по этой мутации и никаких прямых попаданий не нашел. Но и ближайшей хватило, чтобы раскрыть секрет: опухолевый антагонист, запатентованный лет тридцать назад. Словно кто-то превратил противораковое средство в оружие.

– Тебя это не беспокоит? – поинтересовался Брюкс.

Скафандр уже проглотил Лианну до пояса.

– А должно?

– Они же опухоли, Ли. Мыслящие опухоли.

– Это довольно грубое и чрезмерное упрощение.

– Возможно, – он не стал выкладывать все детали.

Пониженный уровень метилирования, CpG-островки, метилцитозин[18]18
  Все эти генетические явления в той или иной степени связаны с образованием раковых опухолей. Так с предварительным гипометилированием ДНК (то есть с модификацией молекулы ДНК без изменения самой нуклеотидной последовательности ДНК) связано развитие злокачественных новообразований, CpG-островки находятся в генах, подавляющих опухолевой рост, а по распределению 5-метилцитозина ДНК (пятого основания ДНК, крайне нестабильного, а потому мутабельного) можно увидеть различие между нормальными и раковыми клетками.


[Закрыть]– сплошная черная магия. Точное и намеренное изнасилование определенных метилирующих групп, и в результате промежуточные нейроны превращались в раковые опухоли: невероятное синаптическое цветение умножало каждую цепь в тысячу раз. Насколько понял Брюкс, радостным крещением в процессе не пахло, в перерождении не было экстаза. Вместо него начинался стремительный рост сорнякового электричества, который практически убивал адепта, вырывая с корнем все цепи возрастом в шестьдесят миллионов лет.

В одном Лианна была права: превращение оказалось изощренным и сложным настолько, что человеческое воображение перед ним пасовало. Его контролировали с молекулярной точностью, укрощали препаратами и черной магией, чтобы рост клеток не перешел в буйную стадию. Однако после всех ритуалов и заклинаний, когда операция подходила к концу, и пациента зашивали все сводилось к одному: Двухпалатники превращали свои мозги в раковые опухоли.

– Я так переживал из-за Лаккетта, – Брюкс покачал головой от собственной глупости. – Мы оставили его там умирать, всех бросили. Хотя он все равно погиб бы так? Как только стал бы членом ордена. Каждую извилину, которая делала его тем, кто он есть, сожрал бы рак и заменил ее чем-то…

– Лучшим, – закончила мысль Лианна.

– Это как посмотреть.

– В твоих устах все звучит ужасно. – Со щелчком закрылись клапаны на запястьях. – Но знаешь, ты сам прошел примерно через то же самое и, кажется, хуже не стал.

Дэн представил, как распадается на части, как каждая нить сознательного опыта истончается, распадается, а потом ее пожирают. Он представил, как умирает, но его тело продолжает жить.

– Не думаю.

– Прошел. Когда был ребенком, – Она положила руку в перчатке на плечо Брюкса, – Мы все начинаем с головой, полной разнородной каши. Только нейросокращение, подрезка придает нам форму нас самих. Это как скульптуру ваять: начинаешь с гранитной глыбы, откалываешь от нее по кусочку и получаешь произведение искусства. У Двухпалатников просто глыба побольше.

– Но это уже не ты.

– Ой, хватит, – Лианна выхватила шлем из воздуха.

– Конечно, воспоминания остаются. Но помнит их что-то другое.

Некоторые элементы в головах Двухпалатников сохранялись в неприкосновенности: у ручного холокоста были специфические вкусы, он не трогал таламус и мозжечок, гиппокамп и ствол головного мозга.

– Дэн, тебе нужно легче относиться к концепции личности. Идентичность постоянно меняется: каждую секунду ты превращаешься в кого-то другого, стоит новой мысли перепаять тебе мозг. И ты – уже другой человек, не такой, каким был десять минут назад. Она опустила шлем на голову и дернула его против часовой стрелки, пока тот не встал на место. Отражение, как в «рыбьем глазу», пучеглазо скользнуло по лицевому щитку, когда Латтеродт повернулась.

А что насчет тебя, Лианна? – тихо спросил Брюкс.

– Что насчет меня? – Стекло приглушало голос, и она говорила с придыханием.

– Ты жаждешь такой же судьбы?

Она грустно посмотрела на него из чаши шлема:

– Все не так, как ты думаешь. На самом деле.

И отошла к другому берегу.

* * *

Интуитивный разум – священный дар, а рациональный – преданный слуга. Мы создали общество, которое чествует слугу, а о даре совсем забыло.

Альберт Эйнштейн

Послушай, хотел сказать Брюкс, пятьдесят тысяч лет назад жили-были три парня, и однажды они шли по равнине, далеко друг от друга. Вдруг каждый услышал в траве какое-то шуршание. Первый решил, что это тигр, и побежал со всех ног. И это действительно оказался тигр, но парень успел смыться. Второй тоже подумал на тигра и рванул как ужаленный, но то лишь ветер шевелил траву, и все друзья смеялись над бегуном из-за его трусости. А третий на все забил, посчитав, что шорохов бояться не стоит, и его сожрали. Так происходило миллионы раз в истории десяти тысяч поколений, и, в конце концов, тигра в траве видели все, даже если его и близко не было, – ведь даже у трусов больше детей, чем у мертвецов. Благодаря этим скромным предпосылкам мы научились видеть лица в облаках знамения в звездах и цель в хаосе, так как естественный отбор поощряет паранойю. Даже сейчас, в XXI веке, можно заставить людей быть честнее, нарисовав пару глаз маркером на стене. Даже сейчас мы смонтированы так, чтобы верить, будто за нами следят невидимые существа.

Некоторые люди научились этим пользоваться. Они красили себе лица, носили странные шляпы, трясли погремушками, размахивали крестами и говорили: «Да в траве есть тигры, в небе – лица, и все они очень разозлятся, если вы не будете следовать заповедям. Вы должны приносить дары, чтобы умилостивить их, зерно, золото и служек для нашего удовольствия. Не то они поразят вас молнией или отправят в какое-нибудь Ужасное Место». Миллиарды людей им поверили, потому что видели невидимых тигров.

«Ты умная девочка, Лианна. Яркая, ты нравишься мне, но однажды тебе придется вырасти и понять, что все это – лишь трюк. Глаза, нарисованные на стене, чтобы ты думала, будто кто-то за тобой наблюдает». Вот что хотел сказать Брюкс. Лианна выслушала бы слова Дэна, обдумала новую информацию и поняла бы мудрость его доводов. И стала бы думать иначе.

В этом сценарии была всего одна проблемка: довольно скоро выяснилось, что все это она прекрасно знает, но по-прежнему верит в невидимых тигров. От такого открытия Дэн чуть на стену не лез.

– Это не Бог, – сказала она однажды утром, сидя на камбузе, широко раскрыв глаза от удивления, что он мог допустить такую глупую ошибку. – Лишь ритуальный мусор, который прицепили к Богу люди, желавшие присвоить себе его действия.

Со стороны пищеблока донеслось презрительное фырканье.

– Вы тут спорите о призраках Мясник чахнет над своей протухшей инфой, – Сенгупта взяла завтрак и направилась к лестнице, – с вами сдохнуть можно.

Брюкс посмотрел, как она уходит, а затем обратил все внимание на Лианну, которая открыла окно в переборке, ведущее в трюм: тени, части машин и невесомые тела, собирающие расчлененные элементы в спутанную, парящую головоломку. Бинарные звезды, мерцающие в сумерках.

– Если все мусор, почему они постоянно это делают? – Он ткнул большим пальцем в сторону экрана. – Почему эти парни и тридцати минут не могут провести, не омыв руки?

– Омовение рук снижает сомнения и домысливание перед принятием решения, – объяснила Лианна, – Обычно мозг воспринимает метафоры буквально.

– Чушь.

Ее глаза расфокусировались на мгновение:

– Я только что отправила тебе ссылку. Конечно, реальное изменение было бы более эффективным – скорее всего, рано или поздно они так и поступят, – но думаю, им нравится помнить, откуда они пришли. Ты удивишься, насколько фольклор ценен для выживания надо только внимательно изучить его корни.

– Я никогда не говорил, что религиозная вера не имеет адаптивной ценности. Но истинной она от этого не становится, – Брюкс развел руки ладонями вверх.

– По-твоему, что такое зрение? – спросила его Лианна. – Ты не видишь и частицы того, что тебя окружает, а половину из видимых вещей воспринимаешь неправильно. Черт, даже цвет существует исключительно в твоей голове. Зрение как таковое полностью неправильно и существует лишь потому, что работает. Если хочешь отказаться от идеи Бога, то для начала прекрати верить собственным глазам.

– Глаза никогда не призывают меня убить того, кто не разделяет мои взгляды на жизнь.

– Мой Бог тоже никогда ничего такого мне не говорил.

– Но боги множества людей говорили.

– Точно. А ушлепков-расистов, которые цитировали Дарвина, превращая людей в рабов, мы проигнорируем? Или вообще забудем? – Дэн уже открыл рот, но Лианна предупредила его слова, подняв руку: – Давай согласимся, что ни у одной стороны нет монополии на уродов. Штука в другом: как только ты признаешь, что модель реальности каждого человека нереальна, вопрос сводится к тому, чья работает лучше. И тут у науки чертовски хорошие показатели, но солнце над веком эмпиризма уже заходит.

Брюкс фыркнул:

– Век эмпиризма только разогревается.

– Да ладно тебе, старомодник. Давно прошли времена, когда всего-то и надо было, что подсчитать скорость падения яблока или сравнить длину клюва у вьюрков. Наука уперлась в границу, когда решила заставить кота Шредингера поиграть с мотками невидимых струн. Стоит опуститься на пару уровней в глубину, и все снова превращается в непроверяемые догадки.

В математику и философию. Как и я, ты прекрасно знаешь: у реальности есть подструктура. И наука не может туда проникнуть.

– Никто не может. Вера лишь заявляет…

– Теория узлов, – сказала Лианна. – Изобретена чисто ради красоты построения. У нас тогда не было ускорителей частиц и никаких доказательств, что она станет описывать субатомную физику, спустя век или два. Досократические греки с помощью голой интуиции вывели атомную теорию в 200 году до нашей эры. Буддисты веками говорили, что чувства нам лгут, а ощущение само по себе – акт веры. Индуизм предсказал, что концепция «я» – иллюзия, хотя тысячи лет назад не было ядерномагнитных резонансов и считывателей вокселей. Никаких доказательств. Неверие в собственное существование навряд ли имеет хоть какое-то адаптивное преимущество, но нейрологически это, как оказалось, правда.

Лианна озарила Дэна блаженной улыбкой новообращенного:

– Вот что такое интуиция, Дэн. Она капризна, ненадежна и подвержена порче. Однако, когда работает, обладает невероятным могуществом, и тот факт, что она связывает те же самые части мозга, которые дают людям чувство религиозного экстаза, – не совпадение. Двухпалатники ее укротили: усилили височную долю, перепаяли теменную…

Ты имела в виду, вырвали теменную долю с корнем.

– …им пришлось отбросить привычный язык они с этим справились. Их религия, за неимением лучшего слова, может достичь таких высот, куда науке вход заказан. И наука поддерживает ее, пока может идти рядом, но, оказавшись в одиночестве, религия Двухпалатников по-прежнему работает, и у нас нет причин верить в обратное.

– В смысле это ты веришь, что она работает правильно, – сухо заметил Брюкс.

– А ты замеряешь гравитацию Земли всякий раз выходя на улицу? Изобретаешь заново квантовые цепи когда загружаешься в КонСенсус, просто так, на всякий случай, авось другие чего пропустили? – Лианна дала ему несколько секунд на размышление и продолжила, поскольку Дэн ничего не ответил: – Наука зависит от веры. Веры в то, что правила не изменились, что до тебя все измерили правильно. Все, что наука сделала за время своего существования, – изучила крохотный осколок Вселенной и предположила, что остальная ее часть ведет себя так же. Но теория разваливается, когда законы Вселенной не последовательны. И если это правда, то как ставить опыты?