Текст книги "Медвежьи углы (СИ)"

Автор книги: Павел Журавель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Значит, твой дедушка сейчас плохо чувствует, и Наталья Ивановна, ваша соседка, тоже. Они ж над вашими домами кружатся, – примирительно сказал Вася, он спорить не любил, даже когда был прав.

– Ха! Дурня! – сказал я, но домой рванул со всей возможной скоростью, даже упал разок очень больно, потому что в небо смотрел, а не под ноги. На дур этих смотрел.

– Дед, ты как? Чувствуешь как? – тяжело дышал я.

– После такого вопроса, да еще с таким видом, уже и не знаю, – хихикнул дед.

Я вздохнул и пошел в комнату.

– Чайник поставь, – крикнул он мне.

Пару лет я кучу всего видел. Бывало, проснешься – и как в сказке, не сходя с кровати: белые коты с черными хвостами по дому бродят (кстати, один демон у нас так и жил, кошкой, лет восемь), шусики разные под кроватью копошатся, ведьмины жабы размером с детский танк, домашние черти, не сквозняками и паутиной бесхозной притворяются, а чинно восседают на столах и подоконниках, и мордочки у них грустные, интеллигентные, как у профессуры после Великой Октябрьской революции, а не как в сценах Страшного суда.

Перед отъездом из нашей местности я изменился.

С детства старался не вмешиваться в то, что видел, побаивался. Даже себе не всегда мог помочь: в 12 лет мне какой-то демон пояс с фляжкой повесил, а я снять не смог, потом болел неделю. Еще меня на прогулке черт толкнул, а я ему даже вслед не плюнул, хотя уже сам здоровый был. А тут… Началось всё с того, что я пнул жука-упыря. Откуда они берутся, не знаю, но передвигаться предпочитают на людских ногах. Встанет такой обормот у обочины, лапки свои для объятий раскроет и к штанине цепляется. Я их частенько с папы снимал и аккуратно в траву кидал, тайком, конечно. Мужчины для них вообще предпочтительней. А тут я домой возвращался, и мне навстречу алкаш пер, и на каждой ноге у него по жучиле, да еще ведьма Илона Казимировна (невидимая, конечно) на шее сидит. Алкаш думал, что я его разглядываю и осуждаю, ну и нахамил мне сильно и даже ногой задеть пытался, но Илона Казимировна ему шею придавила (она торопилась куда-то), и он дальше почесал. Когда алкаш ногой махал, с него жучила один свалился и пытался на мою ногу пристроиться. Тут я совсем обиделся и дал жучиле пенделя. Пендель удался, и жучила влетел в забор-рабицу.

Так я осмелел.

Девушка с улицы Колхозной часто спешила куда-то. Личико свеженькое, а на руке у нее была змейка, желто-зеленая, а на голове рожки. Как-то я подвыпивший шел, а девушка мне навстречу брела, грустная, поблекшая, а змейка на плече у нее сидела. Я подошел и змею с плеча сбил, кажется, перчаткой, а потом еще и пнул в сугроб (дело зимой было). Девушка не шарахнулась, даже, наверное, не заметила, что я сделал.

А рыцари в тапочках меня с тех пор Очевидцем звали.

В другую местность я уехал в том же году. Это был большой город с метро и троллейбусами. Видеть дурню всякую перестал через неделю, но болел долго, все во мне болело, а потом прошло. Десять лет человеческой жизни кончились внезапно, когда, проезжая по одной из центральной улиц автобусом, увидел вывеску «Ноги больших размеров», а после в лавке «Срочный ремонт любви» пытался у ящера одного то ли молока купить, то ли штаны подшить, впрочем, неважно, в любом случае это было глупо, и ящер шипел на меня осуждающе и по делу.

Пару дней назад видел женщину с больными ногами. Ее родные разлапистые, упырьи ноги были больны и истрепаны, тяжело ей в человеческой обуви. Она, как и Саша Рог, не видит себя, но про магазин я не стал ей говорить, забоялся. Вечерами стал видеть стаи собак, которых выпасают шустрые полуодетые лилипуты, а на алкашах тут разъезжают какие-то одутловатые упыри с болезненными мордами (у нас-то этим дамы занимаются). Только однажды по дороге к метро я встретил Ведьму Любви[3] – чернявую, красивую девку, она как раз подбирала себе кого-нибудь в лошадки, но, увидев меня, очень обрадовалась, даже несколько алкашей и одного наркомана пропустила, мы с ней минут пятнадцать трепались, а потом она уселась на какого-то молодчика и сказала мне: «До встречи». Мы с ней почти земляки были, звали ее Альбина Казимировна. Она меня с собой звала, но я отказался, не мог я «Шанхай»[4] пропустить. «Шанхай» – лучшее средство от депрессии и головной боли, а они у меня частенько бывают. Возраст.

Баба-Яга

До Баби-Яги легко можно добраться пригородной электричкой, и от перрона она недалеко живет. А если маршруткой из центра, то минут сорок-пятьдесят, только это раза в два дороже по деньгам будет.

Баба-Яга верила в «прекрасное вне тела» и потому враждебно относилась к богатырям, что толклись, возле ее избушки. На заданные исключительно из вежливости вопросы герои отвечали формулой тройного требования «ты сначала накорми, напои, в баньке попарь, а после спрос держи».

Говорить нахлынувшему невесть откуда герою, что ее ветхое жилище не столовая, не странноприимный дом и не банно-оздоровительный комплекс было как-то неуместно, поэтому случалось по настроению: кого накормишь, а кого и в котел.

Голодные мужчины, принцессы одичавшие, дети из неблагополучных семей все к Бабе-Яге скатываются, у всех она под горой.

Сомнительное одиночество в чаще пришлось оставить.

Поселилась Баба-Яга в нашем пригороде, в частном секторе. Относительно давно, сразу после войны. Народу с разных мест тогда много приезжало, вот и она тоже.

Откуда она – не говорит. Но у нас многие не говорят, откуда они, и я не говорю. Тут своя традиция сложилась. Всем тогда трудно было.

Я до второго курса часто видел ее, как она в окружении стаи собак ходила на рынок торговать, кажется, козьим молоком. А потом перестал ее видеть.

И вот недавно один сказал, что Баба-Яга давно работает у них в институте, в учебной части. Коллеги про Бабу-Ягу говорят, что она настоящая ведьма – злая, но справедливая.

Желудев

Желудев и подельник его делали так: приходили на бульвар, чтобы будний день, тепло и народ, Желудев разваливался на скамейке, засовывал руки в карманы и, склонив голову, начинал наблюдать за деловыми двуногими. Вот развязывается шнурок у молодого человека с целеустремленным лицом, вот расстегивается сумочка у накрашенной фурии, а вот рвется шлейка и падает в грязь дорожная сумка приезжего, а если уцепиться было не за что, можно просто обрушить на прохожего злобный собачий лай. А пока люди приходили в себя, поправляли развязанное, открытое и испорченное, любезный подельник Желудева Михал Сергеич изымал из людей кошельки, телефоны, зажигалки и чего изымется. Работы было минут на сорок, после этого Желудев рвался домой читать книги, смотреть телевизор и раскладывать компьютерный пасьянс. Михал Сергеич тоже уходил куда-то. И так каждый день. Когда у Желудева было хорошее или страшно злобное настроение, кошельки из людей сами выпрыгивали, но такие настроения были не часты, обычно Желудев грустил или переживал.

А еще Желудев этим даром мог болезни лечить: родную тетю он вылечил от язвы двенадцатиперстной кишки, друга детства Фиму – от диабета. Все соседи его, родственники и крайне немногочисленные друзья чувствуют себя прекрасно. Только Коську, друга детства, он спасти не смог – его убили. Желудев по этому поводу переживал особенно свирепо, поэтому Коськина бабушка в свои девяносто семь лет ездит в магазины на велосипеде, лазит по деревьям за яблоками, перекапывает огород… И хотя ей это все страшно надоело и она очень хочет умереть, ничего не получается, даже простуды у нее не бывает.

Но Желудев тут бессилен, он лечит, как шнурки на ботинках развязывает, – только если глаз цепляется. И в самом деле, ну не душить же ему бабушку Коськи покойного.

А вообще, Желудев против человечества, он его ненавидит. Кстати, когда мы с Желудевым были в детском саду, он меня обижал и отбирал игрушки и теперь у него при виде меня просыпается чувство вины, а так как вижусь я с этой сволочью часто, то обладаю несокрушимым здоровьем и розовым румянцем.

Воробьишки

Случайно в нашем Ботаническом Саду тогда оказался и на пустую скамейку сел. Солнечно было и самшитом пахло, и я сидел, сжимая в руках рюкзачок, нюхал и щурился. А когда эти мужчины подошли к соседней, пустой скамейке, я ими сразу заинтересовался. Восемь их было, семерым под шестьдесят, а восьмому около 20-ти. Стали они кружком, молодой в центр круга крошек хлебных набросал, а потом один из стариков громко хлопнул в ладоши, остальные сказали «Аминь» и превратились в воробьев. Крупные красавцы воробьи стали жадно склевывать эти крошки, потом в песке купаться, а после и вовсе разлетелись. Волшебно это было, волшебно! Я в Ботанический Сад зачастил, и всегда, всегда они приходили. А однажды я с другом своим Димычем туда пришел. Сидим, ждем. Они, конечно же, пришли, но, увидев, что я не один, растерялись, потоптались и ушли, а тот, который в ладоши хлопает, очень сурово на меня посмотрел.

Месяц я после этого взгляда там не появлялся, стыдно было.

А один раз я сильно на работу опаздывал и решил через Сад дорогу срезать. Там они меня и ждали, все восьмеро.

– Неужели целый месяц сюда ходили! – ужаснулся я.

Стояли у меня на пути кучкой и смотрели, один из них шел мне навстречу и громко что-то говорил, а друзья сзади его подбадривали. И вот мы сошлись. На меня смотрел седой крепкий дед с монгольским лицом. «На японца похож», – мелькнуло в голове.

Старик прижал руку к сердцу и сказал:

– Вы должны нам помочь. Без вас все не так получается.

– Что не получается? – настороженно спрашиваю я.

– Мы не знаем, – беззащитно улыбнулся «японец», – сами не понимаем, причем здесь вы, и почему именно вы должны сидеть на садовой зеленой скамейке и удивленно на нас пялиться, теперь это часть нашего ритуала. Нас не пускают в воробьи без вас.

– Хе! Ну да? – потеплело мне.

– Давайте вы опять просто будете сидеть на соседней скамейке и с удивлением пялиться на нас.

– Ладно – застенчиво ответил я.

– Он согласился! – прокричал своим старик, те ответили радостным гулом и разошлись.

Приходим мы, как и раньше, порознь. Увидев меня, они улыбаются, машут руками, я отвечаю им кивками головы и улыбками, потом они становятся кружком и…

А если я занят, то так им и говорю:

– Собираемся тогда-то и тогда-то, а они кивают и усердно записывают назначенное мною время – не дай Бог забудут!

Простудиха

Вероятность подхватить в переполненном транспорте какое-нибудь воздушно-капельное заболевание – это не вероятность, а одна из вероятностей.

Простудиха, например, никогда не ездила в полных троллейбусах, даже в полуполных не ездила. Работать же невозможно! Ей было нужно с удобствами расположиться на сиденье у окна, присмотреться к пассажиру, почувствовать его, вступить с ним во внутренний монолог, а уж потом заразить, как водится.

Она была не из тех, кто вспархивает в едва открывшиеся двери рогатой машины на случайной остановке, самодовольно курлыкая: «Охххх, еле успела!». Таких Простудиха разила сама в первую очередь.

Нет, она тряслась на метро, потом на маршрутке, шла по зимней слякоте, брела к депо, чтобы сесть на конечной троллейбуса, усаживалась в «правильное» место и начинала свой путь, зорко присматривая клиента.

Сегодняшний рабочий день ей дал времени остановок пять поскучать, подумать. Мечты были традиционно зимние – о лете. О пиявках в лужах, о лягушачьем гомоне после летнего дождя, о клопах-вонючках, что сыпались с изможденной июльской сирени.

– Водитель, билет! Да, столько! Нет, мелких нет! Сами в такси и езжайте, а мне обязаны дать сдачу, – говорила девушка средней стройности со среднечерными плохо покрашенными волосами и подружкой такого же вида.

– Ага-ага… – начала настраиваться на девушку Простудиха.

Сели девушки в самом конце троллейбуса, но Простудиха все прекрасно слышала, а если хотела увидеть жертву, на то у нее зеркальце было. Очень даже невинный маневр – захотелось старушке на себя в зеркало посмотреть, на морщины свои благородные, а сама ррраз и на клиента сзади, чо он там…

– Я в шоке, просто в шоке! Какие они все-таки скоты! Пусть подкатится только завтра, я его просто убью.

– Ни завтра, ни послезавтра не убьешь, – оппонировала ей Простудиха. – Температура 38 и постельный режим.

– А я тебя предупреждала. А ты «не может быть! Не может быть!» – пищала ее подруга.

– Может! – соглашалась Простудиха, – сильные головные боли, слезящиеся глаза, и… – задумалась она.

– Ой, блин! Чуть не проехали! – всполошились девушки.

– Водитель, открой заднюю дверь! Дверь открой, гад! – просились на выход они.

– Да ну его! Давай с другой стороны выйдем, – сказала одна другой.

Они процокали мимо Простудихи. На одной из девичьих поп была нарисована кошачья попа.

– И… И понос! – возмущенно пыхнула пожеланием вслед хозяйке напопного кота.

– Ага-ага! – удовлетворенно сказала Простудница, наблюдая, как забегала одна из девица по остановке. Понос быстрого действия. Нечего на попах мурзиков разводить. Простудница была самозабвенная кошатница.

– Скажите, будьте любезны, этот транспорт на Пресню идет? – вопрошала водителя и пассажиров крайне интеллигентная старушка в сиреневой шляпке и желтом пальто.

– Ага-ага! – задумалась о старушке Простудница, – «Ах! В 60-е мы бегали в Политех слушать поэтов. И Женечка был такой эффектный, и Беллочка была молода», – видимо как-то так у вас, – размышляла о бабке Простудница. – Щас сбацаем тебе насморк и кашель, будешь в телефонную трубку сипеть: «Ах! Совершенно не понимаю, зачем меня понесло в город, я чувствовала же, что надо эту слякоть дома пересидеть, а теперь, голубчик, ты не представляешь в каком я плачевном состоянии!» – пообщалась с бабушкой Простудница.

– Всем привет! – сказал один.

– Садись не выступай, – сказал ему второй.

От них исходил аромат пьяного веселья и агрессии, они тыкали наперебой в окно троллейбуса, показывая друг другу «прикольных» пешеходов.

– Ах, какой материал пропадает – восхищалась Простудница.

– А все ей, фартовой Подзаборнице достанется, – завидовала старушка Простудница.

Обметав герпесом пару-тройку студентов, наградив давлением и частым сердцебиением с десяток пенсионеров, Простудница посмурнела. Общаться с людьми ей надоело.

– Господи! Как вся эта суета надоела, – печалилась Простудница. Вот у Подзаборниц! А у обморочниц работенка, мечта, а не работа!. Вышла только на балкон, старичка заприметила, бах его в обморок, а сама на кухню чаи гонять, а тут накатываешь километры, общаешься со всякими …. Э-х-х-х!

Всё, до конца не доеду. Домой! К чаю и кошкам. Я уж не молода, устаю быстро, начальство меня поймет.

Вот только… Напротив Простудницы уселась здоровенная тетя. Лицо пожилого шарпея, глазки лягушачьи и взгляд! Взгляд оскорбительный.

– Ну-с-с, Чемодан Тортиллович, что поиметь желаем – понос иль золотуху, – мысленно пристаривала себя к новому объекту Простудница. – Для начала головную боль, чтобы взгляд был страдающий, а не хамский, а потом ангина с осложнением.

– Да, да, дорогая и не спорьте. С таким лицом надо дома сидеть и даже к окну не подходить, дабы птичек, кошечек и других тварей божьих не волновать.

Но «чемодан» к проникновению болезни оказался глух.

– М-да, клиент пошел – чистый леопард, – задумчиво разглядывала тетку Простудница. Та отвечала обычным ненавистным взглядом.

– Таак, а если уши заложить? – спросила про себя тетку Простудница.

– Да-да, я так люблю больные ушки, они так смешно болят и гноятся, – соглашалась за тетку Простудница.

– Опять нет!

Шарпей продолжал громоздиться над Простудницей без изменений.

– Хм! Если бы я была юна и невинна, уже бы билась в истерике, а так скажу вам одно: Вы не мой клиент, – расслабилась и улыбнулась про себя Простудница.

– Ладно, удачи тебе, чудо неживой природы, – сказала опять же про себя «Шарпею» Простудница, вышла из троллейбуса и свалилась на тротуар.

– Где-то я ее видела, – вытягивая шею, рассматривала бухнувшуюся в обморок Простудницу Обморочница.

Где-то точно пересекались, – тяжело вращала мозгами она – Может, в школе?

– Ишь, «Шарпей»! Само чудо, – не могла успокоиться Обморочница.

Вероятность бухнуться в обморок возле дома – только одна из вероятностей. Можно, например, в троллейбусе или на троллейбусной остановке.

Яблоко

Когда пьяные солдаты в 1914 году стали ломиться в окна и двери лавки моего прапрадеда Гедалии, тот разобрал крышу лавки, посадил свою жену Хану и трех дочерей на спину и плюющимся огнем драконом перемахнул Днестр. Высадив женщин в Атаках, Гедалия вернулся в Могилев-Подольский, чтобы собрать кой-какие личные вещи и поджечь пару-тройку агрессоров.

Когда в 1916 году Днестр вышел из берегов и затопил дедов дом в Атаках, а семье пришлось спасаться на крыше дома посреди речного моря, тетя Циля серой цаплей таскала им рыбку и речных курочек.

Когда в 1918 году петлюровцы бегали за сестрой бабушки, огненной красоткой Малкой Ароновной по ее киевской квартире, она кошкой скакнула на потолок, чтобы обрушиться на негодяев огромным резным шкафом красного дерева с острейшими медными ручками.

Вот среди каких историй рос я! Я, бледно-желтое яблоко с двумя коричневыми родинками на шкурке. Яблоком хорошо лежать в маленьком заросшем дворике среди какой-нибудь антоновки или данешты и наблюдать, как муравьи пасут тлю на стебельках пионов, или как жуки за жужицами ухаживают, или как слизни плавно и быстро уносят свои тела в заросли помидорных грядок.

Дар быть яблоком был ни для чего и ни зачем.

В школе я однажды в сонной агонии закатился в парту, чтобы отоспаться, проснулся поздно, когда школа была уже закрыта, пришлось выбираться из школьного окна, рвать брюки, пачкать пиджак и выслушивать укоры от папы-мамы. С тех пор решил, что спать в школе надо человеком среди человеков.

А еще я мог яблоком завалиться спать прямо на земле летней ночью, и прекрасно высыпаться: ни холод, ни насекомые меня не беспокоили. Я мог стать идеальным туристом, геологом или на худой конец диверсантом, но мой яблочный бочок однажды больно куснул еж, и я стал бояться спать на земле.

С Гришей мы не росли в одном дворе, не ухаживали за одной девушкой, не пили водку на скамейке парковой аллеи. И встретились мы уже далеко-далеко от моего детства и юности.

Решение пошутить с ним пришло между четвертой и пятой кружкой глубокой ночью, холодной зимой, в московском общежитии.

Терять мне было нечего, надо было шутить.

Гриша печально смотрел на яблоко, которое появилось перед его глазами после моего исчезновения.

Он просто качался надо мной с глуповатой улыбкой, а потом сказал: «Ты смотри, как от тебя тараканы бегут – кучно, как буденовцы».

Став человеком, я увидел напротив маленького седоватого ворона.

– А чего такой некрупный? – спросил я.

– Зато жить буду долго, – прокаркал Гриша.

Но именно он сыграл главную роль в моей яблочной жизни. Знаете, бывает. Рррраз, и ты просветлен! Так вот Гриша мне сказал, что еж – хищник и не ест яблок, зато яблочный сок отпугивает паразитирующих насекомых: вшей, блох, клещей.

Представляете! Яблоко может отпугивать паразитов от ежа!

Пионерские сны

Проснулся Конский сам, без помощи родных и близких, не нуждались и они в его помощи. Лежа наблюдал в окно, как снег падает, и сон недавний переживал: Конский, кажется, с какими-то приятелями (их лиц он вспомнить не мог, да и неважно, а его самого тогда Саньком Педальным звали) ходит по городу и покупает в киосках Союзпечати значки на олимпийскую тему. А тут через стекло киоска (не того, что у вокзала, и не того, который возле школы, а другого, подальше) разглядел он значок исключительной красоты: со звездой, букетом и надписью на ленте: «9 мая». «А-а-а… – стонет Конский, Санек Педальный, от внутреннего восторга. – Б-е-р-у!» И взял! 29 копеек значок стоил.

Теперь лежит Конский, и восторг его переполняет. Хочется поделиться, крикнуть в пространство квартиры: «Ма-ам! Хочешь чего покажу?» Это он про значок. Но мамы рядом нет, есть враждебная его снам и восторгам жена и сын тоже враждебный. Они теперь в соседней комнате живут, отдельно от него. Сын в их комнату переехал, а его в «детскую» запёрли, «согласно теперешнему его развитию», как жена выразилась.

«Это даже лучше», – подумал Конский, и стало лучше. Он себе «детскую» оформил, как всегда мечтал. Коллекцию значков над кроватью повесил (когда был маленький, он ее в коробке, в шкафу держал, чтобы одноклассники не клянчили и не тырили), на дверь – дартс, на одну стену – Битлов (вырезка из «Ровесника»), на вторую – Kiss (футляр от пластинки, а пластинки отродясь не было).

Жена его последнее время смущала, особенно после сна про учительниц.

В том сне Лариса Витальевна (2–3 класс) его конфузила перед всем классом, а после другая учительница, Лариса Степановна (4 класс), громко и властно что-то трубила про несделанную или плохо сделанную математику. Подробностей Конский уже не помнил, только голос склочный, выражение лица свинское, а еще он перед всем классом стоял почти голый, со сна, в трусах и майке. И так ему от этого всего дурно стало, что он в воздух поднялся и медленно-медленно к форточке полетел. Он слышал, как ему вслед продолжают говорить глупости и как удивленно-осуждающе шумит класс.

«Да пошло оно всё!» – подумал Санька, и оно пошло. Из фортки он летел как ракета. Мелькнула даже мысль в милицию залететь и про Ларисок рассказать, а потом подумал: «Да ну их! Больше в школу ни ногой» – и проснулся.

Жена после этого сна, как профиль на монете, заиграла новыми гранями. То на одну Ларису похожа, то на другую, а то и вовсе на Ирину Константиновну (бедняжка молодой умерла), но это добрая учительница была, ее Конский вспоминал с симпатией. Про нее тоже сон был, но странный. Он подглядывает, как она переодевается, а она, вместо того чтобы кофточку снять, хватает себя за шикарную косу и р-р-р-раз – с себя волосы снимает. Ужас!

Сыну его, любимому сыну, был странен этот новый расслабленный и притихший папа. Взгляд отца стал какой-то птичий, шебутной.

Папа хвастался значками, монетками, разными уменьями – тем, что писал дальше всех в классе, и что горохом стрелялся и яйцами куриными бросался. В книгах сказано: радоваться такому отцу, но сын не радовался, а недоумевал.

Телефонный звонок (не сотовый).

– Простите, это квартира Александра Конского? (мужской решительный голос)

– Да, а кто его спрашивает? (женский решительный голос)

– Это Сергей Ильич, работник С. Н. А. Вы, вероятно, жена Александра Конского?

– Да, позвать его к аппарату?

– Нет-нет, я с вами хочу пообщаться.

– Пожалуйста, слушаю вас.

– У вас как? Все в порядке?

– Да! А что случилось? (крепчает женский голос)

– Мы очень уважаем Сашу, он человек работящий, но с ним что-то происходит. Охранник наш жалуется, что Саша с крыши самолетики пускал и ему язык показывал, он уже милицию собирался вызвать, как по инструкции, а Саша ему угрожал, что он тогда окна побьет и его маме скажет, что тот курит и картинки с голыми женщинами в столе держит, а у охранника мама строгая. Он Сашу боится и обязанности свои выполнять не может. Техперсонал тоже смущен поступками вашего мужа: рисунками женщин в туалете, приклеенными жвачками и…и… вот! Он еще кнопки в лифте поджигал. Елизавете Георгиевне, секретарше нашей, подсунул безумный рисунок с подписью «Лизка дура» – это, конечно, так, но он ей волосы пластилином и жеваной бумагой заплевал. Безобразие же! А эти постоянные щелбаны подчиненным! Позавчера шеф зашёл за отчетом в его кабинет, вылетел с воем и теперь лежит дома с больным сердцем, и все из-за Саши. (Все это время жена Конского охает в трубку и приговаривает «Боже мой, Боже мой»).

– Да, да, я вас понимаю. Он сейчас сам не свой. Мы тоже страдаем, – всхлипывает она.

– Руководство С. Н. А. дает Конскому месяц. Сейчас лето, пусть отдохнет, – говорит мужской голос в трубке (Конский с этого места подслушивает). Если он продолжит чудить, больше пусть даже не приходит. Охранник говорит, что не пустит, да и нам с его состоянием тяжело ужиться, так ему и передайте, только помягче, может, все наладится, он же ценный работник. Был.

– Поняла.

– До свидания (кладет трубку).

Жена тоже кладет трубку.

– Саша, поди сюда, – властно и скорбно призывает она Конского.

Конский приближается боком, лицо его печально.

– Что ты сделал с шефом? Он из-за тебя заболел.

– Ничего я ему не сделал, он первый начал, – колюче вступил Конский.

– Что у вас произошло? Вы поругались? Подрались? Ты его ударил?

– А чо он! Подкрался и давай орать! «Что это такое – что это такое! Чем ты тут занимаешься»? Рот раззявил, а я ему: «У!», а он: «Ой!», а я ему р-раз – и саечку за испуг.

– Что ты ему? – ошалело спросила жена.

– Саечку! – победно сказал Конский. – За испуг.

– Ты совсем сдурел! – скорбит жена.

– А пусть не выступает! – победно вторит Конский.

– Ага! А за что он на тебя кричал? А?

Конский заозирался.

– Ну! Я жду!

У Конского краснеют уши.

– Может, мне сына позвать, чтобы ты при нем все сказал.

Удар действует. Конский закрывает глаза и шепчет.

– Танчики рисовал.

Жена немеет и голову вытягивает, стараясь понять.

– Ну-у-у-у, войнушка, понимаешь. Курскую дугу рисовал. Наши танчики против фашистских.

Конский с тупой тоской наблюдал, как жена, милая жена, с косой, как у Ирины Константиновны, превращается в обеих Ларисок.

Скорее бы все кончилось, – томился Конский. И все кончилось.

С сумкой через плечо он беззаботно катится к маме.

«У-х-х-х, все кончилось, – думает он. – Прогнали меня Лариски. Да и фиг с ними, маме чего-нибудь совру.

В сумке коллекция значков и календариков (сын успел вынести). Сейчас к маме, поесть и в лес клопов-солдатиков собирать. Круто было бы жужелицу найти. Жаль, мало их сейчас. Главное – спички взять и в кеды переодеться», – сосредоточенно бормочет Конский.

Впереди месяц каникул. Или больше.

Коллеги

По улице, кроме нас двоих, меня и мужика, что шел чуть впереди, народу было достаточно. Все деловито сновали в разгар рабочего дня, перебегая из одного помещения в другое, глаза у всех были вытаращенные, лица целеустремленные и слегка онемевшие. Мы же, я и мужик чуть впереди, были другие и шли иначе. Он крупный, лысый с двумя огромными баулами со сломанными молниями (в таких в начале 90-х тряпье в Польшу возили), брел рассеяно и неторопливо, немного боком, и я так же, только не боком, а покачиваясь. Потом из баула выпал плюшевый комок, я поднял и окликнул лысого, он кивнул и побрел назад, а я ему навстречу с комком. У него, пока он ко мне брел, еще один комок выпал, но уже большой, а вокруг луж полно, я ему глаза расширил и снова кивнул, он понял и в ответ тоже расширил, голову в шею вжал, развернулся и за большим бросился (он в лужу упал).

Тут я подоспел, протянул ему то, что было у меня. Он взял у меня из рук комок, улыбнулся, кивнул и сделал небольшой книксен.

Я ему тоже улыбнулся и двинулся дальше и вдруг вслед услышал:

– Спасибо! Ушей у меня очень мало, лап много, но их все равно жалко. Надо упаковать мою одежду плотнее.

– Ого! Одежду? – спросил я.

Мы некуда не торопились, и пошли рядом.

– Ну, не одежду, а реквизит, я из цирка, – говорил дядя и топтался.

– В этой сумке бурый и гималайский медведи, а в этой полторы львицы и леопард, – кивал лысый пальцем.

Я посмотрел оторопело. Он это увидел, и продолжил объяснять.

– Я по цирковому ведомству, в цирковом училище преподаю, – плавно он это проговорил, со вкусом и достоинством.

– Веду практикум по дрессуре с крупными хищными животными.

– Бывает же такое! – сказал я.

– Штучная профессия! Штучная! Таких человеков, как я, по пальцам одной руки считать можно, не то, что этих! – указал головой в сторону снующих вокруг нас людей.

– Очень ответственное дело – дрессура, – завелся он, – Будущего дрессировщика надо, во-первых, не испугать, во-вторых, не обнадёживать излишне, мол, вот ты на меня строго посмотри, а я лапки подыму, и в-третьих, не пришибить, так как козлов в нашем деле, как и везде, достаточно. Кстати, это ж ответственность большая, так как мне решать, пускать студента на сцену или не пускать с животными дикими работать.

У меня много известных учеников. Очень известны братья Пахучие, например, которые тиграм всякие штуки засовывают в рот и на львах катаются. Вы их точно знаете. Сколько я их на себе носил, сколько рычал на них, чтобы людей из них сделать. Вона теперь как выступают! Даже на мусорных баках из афиш вываливаются. Больших мастеров делаем.

В советские времена к нам, хищникам, серьёзнее относились. Отдельно и специально клетку со мной в училище цирковая машина привозила еще с вечера. Я уже в ней сижу, и, как вы изволили выразиться, в одежде. И даже вечерний корм в шкуре принимаю, чтобы весь следующий день студентов тренировать… Все по-настоящему! Не как у этих, – опять бросил он в ряды офисменов. – А среди них дураков!!!!!!!!! Мне и ребра стеком ломали, был там такой садист. На занятии еще люди были, пришлось со сломанными ребрами работать!

– А что с этим потом было? Который вас по ребрам? Его выгнали? – спрашиваю.

– Сам ушел. Сначала на больничный, а после совсем. Устал, понимаешь лицо лечить. И ребра (дядька поднял палец и заулыбался).

– И зубы мне лечить приходилось, – грустил он. – А они у меня хорошие были, белозубые.

Мне себя афишировать нельзя, меня как бы совсем нет. Вот я того садюгу подстерг и морду ему набил, чтобы он более зверей не мучил, чтобы понял: сегодня ты котенка подверг истязаниям, а завтра папа кот из тебя весь дух вышибет. Животные, несмотря на зубы, когти и вес, очень беззащитные, от злодеев нужно избавляться.

Вот я, как Зорро, и бегаю. Если разоблачат – конец карьере. Это самая большая неприятность для меня. Это на утреннике актер в плюшевой шкуре перед детьми попрыгал, гонорар взял, и в буфет – радоваться. А я – человек тайна. Прихожу за зарплатой в училище, все смотрят и не понимают, кто я. Ведомость перечитывают, паспорт пересматривают – не понимают. Знает обо мне только один человек в училище. Кто? Тоже тайна! Хотя, чего таить, и у меня прокол по части разоблачения был.

– А что было? – наконец и я подаю голос.

– Тут всё одно к одному было, – начал он издалека. – Страна развалилась, а с ней и цирковая школа. В 90-е это было, всё валилось, никакой заинтересованности ни в чем. Перестали меня из цирка на машине возить. Никулин покойный говорил мне: прости меня, но не можем мы сейчас технику гонять, трудно нам, бензина нет, машин мало осталось. Умоляю, говорит, давай сам! Потерпи! Я сразу понял – амба! Так быть не должно. Но Юре улыбнулся и сказал, что ладно, потерпим если надо. Месяц все было нормально, и вот как-то прихожу в сарайчик (на заднем дворе училища сарайчик был, его специально для меня построили, у меня там все, что нужно было). Начал раздеваться, зарядочку небольшую сделал, чтобы в шкуре было удобнее. Порычал тихонечко для порядку. Вдруг чувствую – кто-то на меня смотрит (мы, хищники, очень чувствительные: на запах, на интуицию и на это вот, когда смотрят), презрительно так смотрит, чувствую. Я за сумки с реквизитом прыг, а там, понимаете, развалились два студента и студентка с клоунского отделения. Лежат, портвейн хлещут и на меня смотрят. Я не обиделся, что с них взять, молодость. Думал, уже объясниться, а тут смотрю – а они сумки распаковали, на шкуре медведя устроились, а девица, гада, еще себе мой хвостик тигриный на попу привесила. А пацаны под спины головы мои положили (медвежью и ягуарью), чтобы валяться удобней было. Я плакал. Унизили они меня, дело жизни и всю мою уникальную траекторию жизни. Поэтому я молча шкуру льва (они ее не тронули) надел и на них бросился: лапами их царапал, зубами кусал, думал, загрызу. Они еле вырвались, да и то, потому что я опомнился. Но все они потом с рваными ранами в больницу попали, а пацаны еще в реабилитационный центр в нервном состоянии. А клоунесса нет, женщины они вообще психически здоровей. Студенты утверждали, что их цирковой оборотень покусал. Родители требовали батюшку позвать и окропить помещение, жалобы писали на училище. Если бы не Юра Никулин и не его авторитет, не знаю, что бы было. Но то, что на меня бюджет нужно выделять, это он запомнил.