Текст книги "Медвежьи углы (СИ)"

Автор книги: Павел Журавель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Хозяин – барин, – легко согласилась гурия.

Белка

В книжке «Как правильно сажать смородину» я прочел, что куст крыжовника должен расти у забора, где солнце, а мой куст всю свою долгую жизнь рос в середине двора в тени яблок.

Выкопать неправильный куст было делом пяти минут, он мне не очень-то и нравился, и если и был чем знаменит, то своими колючками. А вот мама этого крыжовничного кактуса действительно была кустихой знаменитой, кстати, она тоже неправильно росла – в тени яблок в самой середине двора.

Но она абсолютно не волновалась, на ней было много ягод, а по утрам под ним устраивали свидание гном и белка.

Гном меня не очень-то интересовал. Подумаешь, маленький, худощавый, морщинистый взрослый.

У меня в Детском Саду таких было полно: маленьких и худощавых противных детей и морщинистых противных нянь. А он еще какой-то серый был, а белка была нормальной, рыжей, как на картинке. Цокала, дралась с воронами и бросала в меня орешки осенью.

Так вот, когда она приходила к гному, к ней можно было очень близко подойти, пока она паслась возле его ног.

Она долго возле гномьих ног гуляла, можно было даже заскучать. А когда я соскучивался, то бросался с воем за белкой, чтобы ее поближе рассмотреть-погладить, а она прыгала на дерево. Я стоял под деревом и смотрел на красивую рыжую белку и радовался, как она цокает и бросается в меня орешками. И гном тоже стоял и смотрел.

Белочкины орешки я подбирал и клал в карман, и гном тоже подбирал. А еще гном любил разглядывал мои синие резиновые сапожки с белыми рыбками. Тут я ему не мешал. А потом мы расходились по домам.

По утрам я часто уходил в Детский Сад, поэтому виделся с гномом и белкой редко, а когда пошел в школу, то совсем перестал.

Оказалось, что у нас нет солнечных мест возле забора, поэтому куст крыжовника пришлось сажать в центре двора в яблочной тени.

Шибенник

В детстве Шибенника[2] я боялся – мама за порог, на пару минут, ведро с помоями вылить, а мне уже страшно. Страшно даже когда он и не выглядывал из-за двери ведущей в коридор. А он выглядывал.

Помню, он голову высунет, и черными глазищами своими меня разглядывает, а я стою у входных дверей, практически на пороге, зимой, босиком и ору: ма-ма, ма-ма, ма!

Страшно мне! Хотя он ничего такого не делал, просто меня разглядывал. Глядел, как я боюсь, как ради этого страха на порог босиком, зимой…

Когда я подрос, то сам стал его наблюдать: как Шибенник с котом Васькой дружит, а с кошкой Дуськой нет (с Васей он потом тоже поссорился, почему – не знаю), как белок в окно наблюдает, грустно так наблюдает, и сорок с галками тоже.

Все это помню, а лица Шибенника не помню абсолютно. Сейчас мне кажется, что были усы и бакенбарды, а раньше чего-то другое казалось. Вроде все детство он в доме околачивался, иногда несколько раз на дню его видел – не помню лица. Хотя, чего уж там, своего лица не помнишь.

Шибенник вещами в кладовке шуршал, по чердаку топтался, было уже не страшно. Только раз испугался: я Дуську за невнимание к себе мучил, а он шкаф качнул очень неожиданно, вот после этого страшно стало и стыдно.

Стыдно, что он подсмотрел, как я Дуську за лапки дергал и за хвост, а она плакала.

Шибенник жаб земляных под полом разводил, сверчка принес.

Последние двадцать лет мы не видимся с Шибенником, и лягушки все разбежались. Но знаю точно – здесь он. Запах свой в разных местах оставляет, и каждый раз это разные места. Вещи берет, а потом подбрасывает. В сад штуки всякие складывает.

Здесь он, здесь. Враг мой. Ничего он мне не даст забыть и маме моей тоже. А вот дедушке моему повезло: Шибенника в семью прадед привел осенью 49-го. Кажется, в Воложине дело было. Дедушка на тот момент был уже взрослый и ничего такого не боялся.

Кузнечная страна

Когда идёшь мимо дяди Васиного двора, то сразу видишь, что никакого двора нет, а есть джунгли, что простираются на все пять, да уже практически шесть соток – так всё разрослось. На этом клаптике земли буреломы и заросли страшные. В центре двора должен быть сарай из сосновых досок, но есть ли он там, проверить можно только с помощью огнемёта. Периметр участка охраняют особо колючие кусты малины: рослые, мощные. В их прочной волокнистой древесине вязнет топор и мачете (соседу-преподавателю студенты кубинцы привезли). Вокруг растет город. Плохо, лениво, но всё по плану – дома выше, деревьев меньше, только эти пять (почти шесть) соток вступили с повседневностью в противоречие. Нагло вступили, давно, и успешно. Наглость эту так и зовут в народе: «Двор Дяди Васи». Дядю Васю я хорошо помню: высокий, вечно пьяный старик, и под нос он себе чего-то напевал: бу-бу, бу-бу, бу-бу-бу-бу. Он сгорел вместе со своим маленьким домиком, а потом всё заросло.

А какие с его участка жуки-носороги выползают! А жуки-олени! Там, видимо, даже лисы живут, потому как окрестные собаки очень нервничают, а соседский спаниель даже туда экспедицию пробовал организовать, но быстро вернулся: глаза навыкате, шерсть всколоченная, уже два года со двора не выходит, характер стал отвратительный. То же самое стало с Богданом Лысым.

У него с Васиными зарослями один забор был, вот Лысый и решил в колонизатора поиграть – свой заборик бетонненький подвинуть, сотку-другую отхватить.

Откатился он быстренько с забором вместе. Практически под свой дом передвинул, а о событиях, этому предшествовавших, говорил громко и сумбурно – то ли его укусило там что-то сильно, когда он экспансию посредством забора проводил, то ли просто по мордасам отходило, он сам не понял, но кузнечиков видел размером со среднюю собаку. Как удачливый рыбак, показывал взмахами рук размеры кузнечиков и плакал. А еще про бабочек-грызунов рассказывал: у них место хоботков зубы и хари злобные.

– Не надо было лезть! – жестко отреагировал на размеры кузнечиков сосед с мачете (это у которого студенты кубинцы). Хватит вам того, что у вас рай за забором. Вася покойный еще при жизни хотел себе что-то такое устроить. Говорил мне, когда еще разговаривать мог: «Мне еще лет двадцать перекантоваться, а там смерть. В рай хочу, – говорил, – пить надоело».

– Козлина он! Я сожгу там всё! – неслось из красного от обиды Богданова черепа.

– Не-не! И не пытайтесь соваться. Мой Рудик, помните, сунулся, уже второй год под себя ходит, и шерсть клочьями из него лезет. Рай этот не для нас, тем более чужой. Расслабьтесь. Так же лучше. Вот продали бы этот участок, купил бы его какой-нибудь прохиндей, три этажа отгрохал, как это у них принято, машины бы все бензином провоняли, музыка дурная, громкая… а тут зелень, птицы, бабочки летают, – распинался сосед.

– Я на свою бетонку проволоки наверну, ток пущу, хрен у меня полетают, – бормотал Лысый.

Про то, что это рай, и про разговор я недавно узнал, а вот ключ от Васиного рая подобрал только я один, еще в юности.

Это случилось, когда настал мне возраст томиться и пить всякую гадость со сверстниками. Грустным и отверженным совершил я этот поступок и открытие – зашвырнул полупустую бутылку препротивного вишневого ликёра в кущи покойного Васи. Ночью, в пик душевного смятения, я и оказался в дядивасиных зарослях.

Ощущение было, что едешь по узенькой тропинке на велосипеде, и тропинка сама под тебя скатывается. Зайцем, вжав голову в плечи, скользнул я сквозь страшный малинник и еще какую-то гадость дикорастущую и оказался сидящим на древней поваленной яблоне среди кустов жасмина. Сидел я на этом бревне. Без времени сидел. В голове было пусто, а на душе тепло.

Двору дяди Васи нравился ликёр и десертные вина, а водку и портвейн он на дух не переносил. Вероятно, двору бы понравилось пиво, но пиво пить мне тогда еще не хотелось. Я заходил туда еще, и один заходил, и с Ленкой пару раз, и с Натой один.

Только соседям я про это ничего не сказал, чтобы Лысый чего не удумал, и тот, с мачете, не огорчился. Они ж с Васей, пока тот жив был, приятельствовали.

Пусть тайной для них останутся мои посещения и жасминовая полянка, и улыбающиеся во все зубы бабочки, и сверчок, размером и окрасом более всего похожим на собаку, что сидит на крыше сарая и поёт: «бу-бу, бу-бу, бу-бу-бу-бу».

Блудь

Блудь всегда начинал нырять в цветы ближе к вечеру. Зрелище это было пустое, хотя и красивое.

Тело кашалота с маленькими винипушьими задними лапками вылетало из вечернего воздуха и ныряло в разнотравье. Очень быстро тело в цветы ныряло, даже самые быстрые глаза могли только заднюю часть тела рассмотреть.

Смотреть на это успевали дети (кого в девять вечера не укладывали) и ночные сторожа (цветник Блудя и хозяйские огороды друг к другу примыкали).

Даже романтично получалось: сидишь у костерка, картошку охраняешь и за Блудем подглядываешь. Казалось бы, кранты цветам должны прийти от этих игр, однако цветы не мялись, не колыхались даже.

Пшыррррр – зашумело травой. Лапки мелькнули и канули, и снова из воздуха нечто выпрыгивало и пшырррр…

Земля эта всегда Блудя была, с ним даже Советская власть не справилась. Колхозники пытались там чего-то скосить или перекопать, но ничего у них не получалось.

Даже спеца, армянина из Баку вызвали, человека смелого, проверенного, настоящего советского агронома. Он вечерком папироску закурил и с товарищами, нукерами своими верными, к Блудю направился, прям к ныряющему, вечером, прям по его полюшку, своими ногами, а еще сказал: «Щас посмотрим, что это за птица».

А тут трах-бах! И видит он и приятели его, что на поле костер горит, мангал с бараниной дымится, а вокруг мангала девушки-красавицы хороводы водят.

Он – Вах! К девушкам этим бросился, даже тост начал придумывать витиеватый, как они там у себя в Баку умеют, и тут же во время тоста, бах и растаял. Друзья его опрометью с поля бросились, чуть ли не пешком в Баку рванули.

После к Блудю еще раз только человек сунулся. Ближний родич армянина того приезжал по законам гор мстить. На тракторе к Блудю ринулся, но практически сразу подорвался на авиационной мине. Может Блудь лютовал, а может наследие войны. У нас тут знаете, какие бои были! Родич еле-еле выжил после этого, и все успокоилось. Да и зачем из-за полгектара яриться, когда вокруг вон какие просторы.

Чего Блудем прозвали?

Это не мы, Блудом его еще баба Мотя обозвала, она старше всех. Говорила, такое раньше часто бывало, что людей что-то из дому уводило. В основном, молодых и красивых: юношей – девушки прекрасные, а девушек – мужчины в самом соку.

Между нашим околотком и Блудем вражды не было, он даже детям и пьяным позволял забредать в свои угодья, а днем там любой мог оказаться, и несчастных, что шутники на это поле заводили, он не трогал. Не злобствовал, в общем, за что среди наших уважение имел.

Опомнились все только, когда Блудьское поле – его еще «дурным полем» обзывали… как говорите? Ха-ха! Да и так обзывали, только шепотом – в общем, обнесли зеленым двухметровым забором поле Блудево, решили коттеджный поселок построить, как везде, в общем.

Только «ночную варту» нашему околотку оставили – скамейку, шалаш и цветник за шалашом – место, где огороды охранялись.

Там все и собрались.

Все мы там стояли, мужчины от 15 до пока ноги носят. Сели, кто успел, на скамейку, а остальные на земле расположились – лето было жаркое, прогревало хорошо – или стояли.

Никто не хотел начинать говорить о деле первым, трепались, многие долго не виделись… было, что обсудить, было.

Начал Коля. Коль в околотке полно, поэтому «Коля» – это приставка такая: есть Коля Будь Здоров, есть Коля Худой, есть Коля Мордастик. Разговор начал Коля Автобаза.

Он первым посмотрел на забор в упор и смачно на него харкнул. Вся толпа наблюдала, как плевок стекал с забора в траву.

– Да поджечь его и все! – сказал Витя Странный.

На Витю внимания не обращали даже голуби, но тут ситуация была наболевшая, реплика требовала реакции.

– Бетонный поставят, – в упор разглядывая свою «харкушку» на заборе, сказал Автобаза.

– Поставять, огого який! Такий поставять, шо кувалдою не визмэшь! – гремел палкой и словом дядя Вася Летний домик (Вась тоже достаточно было).

Учитель географии сказал, что тут нужен классовый подход…

– Спокойно, Буденовец! Знаем мы ваш классовый подход, до сих пор икаем, – это Коля Будь Здоров голос взял.

Все, понятное дело, затихли, разнимать готовились.

Географ на него только долго посмотрел и сказал своим самым ужасным голосом:

– Вон из класса!

Коля, хоть и не школьник давно, но решил не обострять.

– Да пусть строят! Сами потом нахекаются, – гыгыкнул он. – Наш Тюлень (Блудя за глаза так называли) им даст.

– И мы нахекаемся! Помните, что было в Товиловке? И где она сейчас, эта Товиловка? – гнул свое Географ, не снимая уничтожающего взгляда с Коли.

– И шо? Не побороли Синюю ногу? – очнувшись от дремы, спросил Дмитрий Леонтьевич. – Туда же МЧС приезжала, профессура со столицы.

Дмитрий Леонтьевич был старенький с очень плохой памятью и верой в прогресс, поэтому ему просто вежливо ответили – нет.

Истории с Томиловкой уже лет десять. Была в двух десятках километров от нас большая деревня, и у них в старой водонапорной башне Синяя нога жила. Жила, никого не трогала, топала по этой своей башне. Ее Синей ногой прозвали поэтому: топало что-то и синим отливало.

А после вот так же, как у нас: обнесли зеленым забором и башню разваляли, хотели то ли многоэтажку, то ли химсклад построить, а после передумали. Может, сами, а может, Нога подсказала. А потом она стала топать по всем тамошним хатам. Не вредит, младенцев не ворует, стариков не душит, а по домам шастает. Намекает на свое бедственное, бездомное положение. Томиловские года за два разбежались, не выдержали вторжения в частную жизнь.

Так вот, дальше собравшиеся речи всякие стали вести про законность и незаконность. Кто-то писать решил куда-то, у кого-то кум знает крупную шишку, а уж она… Кто-то предложил под Блудя пару огородов отдать, но кто ж отдаст…

Так бы все и продолжалось, да только из цветника, что рядом с шалашом, вдруг кааак зашумит и оттуда наш Блудь выныривает, и прямо на нас… Посмотрел на нас и-и-и-и … Какой он с головы? Ну ты спросил! Откуда ж мы знаем, это ж он на нас посмотрел!

В общем, в воздухе он много дольше обычного повисел и нырнул в сад ближайшего дома, а то дом был Игорька Седого. Тот руками заплёскал, к забору кинулся, а Блудь уже в другое место кинулся и за следующим забором исчез.

В общем, ультиматум нам выдвинул Блудь.

Говорит, буду как Нога.

Седой еще больше поседел от этого и сказал:

– Мирное решение нашей проблемы нам не подходит. Люди мои! Кто со мной? С ним оказался Богдан Лысый (то его двор был, следующий) и Географ, – местный радикал.

Ну и мы все поддержали, а чего делать: кто ж знает, чей двор будет следующий.

Сделали чего? Не волнуйся! Решили застройщику этому животное наше показать. Мы Блудем часто девок и городских пугали, а жиртреста этого коттеджного сам бог велел.

Взяли его за шкирданы и в цветочки блудевы пасанули, мол, пусть сам с ним договаривается.

Без крови все вышло и классового подхода.

Буржуин этот после встречи с Блудем, аж головой свой дурацкий забор протаранил, так торопился нам сказать, что про поселок он пошутил, а забор вокруг участка поставил из уважения.

А доски с забора нам потом очень в хозяйстве пригодились, дерево сегодня, сами знаете, кусается.

Чего спросил? Что Блудь зимой делает, в спячку впадает, или в снег ныряет?

Хм! Да не бывает на его поле зимы. Что «Ну да»! Да ну!

Так и есть – лето круглый год.

Откуда знаю? Так у нас же с его полем огород рядом.

Да какие там сказки! Блудь на этом поле всегда был, я его с детства там вижу. Вечером идешь с мамкой грядки поливать, а он там в цветы ныряет…

Фома

– Всё-таки сходи в «Канцтовары» за трафаретом, а то, что это такое! Почему я должен выслушивать от вашей Ларисы вот это вот всё. Хватит! На рупь и дуй в магазин, – папа раззадорился окончательно.

То есть, если сначала его пожелание мне трафарета носили скорее рекомендательный характер, то концу своей мысли он был от всего этого вне себя. Он разогнал себя, как велосипед с горки: с фазы «качусь аккуратно подтормаживаю педалями» до «педали уже не нужны, так качусь». Ни дура-училка Лариска, над которой папа с удовольствием смеялся, ни моя несчастная школа его не волновали. Вне себя он был от того, что я не взял ключ от дома и позвонил в дверь, а он спал сном ребенка после третьей смены и спал бы еще до вечера, и встал бы добрым, ласковым и лучезарным. Это моя дурацкая забывчивость лишила его радости ходить в хорошем настроении и жмуриться в окна, за которыми все серело бы и вечерело, а моя мама бы притащила ему блок сигарет, он бы еще покурил с удовольствием на веранде, а там газета «Советский спорт», программа «Время» и снова прекрасный сон.

Теперь он один стоит посреди этого нескончаемого дня, в окна бьет солнце и зимняя слякоть, сигарет нет, газеты нет. Господи, как всё это пережить! Вот, что он думал.

И всё это из-за него, пухлого, медлительного двоечника, который эгоист и постоянно все забывает.

И вот за эгоизм и всё такое я выставлен с рублем на улицу, проваливаясь и промокая, брел в далекий магазин канцтоваров. Было одиноко и неуютно, у меня ведь тоже были планы: отлично перекусить и, соловым от еды, завалиться с книжкой на диван часа на четыре, пока никто не трясет из меня слова про школу, дневник, домашнее задание. А тут…

Хрум-хрум, хрум-хрум – хрустит снег, тяжело-то как!

Хрум-хрум, хрум-хрум – качает меня от тоски, одиночества, и ноги…эти…мокрые!

Разбудил я его, понимаешь!

Дорога идёт мимо противной-препротивной школы, а вон возле школьного забора стоят школьные рубаки: Стуфик, Виня и Наркоман, они говорят и курят, курят и говорят. Им уютно в этой жизни: еще лет пять и можно в армию, или на завод, или еще куда. А я смешон, потому что нет в моей фигуре и походке четких планов на будущее, им весело от этого, а поэтому разговор с ними может быть неприятным. Трусоватый Виня и хилый Наркоман поостереглись бы со мною связываться, но могучий Стуфик… А поворачивать нельзя, только вперед, дыхание учащенное, рубль мнётся в кулаке…

Но тут!

– Огогого! Здрасссьте! – доносится сзади, это Он хрустит снегом и торопится вслед за мной.

– Фома! Шо ты такой раздетый? – несется оттуда же.

– Нормально, дядя Коля! Я быстро! – хрумает по снегу голос.

Я знаю – это Фома. На душе теплеет, Лицо улыбкой прирастает.

Фома прыжками двигается, идти не может, скользят босые ноги на снегу утоптанной дороги, вздрагивают на щиколотках ошмётки домашних шаровар, куртка распахнута, из-под куртки видна майка, на шее зачем-то шарф верблюжьей шерсти.

В ответ на мой кивок начинает быстро говорить.

– На почту, на почту бегу. Квитанцию заполнить. До-го-няй! – орет он мне.

– А то!!!! – ору я.

Теперь легче, можно и по снегу, можно и до канцтоваров, можно многое.

Это Фо-ма! Бодхисатва, Дарума, Дед Мороз, тридцать третий праведник, человек, живущий на углу двух улиц, где поле и вороны. Ему всё простят склочные уличные старушки, его не тронут уличные собаки и слабоумная из дома без номера и центрального отопления, что вечно сидит на пороге, не обложит его бранью, не увидит.

И милиция не приедет за зимним, полуголым, шумным Фомой, а будут сидеть в прокуренном участке и поглядывать на мрачные, кутающиеся фигурки в камере предварительного заключения.

И я знаю, что он ветром влетит в здание почты, схватит мерзкое, раздолбанное перо, окунёт его в чернильницу с мухами, и оно запишет ровным, жирным, фиолетовым, и почтовые тетки всё примут от него, хотя он заполнит все не так и не там.

Я, совсем веселый, шел мимо околошкольных героев, громко хмыкнул возле них, и подмигнул Стуфику. Он пожал плечами и слабо помахал мне рукой, остальные воспринимали меня молча. Ведь я ЗНАЛ ФОМУ.

Я мелся у Фомы в кильватере совсем недолго, но и этого хватило. И должно было хватить еще надолго.

Рыбак

Мужа ее уже года полтора не было (точнее, год и месяц), но она говорила «года полтора», чтобы не думали, что она считает дни с его смерти.

Она молоком торговала, к ней через болотистый луг надо было идти и через родник, в котором жили два ужа, а там уже ее дом недалеко был. Как звали ее, уже не помню, но было ей лет шестьдесят на вид, а мне тогда было определенно лет 11.

Мы с дядей Валерой жили в доме отдыха и ходили в деревню за молоком, мы как пришли к ней, я первым делом по дому стал бегать, но она мне запретила и на лавку возле входной двери посадила, мол, не пачкай тут, пришелец за молоком, а сама к корове пошла.

Я уж было скучать собрался, но тут из-под скамейки выполз самый настоящий сом и, переваливаясь, пополз к выходу, с порога скатился и к птичьей поилке рванул, гусей-уток растолкал, в кормушку с объедками заполз и начал там квокать.

Я рванулся к дяде Валере во двор чудом поделиться, вижу – он мне навстречу несется, на лице удивление и в сторону хоздвора тычет, за руку меня схватил и к клеткам с кроликами потащил, а там еще один сом, огромный такой, под клетками ползает, помет птичий подъедает.

Смотрели мы на сомьи похождения, вдруг слышим: клац-клац – это хозяйка из хлева вышла и дверь за собой закрыла.

– Ага! На сомиков смотрите. Это не мои, это мужа моего покойного сомики.

Он не рыбак был: придет с реки, ему рыбу станет жалко, он ее во дворе и выпускает.

– А как же она дышит? – спросил я ее.

– Не знаю, жалел он ее сильно, любил, можно сказать, только ее и любил, свинтус, царствие ему небесное.

– А дышит-то как? – спросил ошалевший дядя Валера.

– Кто ее знает, как-то он с ними договаривался.

– Ее много раньше по двору бродило, а сейчас только эти сомы и остались, свиньи остальных что ли пожрали, или украл кто. При муже моем не посмели бы такого, чтобы съесть или украсть. Он тихий был, но если чего не так, всем мог показать и где рак свистит, и где черти зимуют. Все знал, злодеюшка мой!

– Шо ты там смыкаешься, паразит, – заорала она на сома в поилке.

– Гляньте на него, всю птицу распугал. Люблю его, и он меня любит, ходит за мной, как собака, а тот, здоровый, што под кроликами, тот с гонором, самостоятельный, только на зиму в дом перебирается.

– То есть сомы при определенных условиях могут адаптироваться и жить на суше, – умозаключал вслух дядя Валера.

– А тут еще где-то краснопер Нахал ползает в навозе и устеры немного. Давно ползают, – тетя закрыла стеклянную банку с молоком пластмассовой крышкой и обтерла банку тряпицей.

– Нате, с вас два пятьдесят, – сказала.

– Вот, пожалуйста, – отдал деньги охреневший дядя Валера.

– А почему Нахал? – спросил я.

– Да дурной он какой-то! Это ему муж мой, царствие ему небесное, кличку дал, а шо он хотел сказать, не знаю, – ответила тетя.

– В следующий раз, если хотите, то в среду приходите, – добавила она.

Черешневый рыцарь

У Андрюхи была любовь – дерево черешни, что растет в соседском дворе. Это дерево всегда было прекрасно: поздней осенью оно посылала ему привет последними листьями, которые летели в лицо, зимой смотрело на него, как девушка с черно-белой фотографии; жужжащим пчелами, цветущим кустом по весне, и летом с ягодами и без.

Дерево было всегда в Андрюхиной жизни, с первых дней. Он наблюдал его, засыпая или просыпаясь в детской коляске, которую мама оставляла во дворе. Позже он подъезжал к этому месту на трех, а потом двухколесном велосипеде. Войдя в возраст, когда можно безопасно лазить по деревьям и заборам, он стал немедленно лазить в соседский двор на черешневое дерево. Андрюха вторгался в чужие владения, как господин. Лез и брал свое. Соседи, Дарья Иоанновна и Симеон Иоаннович, негодовали, а внучка их, Ленка, дура крючконосая, кидалась в него палками и обломками кирпичей, а в школе обзывала «дыбилом». Андрюха страдал. Соседи не знали, что он Господин и Валет Дамы Черешни, и он уходил. Он никогда в жизни не осквернял себя, забираясь на черешню с бидоном или кульком, никогда не набивал карманов. Приходил к черешне и уходил от нее, как и всякое живое существо на планете приходит в жизнь, и уходит из нее, – ни с чем и, по сути, ничего не меняя.

Только наряды Андрюха себе позволял менять: вечерним индейцем с индюшачьими перьями в волосах прокрадывался он в волосы дерева. Бах! Бах! Это войска ее Британского Королевского Величества бросаются обломками кирпичей и грязно ругаются. Отступаем, братья индейцы…

Можно еще было ковбоем или Робин Гудом. Но удачнее всего Андрюха варягом оделся. К хоккейной каске стрелы-присоски прикрепил – рога вроде бы. Меч деревянный и топор туристический за поясной ремень воткнул и в поход к черешне двинулся.

Ах! Видели бы вы, как бежали от варяга Андрюхи Иоаннович с Иоанновной, как визжала Ленка-дура, когда рогатый Господин Валет Андрюха спрыгнул с Дамы Черешни, а в руках у него меч и топор.

Хе-хе! – басил Андрюха, размахивая всеми руками.

– А-а-а-а! Семка, звони в дурдом с милицией! – голосила Иоанновна.

Это был триумф!

Годы… И еще годы. Черешня и соседи продолжали жить за забором. Была еще любовь. Ее звали…м-м-м-м каким-то женским именем. Желтые длинные волосы, синие глаза, запах и голос приятные. Ее голос шелестел, Андрюха раскачивался на ветру, тыкался носом в ее румяные щеки, она улыбалась. Но она не соседское дерево у собственного забора – ушла осенью; она улыбалась, а черешня сыпалась листьями-лоскутками.

Она ушла, а черешню закрыли от него мощным металлическим забором, а еще у Ленки-дуры завелся мужик – Колян, охранник. Агрессивный, грубый с пневматическим пистолетом на поясе.

Полгода Андрюха сидел дома – рисовал, читал исторические романы и перечитывал старые семейные письма и открытки.

А потом снова весна. И снова настроение чувствовать и нюхать ветры, и черешня зацвела новым цветом и, жужжа пчелами, бросилась атаковать его, Андрюху, запахами.

Андрюха оценил черешневы старания и стал готовится к посещению своей Дамы. В это, новое свое лето, он решился явиться к ней во всей красе. Подсказку ему дала дедова открытка, которую он нашел на чердаке. В ней дед поздравлял с Днем Октябрьской Революции Андрюхиного прадеда Саида. Открытка отправлялась далеко, куда-то в Казахстан, но вернулась, не найдя прадеда, домой.

Прадед был крымским татарином, это и навело Андрюху на мысль о новом переодевании. Воином Крымского ханства, храбрым и быстрым, предстанет он перед Ней. Штурмовать соседский забор было решено во всеоружии, с веревочной лестницей и коротким кочевничьим луком, ибо не ставят препятствий перед настоящей любовью и смешон пистолет перед настоящим луком.

– Хе-хе-хе, – как встарь басил татарский князь Андрюха Иоанычам!

– Сеемка, звони в дурку! – сипела Иоанновна, древнему своему Иоанычу.

Жизнь налаживалась!

Видец

Я был маленьким еще, стоял на улице возле своего дома, а они мимо шли: два рыцаря в черных латах, с закрытыми забралами, оружия в их руках не было, а на ногах были тапочки. Было что разглядывать, и я разглядывал. Шли рыцари бойко и почему-то без железного грюка. Один повыше, другой пониже. Трепались о чем-то.

– Отец и сын, – мелькнула мысль.

– О! Очевидец! Надо же, у нас! – удивленно воскликнул сын-рыцарь (это он про меня).

– Не факт, – сказал отец. – Может, так, видец.

Рыцарям я не удивлялся, они частенько мимо нашей улицы ходили. Привык к ним, только однажды маму спросил, почему они в тапочках. Мама, как всегда, была задумчива и пробормотала, что, видимо, они натерли ноги.

– Но эти рыцари всегда в них ходят, – возразил я.

– Ты о чем? Какие рыцари в тапочках? – с напором спросила мама.

Больше я ее не беспокоил, тем более, что мне неоднократно поступало предложение сходить провериться к психиатру.

Опять же недавно был случай. Мы в посадке гуляли, а на деревьях сидели полутораметровые черные совы, и мама их не видела и очень нервно реагировала, что их видел я. Она вслух размышляла, что это у меня – богатая фантазия или очень печальная болезнь. Она всем своим видом умоляла сказать ей, что ее сын фантазер. Я легко согласился.

Я еще до школы разобрался, что и кто видит.

А за Кошачьего духа черной линялой шерсти, что во дворе детского садика за беседкой жил, меня воспитательница наша, Эвелина Казимировна, в трусах и майке в раздевалке на час оставила, пока все остальные дневной сон совершали. Кстати, та воспиталка стихийной ведьмой оказалась, но это я лет через шесть понял, когда ее вновь повстречал. Стихийные ведьмы поражают душевностью и участием в делах ближнего, гадости делают из альтруизма. Они ради зла даже на самопожертвование готовы.

Вот и Эвелина Казимировна тоже. Так обрадовалась, встретив меня, что немедленно попыталась нас с Горелым и Петровым с перрона столкнуть под электричку – вместе с собой, конечно. Меня – понятно, я про Кошачьего духа и про вывески знал, а Горелый – тот вообще ни при чем был, мы на тренировку вместе ездили, а Петров, когда вырос, грабителем товарных вагонов оказался.

Но подвиг ведьма совершила, и скоро. Бегал по нашей местности в начале 90-х армянин, беженец из Баку. Врач был отличный, но в больницу его не брали, прописки у него не было, он так лечил, без больницы. Эвелина Казимировна пробралась к нему в дом под видом пациентки и вместе с собой спалила. Во какая героическая ведьма! Но ее не жалко, у нас таких еще много было.

А вот видеть разные вещи получалось только у меня и у Васи Пирятинова.

Ну еще Саша Рог знал, хотя он не видел многого, даже рожек своих замечательных не видел. Они кривенькие были, аккуратные, цвета слоновой кости и едва-едва выглядывали из его шикарной курчавой шевелюры.

А когда я его рожкам вслух позавидовал, Саша обиделся – думал, я обзываться пришел, не знал, что они на нем всегда растут и какие они красивые.

Вася Пирятинов гыгыкал по поводу Сашиных рожек частенько (тоже завидовал).

– От ты сотри, никто рогов не видит, он сам о них не знает, а девки при встрече с ним млеют и потеют, и малолетки женские тоже глазками зыр-зыр. Чувствуют, лярвы, чувствуют! А Санёк тупит и шарахается.

– Что чувствуют? – искал я откровенностей у Васи.

– Шо-Шо? Рога чувствуют! – жарко говорил Васька.

Хоть с рожками Саша был и незнаком, но эриний именно он мне показал.

– Видишь уродок в небе? Это эринии.

Руками Саша не показывал, только взглядом, опасался, что кто-то может быть рядом.

Удивительные, изящные дамы со скотскими лицами парили в воздухе.

– Над тем домом, где они кружатся, обязательно человек умрет, – прокомментировал их полет Саша.

– Дурня это всё, Рог. Они пока просто летают, а жрут людей только во время войн и эпидемий, – сказал Пирятинов. Он домой торопился, но, увидев нас, подошел. Хорошо быть среди тех, кто понимает, а нас, кажется, всего трое таких в нашей местности было.

– Сам ты Рог! – бесился Саша. – Что? В мирное время люди не умирают? Им нужно твоей войны ждать? Ну не сразу умирают, позже! Но болеют или плохо себя чувствуют точно. А если не умирают, сразу, то вероятно, плохо себя чувствуют.