Текст книги "Зима, когда я вырос"

Автор книги: Петер ван Гестел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Ванна, грелка и много радости

От воды в ванне поднимался густой пар. Зачем мне лезть в ванну с такой ужасно горячей водой? Незачем.

– Ни за что туда не полезу, – сказал я Бет.

– Если вода слишком горячая, включи холодный кран, – сказала Бет.

– Здесь глубже, чем в лягушатнике!

Бет указала на жесткую щетку и кусок мыла. Они лежали на табуретке рядом с ванной.

– Это чтобы мыться и оттирать грязь. А вон в ту корзину положишь грязную одежду.

– Нет, – сказал я, – я ее снова надену.

– Тоже мне выдумал, – фыркнула Бет. – Фу. Ты наденешь фланелевую пижаму Звана, вон висит на крючке.

– Это когда я ее надену?

– После того как примешь ванну и хорошенько вытрешься.

– Я правда должен лезть в эту горяченную воду? – спросил я испуганно.

– Это же так приятно! А когда достаточно отмокнешь, намылься с головы до ног и потрись хорошенько щеткой.

Бет строго посмотрела на меня.

– Когда будешь тереться щеткой, пой песни – и я буду знать, что ты уже чист, как херувим.

– Что значит «херувим»?

– То же, что ангелочек.

– Я не ангелочек.

– Чую это носом, – сказала она.

Я засмеялся.

– Почему ты смеешься?

– Потому что ты сказала: чую это носом.

– И что тут смешного?

– Эта какая-то не твоя фраза. Поэтому я засмеялся.

– Раздевайся.

– И не подумаю!

Бет ушла, и я разделся. Ничего себе, подумал я, стоя голышом перед зеркалом, какой я тощий, – будь это не я сам, я бы посмеялся на этим мальчишкой.

Я добавил в ванну уйму холодной воды. Медленно, держась за края ванны, залез внутрь.

Мне показалось, что я вот-вот умру.

Через пару секунд наступило блаженство.

Обалдеть, какой я легкий!

Все мое тело, кроме головы, погрузилось в горячую воду, подбородок лежал на поверхности, как поплавок, руки точно парили.

Я хочу всю жизнь лежать в теплой воде, подумал я, но, увы, скоро придется отсюда вылезти, а потом столько всего делать, – не буду об этом думать.

Я полностью расслабил руки, и они как лодочки легли в дрейф. Когда я чуть-чуть шевелил пальцами, по воде шли волны. Я запрокинул голову, и волосы стали тяжелыми от воды.

Какое-то время я ни о чем не думал.

Но потом подумал о Бет и посмотрел на табуретку рядом с ванной.

Там лежали щетка и мыло.

Только не это, подумал я.

Я закрыл глаза и попытался снова ни о чем не думать, но это не получалось. За дверью стояла Бет, с нетерпением ждавшая, когда я запою. Можно просто взять и запеть – мылиться и тереться щеткой я все равно не буду.

Нет, решил я, нельзя в этом доме первый же вечер начинать с обмана.

Я кое-где провел по телу кусочком мыла. Взял щетку, потер себе спину, высунул ногу из воды, потер щеткой пальцы и забыл, что при этом надо петь.

Раздался нетерпеливый стук в дверь.

И тогда я спел песенку, какие поют в день Святого Николая. Над водой мой голос звучал пронзительно и почему-то хрипло; это оттого, что я перестал быть самим собой, я весь погрузился в мечты и плевать хотел на девчоночий стук в дверь.

Стук прекратился.

– А поешь ты фальшиво! – крикнула мне Бет.

В комнате с окнами на улицу мы с Бет и Званом сидели на полу. Тетя Йос (так она разрешила мне ее называть) сидела на своей кушетке, повернувшись к нам в профиль.

Мы со Званом были одеты в пижамы, у меня на ногах были кусачие носки, у Звана – стариковские тапки, на Бет была фланелевая ночная рубашки до пола, а на ногах – ни носков, ни тапок, поэтому я то и дело (наверное, слишком часто) смотрел на ее босые ноги со смешными длинными пальцами.

В этой комнате я сейчас увидел много вещей, которых здесь прежде не было: например, низенький столик с кувшином воды, стаканом и всевозможными склянками, полными таблеток; на стуле лежала гора всякой одежды.

Я не знал, как ведется хозяйство в доме на Ветерингсханс; оказывается, на самом деле все делала Бет: мыла посуду, готовила, стелила постели – всё на свете.

Мы молчали. Тетя Йос смотрела на улицу, где было темно и тихо. Неподходящее время для трепотни.

– Я пока буду спать в этой комнате, – сказала тетя Йос. – Очень даже хорошо, этот диванчик я люблю больше всех. На нем можно читать или клевать носом, размышлять обо всем на свете или спать. А в кровати надо только спать – в слове «надо» прячется принуждение, да ведь? Пим с Томасом будут спать в моей комнате – кровать там достаточно широкая для двоих, во всяком случае, для одного человека она уж точно слишком велика. Завтра придет мефрау Вис, так что Бет сможет пойти в школу. Тебе ведь завтра надо в школу, да, Бет?

– Послезавтра, – сказала Бет.

– Ты так говоришь каждый день – в школу мне послезавтра.

– А ты в какой школе учишься? – спросил я.

– В Барлеусовской гимназии [11]11
  Знаменитая амстердамская гимназия на улице Ветерингсханс, основанная в 1342 году и носящая имя Каспара ван Барле (Каспаруса Барлеуса) – поэта и ученого XVII века.


[Закрыть].

Я присвистнул.

– Ого, – сказал я, – в гимназии учиться трудно! Мой папа тоже кончал Барлеуса – давным-давно, он очень старый, я у него поздний ребенок. Ученикам там ставят оценки не выше восьми баллов из десяти, потому что считается, что на десять баллов знает Господь Бог, на девять баллов – учитель, а для ученика восемь – это самое большее. А ты в каком классе учишься?

– Я с этого года перешла во вторую ступень, – сказала Бет, – и никогда не получала больше семи баллов.

– И когда ты, милая моя, получала в последний раз оценку? – спросила тетя Йос.

– В ноябре.

– В гимназии думают, что у тебя каждый день приступы астмы. А у тебя вообще нет астмы.

– У меня часто бессонница, и тогда мне тяжело дышать, так что это вполне можно считать астмой.

– Знаешь, насчет болезней лучше не врать.

Бет смотрела на свои длинные пальцы ног.

– Послезавтра, – пробормотала она едва слышно.

– Завтра будет готовить мефрау Вис, – сказала тетя Йос. – Она приготовит еду на три дня и поприбирает в доме – не слишком долго, ведь у нее вены.

– А что она собирается готовить? – спросил я.

Они посмотрели на меня. Все трое. И долго смотрели, не отвечая, – по-моему, дико глупо с их стороны; я так разнервничался, что мне захотелось спрятаться под ковер.

– Какое это имеет значение, Томас? – спросила через некоторое время тетя Йос. – Если тебе покажется невкусно, то просто не ешь.

– Прежде чем садиться за стол, надо мыть руки, – сказала мне Бет. – А тебе, возможно, и лицо.

– Я теперь очень чистый.

– Я никогда не видела, чтобы в ванне была такая грязная вода, – сказала Бет.

– Значит, вся эта грязь с меня смылась.

Бет немного рассердилась.

– Послушай, Бет, – сказала тетя Йос, – не говори такого при Томасе. Он хороший мальчик, немного неаккуратный, хотя в этом ему можно и позавидовать. А вода в ванне после мытья должна быть грязной. Мне вот всегда очень обидно вылезать из ванны с совершенно чистой водой. Какая у меня скучная жизнь, думаю я тогда.

Бет приподняла большие пальцы ног, а все остальные остались на месте.

– Ого, – сказал я, – а я так не умею. Меня пальцы ног так не слушаются.

Бет испугалась и прикрыла ноги руками.

Я перевел взгляд с Бет на тетю Йос, с тети Йос на Бет, а потом посмотрел на Звана. Рад ли он, что я у них живу?

Зван заметил, что я смотрю на него. Поднял голову и подмигнул мне.

– Клево, что ты у нас живешь.

– Клево, – повторила Бет, поморщившись. – Ты сам не заметишь, как станешь таким же уличным мальчишкой, как Томас.

Я только сейчас заметил, что Бет без очков, глаза ее казались от этого маленькими, как у китаяночки, хотя китаянок я видел только на картинках. Я в нее втюхался уже по уши – но она не могла этого заметить по мне, потому что я тоже поморщился.

Мы со Званом стояли рядом в большой комнате на верхнем этаже и чувствовали себя довольно-таки неловко. Здесь не было печки, а на стенах не висели картины. Я дрожал от холода. Высокий торшер на деревянной ножке с завитушками и с абажуром из желтой блестящей материи слабо освещал комнату. В темном шкафу рядом с гигантской кроватью можно было встать во весь рост. Приятнее всего выглядели две большие подушки на кровати, сиявшие белизной.

Я подошел к окну, приоткрыл занавеску.

– Выключи-ка свет, Зван, – сказал я.

Зван выключил торшер.

Через стекло между двумя ледяными узорами я смотрел на свой собственный дом, на его темные окна. В мягком свете горящих фонарей мой дом выглядел очень красиво.

Зван подошел и встал рядом.

– Ты думаешь о маме? – спросил он.

– Нет, – сказал я, – с какой стати?

– Но я же имею право спросить?

– Нет, не имеешь.

– Прости.

– Вот было бы странно, – тихо сказал я.

– Что?

– Если бы я увидел сам себя в окне моего дома.

– Это было бы очень-очень странно, – сказал Зван, – потому что ты не можешь стоять одновременно и тут, и там. Ты балаболка, да?

– Мне наплевать, что ты считаешь меня балаболкой, – сказал я. – Я имею право думать, о чем хочу.

– Разумеется, – согласился Зван, – можешь думать о чем хочешь.

Зван помахал рукой дому на канале Лейнбан.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Я вижу тебя там в окне. И машу тебе.

Я хотел двинуть ему в бок, но он вовремя увернулся, прыгнул на большую кровать и в тот же миг залез под одеяло.

– Давай быстренько, – сказал Зван, – это отличная кровать. И у нас у каждого по грелке. Бет предусмотрела все.

– Пойду скажу ей спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Бет, – громко сказал я у закрытой двери ее комнаты.

– Не входи! – крикнула мне в ответ Бет. – Сначала надо постучаться. И тогда еще нельзя входить. Можешь войти только после того, как я скажу тебе «входи».

Я нажал на ручку двери.

– Нет! – заорала она.

– Но ты же сказала «входи».

– Ну ты и хитрец! Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – повторил я.

По дороге в большую спальню я думал о Бет.

Как знать, может быть, она на свой манер тоже была ко мне неравнодушна. Иначе почему она так резко на меня реагировала?

Я залез в кровать и страшно испугался из-за горячей грелки.

– Елки-палки, какая горяченная!

Зван лежал ко мне спиной.

– Смотри, чтобы с нее не сполз носок, а то такой керамической грелкой можно здорово обжечься.

– Какой огромный носок, – сказал я.

– Это носок отца Бет.

Я ни о чем не спросил, лег на бок спиной к Звану и положил грелку себе под попу. Стало замечательно тепло. Я все больше и больше влюблялся в этот дом.

– У Бет тоже хорошая комната?

– Я туда вообще не захожу, – сказал Зван. – У нее комната с привидениями.

– А что Бет делает в комнате с привидениями?

– Почем я знаю.

– Там дохлые звери и черепа?

– Да нет, – сказал Зван, – ничего подобного. Кончай трепаться, я хочу спать.

– Я тоже, – сказал я, прислушиваясь к собственному голосу: в полутемной комнате он звучал так же странно, как голос Звана. – А тетя Йос классная. Она немножко твоя мама, да?

– Прекрати, а то я так не могу, – сказал Зван. – Ты вот как только замолчишь, так сразу и задрыхнешь, а я всю ночь буду лежать и размышлять.

– И о чем ты размышляешь?

– А у тебя не бывает, что ты всю ночь не спишь?

– Нет, никогда, – сказал я. – Это слишком долго. Я уже почти заснул. Но я не хочу засыпать. Пока спишь, пропускаешь очень многое.

– И что же ты пропускаешь?

– Например, то, что можно лежать в этой кровати и болтать с тобой. А почему ты иногда всю ночь не спишь?

– Нипочему.

– Мне сейчас так хорошо…

– Но не говори об этом, а то спугнешь.

Я заметил по каким-то признакам, что Зван не засыпает, и поэтому сам тоже не засыпал.

– Послушай, Зван… – сказал я и замолчал.

Кровать пришла в движение: Зван почесал себе зад или что-то в этом роде.

– А продолжение будет? – спросил он нетерпеливо.

– Раньше, знаешь… – и я снова замолчал.

– Раньше, – повторил Зван, – что было раньше?

– Раньше, до того как я влюбился в Бет…

– А ты что, влюбился в Бет?

– Если ты когда-нибудь скажешь ей об этом, если ты скажешь ей «Томас в тебя влюбился», то я так тебе вмажу, честное слово.

– А если она сама об этом узнает, что тогда? – спросил Зван. – Ты будешь думать, что это я рассказал.

– Хм, – сказал я. – Ну да. Раньше, когда я не был влюблен в Бет, я был влюблен в Лишье Оверватер.

– Кто это такая?

– Неужели ты не знаешь, кто это? – сказал я так громко, что сам испугался. – Она сидит передо мной, я недавно ущипнул ее за ногу, а потом был такой переполох… Ты что, спал?

– Теперь вспомнил, – сказал Зван. – Ты получил от учителя ни за что ни про что оплеуху, мы с тобой тогда еще и познакомиться не успели, я только знал…

– И он не знает, кто такая Лишье Оверватер! Неужели ты никогда не замечал, какие у нее красивые светлые волосы, а когда она сосет леденец, то на щеках появляются ямочки… А что ты хотел еще сказать?

– По-моему, – сказал Зван, – ты до сих пор влюблен в эту тощую девчонку. У Бет нет ямочек на щеках, когда она сосет леденец, – она кладет его в рот и терпеливо ждет, пока он растворится, потому что сосать она считает неприличным.

– Я сегодня подсмотрел в кухне, – сказал я. – Бет сунула палец в кастрюлю с супом и облизала палец, представляешь? Она не видела, что я подглядываю. Я ужас как влюблен в Бет. Лишье Оверватер ни разу не сказала мне ни единого слова, а Бет все время на меня ворчит – я балдею от ее ворчанья. Смешно, правда? Хотя нет, совсем не смешно… Но договори же наконец, что ты имел в виду, когда сказал «я только знал».

– Да ничего, – отмахнулся Зван.

– А ну говори.

– Ладно, – сказал Зван. – Я знал только, что у тебя умерла мама; я дико испугался, когда завуч рассказал это в классе.

– А, вот оно что, – сказал я.

– Расскажи про свою маму. А если не хочется, то не надо.

– Вообще-то неохота.

– Про то, когда она была жива, ты тоже не хочешь говорить?

– Когда мама была жива, она то и дело давала мне по башке.

– Томас, Томас, следи за своим языком.

– Буду говорить как хочу, ну тебя к черту, а то забуду, что хотел сказать.

– Мама, наверное, хотела научить тебя прилично себя вести?

– Не суй нос в чужие дела.

– Если ты не хочешь разговаривать о маме, ты скажи.

– Она здорово интересно рассказывала о том, что было раньше, она здорово болтала о других людях и про всех наводила критику, да, она любила только таких людей, про которых могла навести критику.

– Значит, тебя она любила больше всех?

– Помолчи, Зван, – я отодвинул горячую грелку подальше от себя, – зачем тебе все это знать?

– Рассказывай дальше – и потом я сладко засну.

– Да, только я уже не так хорошо все помню, во всяком случае, сейчас, – но я помню про то, как она болела. На Рождество – не на последнее, а в прошлом году. Доктор сказал, что у нее тяжелая форма гриппа и ей надо хорошо пропотеть, а когда он ушел, мама стала орать от боли, – ты точно хочешь об этом знать?

– Нет, – сказал Зван, – но уж раз начал рассказывать, расскажи до конца.

Какое-то время мы молчали.

– Черт возьми, – сказал Зван.

– Черт возьми, – повторил я, – ладно, расскажу. На следующее утро она пошла в больницу, и вечером в этой больнице, где на елке горела уйма свечек, она умерла. Я ее там видел. Папа не хотел брать меня с собой в палату. Но медсестра сказала, что так для меня будет лучше. Ты слушаешь?

До меня не доносилось ни звука, я сел и посмотрел туда, где должен был находиться Зван. Он исчез – наверное, залез под одеяло с головой.

– Ты тут? – спросил я.

– Отвали! Кто же, елки-палки, рубит такие вещи прямиком? – услышал я его сдавленный голос.

Зван начал разговаривать почти так же, как я.

– Завтра я хочу послушать «Sonny Boy», – сказал я. – Раз десять, не больше.

– Когда тетя Йос дома, то нельзя, – донеслось из-под одеяла.

– Почему?

– Ей это тяжело, у нее разыгрываются нервы уже при одном виде патефона.

– И она не любит, чтобы говорили про Ден Тексстрат, да?

Под одеялом раздался глубокий вздох.

– Прости, – сказал я.

– Прости-прости, – сказал Зван, – идиотское слово. Я вспомнил отличный стишок из книжки «Пиг-Паг-Пенгел» [12]12
  Многократно переиздававшаяся книга детских стишков Питера ван Ренссена (1902–1936).


[Закрыть]. В полутьме прочитал его вслух:

 
«Прошу у вас прощения, —
Сказали мы учтиво,
Прошу у вас прощения,
Что вышло некрасиво!»
 
 
Горя от возмущения,
Сверкнул глазами он:
«Чтоб попросить прощения,
Скажите мне „пардон“!»
 

Из-под одеяла послышался приглушенный смех. Я вздохнул с облегчением.

– Ты хороший, Томми, – донеслось едва слышно из недр постели.

– Меня зовут Томас, – сказал я.

Кривой переулок

Среда, после уроков.

Мы со Званом шли рука об руку по тихой Калверстрат. На дверях некоторых магазинов висели таблички: «Закрыто ввиду нехватки угля» или «Звонить в дом № 53».

У биржи мы остановились посмотреть на двух старых кляч. Они были впряжены в повозку муниципальной службы. На спинах у них лежала тонкая попонка. Из широких ноздрей вырывался пар.

– Какие они жалкие, – сказал Зван.

– Они старые-старые, – сказал я, – и всегда или стоят, или плетутся.

Лошади заволновались от нашей болтовни. Подняли морды и зафыркали.

– Они любят друг друга, – сказал я. – «Хочешь я уступлю тебе мою попонку?» – фыркает одна, а другая отвечает: «Нет, это ты возьми мою».

Зван положил руку мне на плечо.

– На этом давай остановимся, – сказал он.

Мы неспешно брели по Дамраку. Вдали был виден Центральный вокзал.

– Давай кто первый добежит? – сказал я.

И мы как сумасшедшие помчались по белому тротуару.

Зван бежал быстрее, я все время видел только его спину, а когда мне казалось, что я вот-вот с ним сравняюсь, он еще прибавлял скорость, как будто ни за что не хотел, чтобы я его догнал.

– Фу-ты ну-ты, Зван, – крикнул я, – ты хочешь от меня удрапать? Но я тебя все равно…

Он размахивал на бегу руками, нырял между прохожими, бесстрашно запрыгивал на сугробы и при этом ни капли не боялся поскользнуться.

А меня вот здорово занесло, я грохнулся на коленки, с трудом поднялся и продолжил преследование; но я бежал уже совсем плохо, после падения так и не набрал скорость.

Зван исчез. Вот хитрец.

В главном зале Центрального вокзала я увидел его сразу же. Он стоял неподвижно среди людей, которые все куда-то шли. Забавно, что человек может броситься в глаза именно из-за того, что единственный стоит на месте. Я спокойно подошел к нему.

– Я дал тебе выиграть соревнование, – сказал я с кислой физиономией.

– А ты так хочешь победить? – спросил Зван.

– Еще бы, – сказал я, – особенно тебя! Весь день только об этом и думаю.

Я купил в кассе два перронных билета. Зван стоял у меня за спиной и непрерывно что-то бормотал себе под нос, я не понимал ни слова.

Я обернулся и спросил:

– Что ты там бубнишь?

– И зачем только я сюда пришел? – сказал Зван.

Но все же он пошел вместе со мной на один из перронов, все время мотая при этом головой: нет, нет, нет. На перроне мы сначала стали смотреть на поезд, из которого люди выходили. Потом смотрели на поезд, в который люди садились.

– Ненавижу вокзалы, – сказал Зван.

– А я люблю, – сказал я. – Но я терпеть не могу, когда другие уезжают, а мне нельзя.

– Но тебе ведь и сейчас нельзя.

– Это правда, – сказал я. – Но мне и не надо никого провожать. И еще: мы с тобой можем просто зайти в поезд, и он нас увезет. Когда придет кондуктор, я скажу: «Зван, покажи наши билеты!» А ты скажешь: «Томас, я думал, что они у тебя». «Послушай, Зван…» – отвечу я.

– Какая чушь, – сказал Зван.

– А ты не любишь чушь?

– Я обожаю чушь. Но не на вокзале.

Зван выглядел очень несчастным и напоминал маленького старичка, забывшего, за какими покупками он пришел в магазин.

Зван показал рукой.

– Там восток, – сказал он.

– Ну и что?

– Там Восточная Европа. В прошлом году мы с Бет приходили сюда каждый день. Встречали поезда с востока.

– Зачем?

– А вдруг. Красный Крест сказал: возможно, кто-то и вернется.

– А-а, – сказал я.

– Ну да, – сказал Зван.

– А что там, в Восточной Европе?

– Ничего, – сказал Зван.

Он посмотрел на меня и подмигнул так, как кроме него никто не умеет.

– Когда-нибудь я тебе расскажу, Томми.

Я не стал протестовать; мне показалось, сейчас неподходящий момент напоминать, что меня зовут Томас.

– Знаешь что, – сказал я, – пошли в читальный зал!

– Зачем?

– Там уйма книг. Можно читать до посинения, и совершенно бесплатно.

Идя от вокзала по Ниуверзейдс, мы вели себя как ненормальные. Раз двадцать переходили с одной стороны улицы на другую. На задней площадке переполненного трамвая висел – очень опасно! – какой-то дядька. Я толкнул Звана в бок и крикнул дядьке: «У тебя шнурки развязались!» Но Зван не засмеялся.

Мы пришли в детский читальный зал на Вейдестейх, громко топая, поднялись по широкой деревянной лестнице. Переговариваясь вслух, вошли в большой читальный зал, где выдавали книги.

Там было тихо-тихо. От испуга мы замолчали.

– Я здесь никогда не был, – вдруг сказал Зван.

Тетенька в сером шерстяном платье приложила палец к губам; она старалась приветливо улыбаться.

Я шепнул на ухо Звану:

– Ужасно много книг, да?

– Да, прилично, – прошептал Зван.

– Что вы здесь собираетесь делать, мальчики? – тихо спросила тетенька.

Я показал рукой на низкие столики и маленькие стульчики посередине зала и сказал:

– Мы сядем здесь читать.

– Тогда покажите ваши руки, – сказала она.

Мы показали руки.

– Иди вымой, – сказала она мне.

– А ему что, не надо? – спросил я сердито.

– Чистые руки мыть незачем, – сказала она.

Почему у меня руки были грязные, а у Звана чистые?

Ничего не понимаю – мы же в последние дни вели одинаковый образ жизни.

Минуту спустя я с чистыми руками и в забрызганных водой брюках сидел за одним из длинных низких столов напротив Звана. Кроме нас, детей в зале не было.

– Здесь можно читать сколько хочешь, – сказал я. – Но нельзя брать книги домой. Вон из тех шкафов можно, но для этого нужен читательский билет, а за него надо заплатить деньги, а денег у меня нет. Подожди, я сейчас принесу хорошую книжку.

Я встал, подошел к низкому шкафчику, присел на корточки, провел указательным пальцем по корешкам и быстро нашел «Пиг-Паг-Пенгел».

Зван внимательно осмотрел книгу.

В ней обалденные рисунки Ри Крамер и уйма стихов, которые я когда-то обожал. Если Зван скажет хоть одно плохое слово об этой книге, он у меня схлопочет.

– Стихи сочинил какой-то Пэ ван Ренссен, – сказал Зван. – Книжка для маленьких детей.

Зачем он так сказал? Он имел в виду, конечно, не книжку, а меня, что это я маленький. Ну почему ему хотелось испортить такой хороший день!

– А вчера вечером ты смеялся, когда я тебе читал стишок из этой книжки. Помнишь: «Горя от возмущения, сверкнул глазами он…»

Я решил не давать Звану по уху, потому что читальный зал – неподходящее для этого место. Дрожащими пальцами я нашел этот стишок и придвинул книгу, открытую на нужной странице, к Звану.

Зван прочитал стишок и несколько раз усмехнулся.

– А «Фритса ван Дюрена» у них здесь нет, – сказал я, – и забавных книг про Дика Трома и Питье Белла [13]13
  Знаменитые герои-«безобразники» из голландской детской литературы довоенных лет.


[Закрыть]тоже; они считают, что такие книжки нам читать не положено, потому что это мальчишки-безобразники.

– Кому – нам? Глупой малышне?

– Ну да, – сказал я.

– Цензура, – сказал Зван с презрением, – фу!

– У них здесь только книги о послушных детях. Однажды я спросил у библиотекарши, где стоит книжка «Бычок и Дылда» [14]14
  Популярный голландский комикс о двух веселых друзьях, выходивший с 1922 по 1937 год.


[Закрыть]. Она чуть не упала в обморок.

Зван хотел было что-то сказать, но прямо над нами появилась большущая голова библиотекарши; я страшно испугался – когда с кем-то болтаешь, то часто не замечаешь, когда к тебе подходят, ужас.

– Мальчики, – сказала библиотекарша, – здесь полагается сидеть тихо и читать, а то вы мешаете другим.

– А других тут нет, – сказал я.

– Почему здесь у вас цензура? – спросил Зван.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, мальчик, – сказала тетенька. – У нас производится тщательный отбор книг, с педагогической точки зрения, да-да, здесь есть книги, которые можно читать для развлечения, и книги поучительные. Мы отделяем зерна от плевел.

– А комиксы – это, конечно, плевелы?

– Не хочу о них даже разговаривать!

– А «Гекльберри Финн» у вас есть? – спросил Зван.

– Нет, – библиотекарша взглянула на Звана с испугом.

– Там рассказывается о мальчишке, который дружит с негром, – пояснил Зван, – о юном беспризорнике, который курит трубку и ругается с вечно пьяным отцом.

Библиотекарша сказала тихо-тихо:

– Лучше уходите отсюда!

– Но я только что дал ему прочитать один стишок в книжке с полки! – поспешно сказал я.

– Вы еще не доросли до того, чтобы посещать читальный зал.

– Идем, – сказал Зван, – я никогда не читаю больше одного стишка в день. Мы прочитали хороший стишок, Пэ ван Ренссен знает свое дело.

Выйдя на воздух, мы побродили по площади у библиотеки. По средам здесь собираются филателисты: марки покупают, продают, обменивают. Повсюду стоят хмурые деды. Под мышкой у каждого по толстому альбому, а на лице написано, что они никому и ничему не верят. Каждую марочку рассматривают с диким недоверием. Как все взрослые, играющие в игры (папа говорит, что коллекционирование – самая глупая разновидность детских игр), они терпеть не могут детей. Ненавижу амстердамских дедов, они вечно ругаются мне вслед на улице или сплевывают жевательный табак мне под ноги.

В эту среду у стариканов от холода носы стали лиловыми. Водянистыми глазками они смотрели на нас со Званом; у некоторых на голове была шапка с помпоном – наверняка сперли у своих внуков.

Старый-старый филателист, который вел рядом с собой велосипед, чуть не наткнулся на нас. Велосипед был ржавый, на руле висела пустая сумка, на багажнике сидел несчастного вида мальчик лет восьми в пальтишке, из которого явно вырос.

– Па-а-апа, это были мои-и-и м-а-арки, – хныкал мальчик, – я тебе не разрешал их продавать.

– Это его папа, – удивленно сказал я Звану, – а я-то думал, что по крайней мере прадедушка.

– Ты их укра-а-ал, – тянул мальчик сквозь слезы.

– Папа теперь купит хлеба и молока для всех своих двадцати детей, – сказал я.

Филателист так и не сел на велосипед, даже когда вышел на проезжую часть.

Зван смотрел этой парочке вслед, пока они не скрылись из виду.

Мы прислонились к дереву.

Зван не жаловался на холод. А я внушал себе, что мне тепло.

– Этот мальчишка сидел у папы на багажнике, – сказал Зван.

В ответ я продекламировал:

 
– Привет, мальчишка! Привет, малыш!
Ну как делишки? Куда спешишь?
– Я не мальчишка! – сказал меньшой. —
Я не мальчишка, ведь я большой!
 

Но Зван меня не слушал.

– А ты когда-нибудь сидишь у своего папы на багажнике?

– У моего папы? Ты чокнулся? Мой папа вообще не умеет ездить на велосипеде.

– А меня папа однажды посадил к себе на багажник, и мы доехали до самого Девентера, – сказал Зван задумчиво. – Во время войны.

– Да, – сказал я, – ты мне рассказывал. А зачем?

– Мы ехали к дяде Питу и тете Соне, они живут в Девентере. Дядя Пит – папин университетский товарищ, меня в честь него и называли Питом. Это было весной сорок первого года, мне было почти пять лет, папа всю дорогу что-то говорил, но я почти ничего не слышал, потому что сидел на багажнике и был сильный ветер. Мы ехали долго-долго, время от времени останавливались у какого-нибудь дерева.

– А почему вы не поехали на поезде?

– Дядя Пит позднее объяснил мне, что папа боялся ехать на поезде, он сказал, что папа по дороге слезал с велосипеда и прятался за дерево, когда навстречу попадались фрицы или люди в черной форме. Я не помню ни фрицев, ни черную форму, а деревья помню. Мы садились спиной к стволу, папа совершенно не спешил, иногда он гладил меня по голове, я первый раз в жизни был один на один с папой, и это было здорово. Я… э-э… как бы это сказать…

– Я это называю «балдел от счастья».

– Да, именно: балдел от счастья.

– А зачем вы ехали к дяде Питу и тете Соне? – спросил я.

– Тогда я и сам не знал. Папа мне говорил: ты должен набраться сил, ты слишком бледный, в Амстердаме здоровья не наберешься. А теперь я знаю, что он отвез меня к ним, чтобы они меня спрятали.

– Как это – спрятали?

Зван поглядел на меня.

– Ты что, не знаешь? – спросил он.

– Не знаю, – сказал я.

Он долго смотрел на меня.

– Прятаться, – сказал он, – это значит жить в таком месте, где фрицы тебя не смогут найти, во всяком случае, если никто не выдаст. Дядя Пит – врач, у него большой дом, с большим чердаком, там и стояла моя кровать, а по вечерам я спускался вниз, а если все было спокойно, даже выходил на улицу, но мне не разрешалось уходить далеко: мне было велено все время оглядываться на дом.

Однажды я заблудился, искал дорогу домой целый час. Тетя Соня плакала, дядя Пит сердился, но по-доброму. Я жил у них еще целый год после освобождения.

– И ты не ходил в школу?

Зван медленно помотал головой.

– Ты не замерз? – спросил я.

Он опять помотал головой.

– Я тоже не замерз.

– Дядя Пит учил меня по вечерам, я быстро научился читать. Каких только книг я не прочитал! В первые годы я не понимал, почему я там живу, а потом начал их расспрашивать.

– И о чем ты их расспрашивал?

– О папе с мамой. Я иногда не мог заснуть, потому что не мог вспомнить, как они выглядят.

– Да ты что? Твои собственные папа с мамой?

– Тебе-то было уже восемь, когда у тебя умерла мама.

Зван посмотрел на меня. Он мне что, завидует?

– Я тебе не завидую, – сказал он, – но я видел своих родителей последний раз в четыре года, а то, что видел в четыре года, потом забываешь.

Шагая следом за Званом, я думал о том, что сегодня не просто среда; мне казалось, что это может быть любой день недели, совершенно безразлично какой, хоть четверг, хоть пятница – один черт, это был просто-напросто день наш со Званом.

Что же такое случилось с его папой и мамой?

Я не задавал никаких вопросов; он шел впереди меня, время от времени что-нибудь мне показывал и смеялся. Вокруг было столько смешного! Можно было бы посмеяться над кошкой, которая сидела в детской коляске, одетая в свитер, и над собачкой, которую отовсюду гнали, когда она хотела поднять ножку. Но смеяться не хотелось, я совсем не смеялся.

По Вейзелхрахт мы шли рядом молча. Зван после долгой прогулки имел довольно несчастный вид, надо было его развеселить.

На углу Фокке Симонсстрат мы остановились.

Я не люблю эту улицу – на ней большие мальчишки со скуки иногда швыряются камнями. Но на нее выходит отличный узкий переулочек – по нему можно выйти на канал Лейнбан и там вздохнуть с облегчением.

– Знаешь этот кривой переулок? – спросил я.

– Нет, – сказал Зван, – я не знаю этого кривого переулка.

– Это страшшшный переулок, это жу-у-уткий переулок, умрешь со страху, – сказал я. – Идем, пробежим по нему бегом.

– Какая в этом радость? – проворчал Зван. – На кой черт мне этот жуткий переулок, у меня и так хватает забот.

Мы свернули в переулок.

– Это даже не переулок, – сказал Зван, – это щель между домами.

Он положил руку мне на плечо – может быть, так ему было менее страшно.

– Не робей, Званчик, – сказал я, – ведь я с тобой!

Переулок делает несколько поворотов. Завернув за первый из них, я понял, что приходить сюда вообще-то не стоило. Перед нами стоял, прислонившись широкой спиной к грязной кирпичной стене, Олли Вилдеман.

Я резко остановился, Зван наткнулся на меня.

Олли Вилдеман кидал старый теннисный мяч в глухую стену, потом ловил его с безразличным видом одной рукой и бросал снова. Рядом с ним стоял незнакомый мальчишка, на голову выше Олли Вилдемана, который и сам был не маленький. Мальчишка тоже кидал о стену мячик. Казалось, они нас не видят. Но я-то все понял.