Текст книги "Фамильная честь Вустеров. Держим удар, Дживс! Тысяча благодарностей, Дживс!"

Автор книги: Пэлем Вудхаус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 15

Если даже такой щуплый малый, как Гасси, вдруг врежется вам в диафрагму, вы придете в сильное замешательство. Могу лично засвидетельствовать, потому что в мою бытность в Нью-Йорке со мной случилось нечто подобное. Вашингтон-сквер кишмя кишит грустноглазыми итальянскими детишками, снующими туда-сюда на роликовых коньках, и вот один из них, летевший опрометью с опущенной головой и скоростью сто миль в час, протаранил меня в районе третьей пуговицы жилета. Я испытал странное обморочное ощущение, с которым, вероятно, теперь познакомился и Спод. Он выдохнул воздух, издав при этом громкое «Хо!», и покачнулся, как дуб под топором дровосека. К несчастью, Гасси тоже покачнулся, тем самым дав Споду время выровнять киль и перегруппировать силы. Простерши окорокоподобную десницу, он схватил Гасси за шиворот и сказал: «Ха!»

Чрезвычайно трудно дать правильный ответ, когда тебе говорят «Ха!» – в этом смысле «Ха!» и «Эй ты!» похожи между собой, – но Гасси был избавлен от необходимости искать подходящий ответ тем обстоятельством, что Спод принялся его трясти, как коктейль в стакане, лишая тем самым дара речи. Очки его упали неподалеку от меня. Я их поднял в надежде, что они ему еще, может быть, когда-нибудь пригодятся, хотя, подумал я, вряд ли это случится в ближайшее время.

Раз уж этот самый Финк-Ноттл, как я уже упоминал, был мой друг детства, с которым мне не раз приходилось делить последнюю шоколадку, и раз уж я видел, что если не вмешаться, то ему грозит опасность превратиться в нечто вроде винегрета или хаша, то, естественно, мне в голову пришла мысль предпринять какие-то шаги, чтобы положить конец этой безобразной сцене. Вопрос, подлежащий рассмотрению, заключался в следующем – какие именно шаги следует предпринять? Моего тоннажа явно не хватало, чтобы сойтись со Сподом в рукопашном бою, и я принялся обмозговывать мысль, а не шарахнуть ли его сзади бревном по голове. Однако этот проект пришлось отклонить, поскольку бревен в наличии не наблюдалось. Эти тисовые – а может, рододендроновые – аллеи в изобилии снабжены ветками и опавшими листьями, но там нет и намека на бревно, которое можно использовать в качестве орудия нападения. И только я подумал, что проблему, видимо, можно решить, если прыгнуть Споду на спину и сдавить ему горло, как Стиффи крикнула: «Гарольд!»

Я понял, что она затеяла. Гасси не принадлежал к числу ее близких друзей, но у этой юной проказницы было доброе сердце, и если выдавался случай спасти жизнь человека, она его не упускала. Поэтому она воззвала к Растяпе, чтобы он вступился и вызволил Гасси. Достаточно было взглянуть на преподобного Пинкера, чтобы понять, что он пребывает в полной растерянности. Не представляя, с какого бока взяться за дело, он задумчиво потирал подбородок и был похож на ту самую кошку в пословице.

Я понимал, что его удерживает. Не это… как его? вертится на языке… Вспомнил – малодушие, то есть когда парень просто-напросто трусит. Так вот, я хотел сказать, что не малодушие удерживало Растяпу Пинкера. Думаю, и львы могли бы у него поучиться храбрости, заочно, а повстречай он Спода на футбольном поле, он без колебаний прыгнул бы ему на спину и завязал ему шею двойным морским узлом. Беда в том, что он был викарий, а церковное начальство косо смотрит на викариев, которые сворачивают шеи своим прихожанам. Вздуйте хорошенько свое духовное чадо – и вам крышка. Словом, преподобного Пинкера раздирали сомнения, и в конце концов он обратился к Споду, призывая его умерить свой пыл.

– Но-но, послушайте, знаете ли! Что? – промямлил он.

Я мог бы сказать Растяпе, что он взялся за дело не с того конца. Когда такая горилла, как Спод, входит в раж, увещевания малоэффективны. Видимо, сообразив это, преподобный отец приблизился к Споду, который тем временем старался придушить Гасси, и положил руку ему на плечо. Увидев, что и это не дает ощутимых результатов, Растяпа потянул на себя. Раздался хруст, и рука Спода разжалась.

Не знаю, приходилось ли вам оттаскивать снежного гималайского барса от его жертвы – скорее всего нет, ибо большая часть человечества редко бывает в Гималаях, – но если когда-нибудь придется, то не ждите со стороны животного ничего, кроме негодования. Выяснилось, что Спод не уступает снежному гималайскому барсу. Разгневанный непростительным, как ему показалось, вмешательством в его личные дела, он двинул преподобного отца по носу, и все сомнения, которые до сих пор терзали Растяпу Пинкера, исчезли в одно мгновение.

По-моему, если существует на свете способ заставить человека забыть, что он посвящен в духовный сан, то это съездить ему хорошенько кулаком по носу. Еще минуту назад Растяпа опасался, что церковное начальство его не одобрит, но теперь, насколько я понял, он сказал себе: «К черту церковное начальство!» или, может быть, что-то более подходящее для викария вроде «Пусть они все подавятся!»

Глядя на это первоклассное представление, я наконец-то понял, что означает выражение «воинствующая церковь». К моему глубокому сожалению, зрелище продолжалось недолго. Спод был исполнен волей к победе, но Растяпа владел научным методом. Недаром он украшал собою университетскую сборную по боксу, не говоря уж о сборной по футболу. Короткая потасовка – и Спод растянулся на земле без признаков жизни, как утопленник, проведший в воде несколько суток. Левый глаз у него сразу затек, и рефери, наверное, мог бы досчитать над ним до ста, так и не дождавшись отклика.

– Молодчина! – удовлетворенно бросила Стиффи и спешно увела Растяпу Пинкера, видимо, для того, чтобы омыть ему лицо и остановить хлеставшую у него из носа кровь. Я протянул Гасси очки, и он принялся машинально крутить их в руках. Похоже, он все еще пребывал в состоянии транса, и тогда я выдвинул предложение, по-моему, для него небезынтересное:

– Не подумай, что я настаиваю, Гасси, но не лучше ли будет тебе убраться отсюда подальше, пока Спод не очухался? Мне почему-то кажется, что когда он придет в себя, у него будет плохое настроение.

Ну и скорость же мы с ним развили! Не успели последние слова сорваться у меня с губ, как мы с ним уже были в конце тисовой, а может, рододендроновой аллеи, как ее ни назови, и еще некоторое время мчались, но потом все-таки перешли на шаг, и Гасси смог наконец высказаться.

– Ну и натерпелся я страху, Берти, – сказал он.

– Да уж, что и говорить, – согласился я.

– У меня перед глазами пронеслась вся моя жизнь.

– Странно. Ты же не тонул.

– Не тонул, но, по-моему, принцип тот же. Слушай, я так благодарен Пинкеру за то, что он вмешался. Славный он малый.

– Таких поискать.

– Чего не хватает современной церкви, так это викариев, которые способны в случае необходимости задать хорошую трепку нахалам вроде Спода. Когда рядом с тобой такой парень, как преподобный Пинкер, чувствуешь себя в полной безопасности.

Я указал ему на обстоятельство, которое он упустил из виду:

– Но он не может всегда находиться рядом. У него и детская воскресная школа, и собрание матерей, и еще куча всяких дел. А Спод, не забудь, хоть и повержен, но скоро восстанет.

У Гасси отвисла челюсть.

– Совсем забыл.

– Послушай моего совета – исчезни на время, уйди в подполье. Стиффи одолжит тебе свой автомобиль.

– Наверное, ты прав, – сказал он и добавил что-то, как мне показалось, довольно обидное об устах младенцев. – Уеду сегодня же вечером.

– Не прощаясь.

– Конечно, не прощаясь. Нет, не туда, давай свернем налево. Хочу зайти в огород при кухне. Я обещал Эм, что приду к ней туда.

– Кому? Кому обещал?

– Эмералд Стокер. А кому же еще? Ей надо нарвать фасоли и прочей зелени к обеду.

И правда, Эмералд Стокер была в огороде. Она расхаживала с большой миской в руках, занятая своими домашними делами.

– Эм, я пришел с Берти, – сказал Гасси.

Она круто повернулась, уронив несколько фасолин.

Я с беспокойством заметил, как просветлело все ее лицо до последней веснушки, когда она увидела Гасси. Будто перед ней возникло прекрасное видение, а не тщедушный очкарик. Ко мне она не проявила никакого интереса, только бросила коротко: «Привет, Берти». Все ее внимание было приковано к Гасси. Она оглядывала его, как мать оглядывает любимое дитя, заявившееся домой после драки с соседскими мальчишками. До этой минуты я по понятным причинам не замечал, в каком виде Гасси вырвался из рук Спода. Его словно пропустили через машинку для выжимания белья.

– Что… что ты с собой сделал? – проговорила она. – У тебя такой вид, будто по тебе грузовик проехал.

– Еще бы, – сказал я, – он выяснял отношения со Сподом.

– Спод? Это который? Человекообразная горилла?

– Он самый.

– И что же случилось?

– Спод чуть душу из него не вытряс.

– Ах ты бедный ягненочек, – сказала Эмералд, адресуясь, естественно, к Гасси, а не ко мне. – Черт возьми! Попался бы он мне сейчас, я бы его проучила!

По странному стечению обстоятельств ее желание сбылось. Послышался оглушительный треск и топот, будто стадо гиппопотамов продиралось к реке сквозь тростниковые заросли, и я узрел Спода, приближающегося со скоростью нескольких узлов с явным намерением немедленно возобновить процесс вытряхивания души из Гасси, прерванный Пинкером и, очевидно, зарегистрированный сознанием Спода под рубрикой «Неоконченные срочные дела». Предсказав, что поверженное чудовище скоро восстанет, я как в воду глядел.

Похоже, вновь прибывший целиком и полностью заимствовал военное искусство у ассирийцев, которые, как мы знаем из близких к ним источников, ворвавшись, будто волк в овчарню, когортою пурпурно-золотой, отчаянно кидались в бой. Голову даю на отсечение, явись Спод к ним в лагерь, они бы тотчас признали в нем своего и приняли с распростертыми объятиями, устлав его путь красной ковровой дорожкой.

Но в одном у ассирийцев было перед Сподом неоспоримое преимущество – в овчарне их не поджидала крепкая спортивная барышня, исполненная материнской заботой о своем подопечном и вооруженная тяжелой фаянсовой миской. Когда Спод схватил Гасси и принялся по уже отработанной методике трясти его, миска опустилась ему на голову со звуком, который одни назвали бы глухим, а другие – ужасно неприятным. Миска разлетелась вдребезги, но свое назначение выполнила. Поскольку силы Спода были, безусловно, несколько подорваны недавним столкновением с преподобным Г. П. Пинкером, он рухнул, как сосенка, топором подрубленная, и остался мирно лежать, где упал. Помнится, я тогда подумал, что этот не самый счастливый день в его жизни, бесспорно, весьма поучителен, ибо если ты гнида – а Спод, разумеется, гнида со дня своего рождения, – то рано или поздно возмездие тебя настигнет. Как сказал однажды Дживс, жернова Господа Бога мелют медленно, но зато чрезвычайно мелко – в общем, смысл такой.

Некоторое время Эмералд Стокер стояла, созерцая дело своих рук, с улыбкой удовлетворения на лице, и я ее не осуждал за самодовольство, ведь она, несомненно, показала в этой борьбе высокий класс. Но вдруг вскрикнув: «Ах ты Господи!» – она скрылась, как вспугнутая во время купания нимфа. Минуту спустя я понял, почему она так торопилась. К месту событий приближалась Мадлен Бассет – а какой поварихе захочется объяснять хозяйке, почему она нахлобучивает фаянсовые миски на головы хозяйкиных гостей.

Мадлен остановила взгляд на останках, и глаза у нее увеличились до размера мячиков для гольфа. Она так посмотрела на Гасси, будто перед ней стоял довольно несимпатичный серийный убийца.

– Что ты сделал с Родериком? – вопросила она.

– А? – сказал Гасси.

– Я говорю, что ты сделал с Родериком?

Гасси поправил очки и пожал плечами:

– Я? Просто немного наказал его. Он сам виноват. Можно сказать, напросился, и мне пришлось дать ему урок.

– Ты негодяй!

– Ничего подобного. Он мог бы убраться вон, нетрудно было сообразить, что его ждет, раз я снял очки. Когда я снимаю очки, каждый знает, что надо бежать, спасая жизнь.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – вскричала Мадлен.

Честно говоря, я думал, что эту реплику можно услышать разве что во втором акте мелодрамы.

– Неужели? – поинтересовался Гасси.

– Да! Ненавижу! Ты мне отвратителен!

– В таком случае, – сказал Гасси, – я немедленно съем сандвич с ветчиной.

И он так смачно впился зубами в мясо, что меня передернуло, а Мадлен пронзительно завизжала:

– Это конец!

Тоже фраза, которую не часто услышишь.

Когда чувства бывших возлюбленных накаляются до такой степени, стороннему наблюдателю разумнее всего бесшумно удалиться, что я и проделал. На подъездной аллее мне повстречался Дживс в Стиффином автомобиле. Рядом с видом шотландского проповедника, негодующего на грехи наши, восседал пес Бартоломью.

– Добрый вечер, сэр, – сказал Дживс. – Вот возил парнишку к ветеринару. Мисс Бинг тревожилась из-за того, что он укусил мистера Финк-Ноттла. А вдруг у животного какая-нибудь заразная болезнь? Рад сообщить, что доктор нашел его безупречно здоровым.

– Дживс, я должен вам ужасную поведать повесть.

– Неужели, сэр?

– Лютня нема, – сказал я, чтобы сразу ввести его в курс дела. Когда я кончил свой рассказ, он согласился с тем, что положение вещей вселяет сильную тревогу.

– Боюсь, что ничего уже нельзя сделать, сэр.

В глазах у меня помутилось. Я привык к тому, что Дживс решает все проблемы, даже самые щекотливые, и его признание меня просто подкосило.

– Вы в растерянности?

– Да, сэр.

– В тупике?

– Совершенно верно, сэр. Возможно, в дальнейшем я буду в состоянии предложить соответствующий план действий, дабы поправить сложившееся положение, однако в данный момент с огорчением должен констатировать, что в голову мне ничего не приходит. Весьма сожалею, сэр.

Я пожал плечами. На душе у меня кошки скребли, но я сохранял мужество.

– Ничего, Дживс. Не ваша вина, что вы не можете найти выход. Поезжайте, Дживс, – сказал я, и он стронулся с места. Бартоломью на прощание взглянул на меня с высокомерным неодобрением, будто хотел спросить, позаботился ли я о спасении своей души.

Я побрел в свою комнату, единственное место в этом ужасном доме, где можно отчасти обрести хоть что-то похожее на мир и покой. Вулканическая жизнь, кипевшая в Тотли-Тауэрсе, совсем меня доконала, и мне хотелось побыть одному.

Должно быть, я провел в покое и мире около получаса, прикидывая, нельзя ли как-нибудь поправить мое бедственное положение, когда из вихря эмоций – так выразился однажды Дживс, – владевших мной, выявилась одна связная мысль, а именно: если я сию минуту не пропущу глоток спиртного, то умру на месте. Надо сказать, что как раз настал час коктейля, и какой бы жлоб ни был папаша Бассет, но аперитивами он снабжал своих гостей исправно. Правда, я обещал Стиффи не попадаться ему на глаза, но я же не подозревал, какая беда меня постигнет. Приходилось выбирать – обмануть доверие Стиффи или погибнуть, и я предпочел первое.

В гостиной у подноса, заставленного бутылками, сидел папаша Бассет. Облизывая пересохшие губы, я поспешил к столу. Сказать, что при виде меня старикашка обрадовался, было бы преувеличением, но спасительной влаги он мне все-таки предложил, и я с благодарностью ее принял. Неловкое молчание длилось минут двадцать, и когда я, прикончив второй стакан, выуживал оттуда оливку, вошла Стиффи. Бросив на меня короткий укоризненный взгляд, из чего я понял, что навсегда утратил ее доверие, она обратилась к папаше Бас сету:

– Привет, дядя Уоткин.

– Добрый вечер, дорогая.

– Решил промочить горло в ожидании обеда?

– Да.

– Напрасно надеешься, – сказала Стиффи, – сейчас объясню почему. Обеда не будет – повариха сбежала с Гасси Финк-Ноттлом.

Глава 16

Замечали ли вы такую забавную вещь: как по-разному воспринимается одно и то же известие двумя разными людьми? Скажем, вы что-то сообщаете Джонсу и Брауну. Джонс сидит с таким видом, будто его пыльным мешком из-за угла шлепнули, а Браун кричит «ура» и бьет чечетку. То же самое относится и к Смиту с Робинсоном. Поистине удивительное явление.

Вот и теперь случилось то же самое. Понятно, что перепалка между Мадлен Бассет и Гасси, свидетелем которой я недавно был, не вселила в меня оптимизма, но сердце, полное скорбей, к надежде малой прилепилось, как сказал не помню кто, и я старался убедить себя, что их любовь сейчас, видимо, оказавшаяся в нокдауне, снова встанет на ноги, исполненная свежих сил, и все будет прощено и забыто. Как известно, у обрученных нередко вслед за перебранкой наступает раскаяние, изобилующее всеми этими «Прости, я погорячился» и «Ах нет, я сама во всем виновата». Любовь, акции которой совсем было упали, снова идет на повышение и является на свет божий как ни в чем не бывало. Благословенна размолвка, которая только укрепляет любовь, как высказался однажды Дживс.

Однако после слов Стиффи моя надежда рухнула, ее будто шарахнули по голове фаянсовой миской с фасолью, и я поник и закрыл лицо ладонями. Вообще мне свойственно во всем видеть светлую сторону, но, чтобы ее видеть, она по меньшей мере должна существовать в природе, чего в данных обстоятельствах не наблюдалось. Это был конец, как сказала бы Мадлен Бассет. Я явился в этот дом в качестве raisonneur’a, чтобы соединить двух юных влюбленных, но даже лучшему в мире raisonneur’y это не по плечу, если один из влюбленных сбежал с неким третьим лицом. Вследствие чего указанный raisonneur не просто лишен возможности действовать – он скован кандалами. Таким образом, на мне в качестве raisonneur’a можно было поставить крест. Поэтому, как было сказано, я поник головой и закрыл лицо ладонями.

А вот для папаши Бассета, напротив, эта сенсационная новость оказалась не менее приятна, чем редкостный освежающий плод. Как вы помните, лицо у меня было закрыто ладонями, так что воочию я не видел, пустился ли старикашка бить чечетку, но коленце, кажется, отколол – во всяком случае, когда он заговорил, по голосу было ясно, что он вне себя от радости, вот-вот лопнет.

Конечно, его восторг был понятен. Из всех возможных претендентов Гасси последний, за исключением, пожалуй, Бертрама Вустера, кого папаша Бассет выбрал бы себе в зятья. Старикашка с самого начала косо смотрел на Гасси, и живи он в те времена, когда отцы сами решали, за кого их дочерям выходить замуж, он бы не долго думая наложил запрет на этот брак.

Гасси как-то рассказывал, что, когда он, Гасси, был представлен Бассету в качестве жениха его, Бассетова, чада, у него, у Бассета, челюсть отвисла, он уставился на Гасси и придушенным голосом выдавил: «Что?!» Старикашка, видимо, ушам своим не верил и надеялся, что его разыграли и что вот-вот настоящий жених выскочит из-за дивана с криком: «Первое апреля!» А когда он, Бассет, уразумел наконец, что с ним не шутят и в качестве зятя ему выпал на долю именно Гасси, он забился в угол и сидел как пень, даже на вопросы не отвечал.

Неудивительно, что от сообщения племянницы старый хрыч взыграл, как от дозы тонизирующего бальзама доктора как-его-там, который – бальзам, а не доктор – воздействует прямо на красные кровяные тельца и вызывает во всем теле приятную теплоту.

– Сбежал? – булькая от радости, переспросил папаша Бассет.

– Да.

– С поварихой?

– Вот именно. Поэтому я и говорю, обеда не будет. Придется обойтись крутыми яйцами, если, конечно, они остались после школьного праздника.

Услышав о крутых яйцах, папаша Бассет поморщился, видно, мысленно вернулся к чаепитию в павильоне, но он был слишком счастлив и не хотел думать о грустном. Он махнул рукой, давая понять, что обед ровным счетом ничего не значит. Мы, Бассеты, если надо, способны мириться с лишениями – вот что означал этот взмах.

– Дорогая, ты уверена, что не ошиблась?

– Я их встретила, когда они выходили из дома. Гасси спросил, нельзя ли взять мой автомобиль.

– Надеюсь, ты ему позволила?

– Конечно. Я сказала: «Сделай одолжение, Гасси».

– Умница. Прекрасный ответ. Стало быть, они уехали?

– Умчались с ветерком.

– И хотят пожениться?

– Как только Гасси получит специальное разрешение. Придется обращаться к архиепископу Кентерберийскому, а это, говорят, влетит в копеечку.

– На хорошее дело не стоит жалеть денег.

– Вот и Гасси так считает. Забросит повариху в имение Бертиной тетки, а сам махнет в Лондон к архиепископу. У него только одно на уме – жениться поскорее.

Когда я услышал сногсшибательное сообщение о том, что Гасси собирается забросить Эмералд Стокер к тете Далии, со мной чуть конвульсии не сделались. Как старушка отнесется к этому вторжению, еще вопрос, думал я, благоговейно восхищаясь глубиной Гассиной любви к своей Эм, толкнувшей его на такой рискованный шаг. Моя престарелая тетка – дама с характером, и если вы ее прогневите, от вас в два счета только мокрое место останется. Говорят, те, кого она в свое время отчитывала на охоте за то, например, что они обгоняли собак, до конца своих дней так полностью и не пришли в себя, а в первые месяцы вообще пребывали в состоянии транса и вздрагивали от каждого резкого звука.

Когда я убрал руки от лица и смог видеть папашу Бассета, я обнаружил, что он смотрит на меня с такой благожелательностью, что даже не верится. Будто это не с ним я только что общался, если этим термином можно обозначить ситуацию, когда в течение получаса двое сидят нос к носу, не проронив ни слова. Очевидно, радость так на него подействовала, что он почувствовал дружеское расположение ко всем на свете и даже на Бертрама теперь мог смотреть без содрогания. Ну просто не смертный человек, а диккенсовский герой.

– Мистер Вустер, ваш стакан пуст, – жизнерадостно проговорил он. – Позвольте его наполнить?

Я сказал, что позволяю. Вообще-то два стакана – это моя норма, но сегодня, когда у меня уверенность в себе сошла на нет, я чувствовал, что третий стакан мне не повредит. В самом деле, я даже ощутил отчетливое желание не останавливаться и на этом. Однажды мне случилось читать про одного типа, который перед обедом обычно выхлебывал по двадцать шесть мартини, и теперь мне стало казаться, что где-то, по большому счету, он был прав.

– Родерик сказал, – заговорил старикашка с таким ликованием, будто ожидал, что его реплика будет встречена одобрительным хохотом в зале судебных заседаний, – что вы не смогли вместе с нами участвовать в школьном празднике, потому что неотложные семейные дела требовали вашего присутствия в Бринкли-Корте. Надеюсь, все там обошлось благополучно?

– Да, благодарю вас.

– Нам всем вас не хватало, но, конечно, делу время, потехе час. Как поживает ваш дядюшка? Надеюсь, он в добром здравии?

– Да, он здоров.

– А тетушка?

– Она уехала в Лондон.

– В самом деле? Должно быть, вы огорчились, что не застали ее. Редкая женщина ваша тетушка, я ею восхищаюсь. Такая гостеприимная, такая жизнерадостная. Я испытал ни с чем не сравнимое удовольствие, когда гостил у нее недавно.

Думаю, от избытка чувств он мог бы бесконечно продолжать в том же духе, но тут Стиффи вдруг очнулась от задумчивости. До этой минуты она стояла и с сомнением поглядывала на дядюшку, будто что-то прикидывая. И вот сейчас, видимо, приняла решение.

– Приятно, что ты так радуешься, дядя Уоткин. Я опасалась, что эта новость тебя огорчит.

– Огорчит? – искренне удивился папаша Бассет. – Как это пришло тебе в голову?

– Ну, ты ведь лишился зятя.

– Именно поэтому сегодня самый счастливый день в моей жизни.

– В таком случае и меня тоже можешь осчастливить, – сказала Стиффи, куя железо, пока горячо, – если отдашь Гарольду приход.

Как вы понимаете, мое внимание было сосредоточено на том, как расхлебать кашу, которая вокруг меня заварилась, поэтому точно не могу сказать, колебался ли папаша Бассет, но если и колебался, то не больше минуты. Должно быть, перед ним все-таки мелькнуло видение крутого яйца и он вновь почувствовал антипатию к Пинкеру, неспособному твердой рукой направлять юных прихожан на путь истинный, но радость от того, что Огастус Финк-Ноттл исчез с горизонта, вытеснила всякие мысли о недостатках молодого священника. Исполненный млеком доброты до такой степени, что, кажется, подойди поближе – и услышишь, как оно плещется, папаша Бассет просто был не способен сейчас никому ни в чем отказать. Уверен, попроси я у него сейчас взаймы пятерку, он ее выложит глазом не моргнув.

– Конечно! Само собой! И говорить не о чем! – разливался он, не уступая жаворонку в небе, о котором часто вспоминает Дживс. – Уверен, Пинкер будет прекрасным приходским священником.

– Самым лучшим, – подхватила Стиффи. – Сейчас он не может развернуться. Никакого размаха, сплошные ограничения. Дайте ему возможность показать себя в качестве приходского священника – и о нем заговорят в церковных кругах. Он способен горы свернуть.

– Я всегда был самого высокого мнения о Гарольде Пинкере.

– И неудивительно. Все важные шишки о нем самого высокого мнения. Они ему цену знают. Образован, хорошо разбирается во всех тонкостях, а проповедь читает – заслушаешься.

– Да, мне нравятся его проповеди. Простые и мужественные.

– Это потому, что он ведет здоровую жизнь на свежем воздухе. Он сильный и тренированный. Атлетический христианин – вот его идеал. Он ведь играл в регби за сборную Англии.

– Неужели?

– Да, был пропфорвардом.

– Правда?

При слове «пропфорвард» я, понятное дело, встрепенулся. Мне и невдомек было, что Растяпа, оказывается, пропфорвард. Ирония судьбы, подумал я. В том смысле, что Планк днем с огнем ищет этого самого форварда и, отчаявшись, уже, кажется, готов отказаться от безнадежных поисков, а я вот мог бы осчастливить его, но наши отношения сложились так, что я лишен возможности это сделать. Огорченный, я в который раз подумал о том, что надо всегда проявлять доброту к любой мелкой сошке, ибо никому не дано знать, когда эта сошка может нам пригодиться.

– Значит, я могу сказать Гарольду, что дело на мази? – спросила Стиффи.

– Прости?

– Я хочу сказать – ты официально объявляешь, что отдаешь Гарольду приход?

– Да-да, конечно, безусловно.

– Ох, дядя Уоткин! Как мне тебя благодарить?

– Не беспокойся, дорогая, все в порядке, – сказал папаша Бассет, обретая еще большее сходство с диккенсовским героем. – А теперь, – продолжал он, снимаясь с якоря и направляясь к двери, – ты, Стефани, и вы, мистер Вустер, должны меня извинить. Надо пойти к Мадлен и…

– …поздравить ее?

– Я хотел сказать – осушить ей слезы.

– Ну, это вряд ли.

– Думаешь, она не в отчаянии?

– Дядя Уоткин, ну какая девушка придет в отчаяние, чудом избавившись от необходимости идти замуж за Гасси Финк-Ноттла?

– Да, правда, истинная правда, – сказал папаша Бассет, выскакивая из комнаты, как полузащитник, который хоть и не научился подавать обратный пас, бегал как страус.

Если у меня возникали сомнения, отбивал ли сэр Уоткин Бассет чечетку, то насчет Стиффи все было яснее ясного. Она совершила грациозный пируэт, и даже самый невнимательный наблюдатель тотчас догадался бы, что, будь у нее сейчас на голове шляпа, а в шляпе розы, она бы принялась осыпать ими все вокруг. Кажется, мне еще не приходилось видеть юную пигалицу в таком восторженном состоянии. Само собой, интересы Растяпы Пинкера были дороги моему сердцу, а потому я отринул свои печали и разделил с ней ее радость. К чему постоянно и неизменно готов Бертрам Вустер, спросите вы, и я вам отвечу – забыть о своих бедах, когда друг празднует счастливый поворот в своей судьбе.

Стиффи говорила без умолку, не давая мне рта раскрыть. Женщины – народ в этом смысле чрезвычайно одаренный. Посмотришь – в чем душа держится, а запросто граммофон переговорит и рассуждает складно и без устали, точно какой-нибудь ротный старшина, словечка не вставишь. Моя тетушка Агата, например, как пустится меня бранить на одном дыхании и без единой запинки, так и не остановится, пока ее изобретательность не иссякнет.

На этот раз Стиффи распространялась на тему о том, какое невероятное счастье привалило прихожанам Растяпы Пинкера, ибо они получат не просто замечательного приходского священника, святого человека, который будет пестовать их души, но еще и такую жену вышеупомянутого священника, какая им и не снилась. Когда она перевела дух, расписав, как будет раздавать суп благочестивым беднякам и нежным голосом справляться об их ревматизме, я наконец смог взять слово. В самый разгар ликования и потирания рук меня посетила одна здравая мысль.

– Согласен с тобой, – сказал я, – действительно все счастливо устроилось, и, вероятно, ты права, считая этот день счастливейшим днем в этом самом радостном году твоей жизни, однако, по-моему, ты кое-что упускаешь из виду, а об этом следовало бы подумать.

– О чем ты? Кажется, я ничего не упустила.

– Я об обещании папаши Бассета.

– Все в ажуре. Чего ты бьешь копытом?

– Будь я на твоем месте, я бы попросил у папаши Бассета письменное обязательство.

Стиффи словно с разбегу налетела на пропфорварда. Выражение восторга у нее на лице уступило место озабоченности, и она, нахмурившись, прикусила нижнюю губу. Очевидно, мои слова дали ей пищу для размышлений.

– Думаешь, дядя Уоткин нас надует?

– Твой дядя Уоткин способен на любую подлость, если на него наедет, – серьезно сказал я. – Ни на грош ему не верю. Где Пинкер?

– Наверное, остался на лужайке.

– Тогда хватай его и тащи сюда, надо заставить папашу Бассета оформить его предложение в письменном виде.

– Слушай, по-моему, ты меня запугиваешь.

– Да нет, просто советую себя обезопасить.

Стиффи снова призадумалась, покусывая нижнюю губу.

– Ладно, – наконец сказала она. – Сбегаю за Гарольдом.

– Не мешало бы прихватить парочку юристов! – добавил я ей вдогонку.

Минут пять я посидел, погруженный в раздумья о своих плачевных делах, а потом вошел Дживс и сказал, что меня просят к телефону.