Текст книги "Медвежьи углы (СИ)"

Автор книги: Павел Журавель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Павел Журавель Медвежьи углы

Мы – медведи

– Бачишь, шо робиться! – жаловался Виталик, – не можу нiяк у кiмнатi щілини заізолювати, от дитя й хворіє.

Тут их сын Макар начал так выть и капризничать, что я понял – пора идти.

Виталик виновато посмотрел на меня:

– Ще чаю? – безнадежно предложил он мне.

– Нет, уже пора. Мне Женьку скоро укладывать, – подыграл я Виталику. Понимал – им пора.

Мы с Женькой с радостью выпорхнули в сырую темную осень. Запахи, как телохранители, обступили нас во тьме и повели.

Наступило то самое благословенное время, когда поток возвращающихся с работы уже иссяк, а до начала плавного, нестройного кружения влюбленных и романтиков по вечернему городку было еще часа три. Мы с Женей это знали, поэтому быстро добежали до темного соснового леска и… нырнули в шкуры. Все-таки осенние ночи самые темные, поэтому побыть собой можно было подольше и не волнуясь, как летом и зимой. Но искушение перебежать дорогу, полную машин, в нашем четвероногом, мохнатом обличии пришлось побороть.

Брести человеками домой было не так уютно. Мы ёжились от холодного ветра, шмыгали носами и сплетничали о Виталике.

– Пап, а они и летом так жарко живут? – спросил Женька.

– Не, ну летом они могут плавать и в комнатной воде, а то и вообще в село, к реке двинуть.

– А почему они к морю не едут? – занудствовал Женя.

– А почему мы в леса и горы не уходим? – вредничал я.

– А правда, лучше быть просто людьми, тогда живешь себе и живешь, – рассуждал сын.

– По-разному, – уклонялся от прямого ответа я. Не хотелось впадать в крайности и травмировать ребенка.

В школе я очень страдал: меня часто обижали, называя толстяком, и на физре я не ловил успехов – бегал плохо, подтянуться нормально не мог, в футбол не гонял, поэтому мнения пацаны были обо мне невысокого.

А как им, придуркам юным, объяснишь, что я не такой, как все люди. А взрослым тем более не объяснишь и сыну не объяснишь, и себе не объяснишь.

Только вечерком вот так побегаешь по лесу, по деревьям полазишь, воздух понюхаешь и объяснять никому ничего не надо. Главное, чтобы лишних глаз не было.

Виталик с сыном родом из рыб, причем из тропических, холода очень боятся, а ведь живут в наших широтах издавна. Живут и мучаются.

Женя их тоже очень жалел, но с оттенком медвежьего превосходства, пришлось его пыл охладить.

Я ему про дядю рассказал, который с детства хотел служить в ВДВ, но отправили его в стройбат из-за плоскостопия, хотя был высок, могуч и собой красив.

– И у тебя плоскостопие может быть, – пугал я сына, – ведь у нас, медведей, стопа обычно плоская.

– А зачем же вы мне кроссовки с супинатором купили, а не те красивенькие! – парировал он.

– Круто! – ошизел я. У меня в детстве таких вопросов не возникало.

От ответа решил уйти.

– Кстати, а знаешь, у этого дяди, который в ВДВ не попал, была шкатулка для сигарет в виде осла. Ему на уши жмешь, а сигарета из попы появляется.

– Ого! А какого он был цвета? – спросил сын. Слава Богу, разговор я перевел.

– Сверху коричневого, а снизу бежевого.

– Ммм. – Женя задумался.

Остаток дороги шли молча. Женя нюхал воздух, а я переживал.

Про любовь дяди к ВДВ – был обман: медведю в людях тяжело, многие наши после армии из медведей выбывают.

Интересно, а как рыбы в армии устраиваются, – подумал я.

Надо будет у Виталика спросить, когда в следующий раз придем. Не он, так, может, отец или его брат там были.

Медведь

– Рад вас наблюдать и видеть. Давненько-давненько ваших не было видно, – сказано было доброжелательно и старообразно. Петрович любил такой стиль и манеру общения. Но все равно некоторое время привычно паниковал и соображал нервно, что сделать с собеседником и где он прокололся.

Собеседник его подплыл совершенно бесшумно на плоскодонке и был миленьким, щупленьким старичком.

Тэк-с! – соображал Петрович, как это дитя полей и огородов его узрело?

– Ага! Именно узрело, да это ж Неандертал! Щупленький, тонкокостный, с необыкновенно интеллигентным для человека лицом и удивительным зрением.

Петрович, перед тем как хвост распушить и когти выпустить, километров на пять берега просмотрел вверх и вниз – никого не было в округе, любого человека он бы сразу почувствовал, только не неандерталов. Что делать! Тупиковая ветвь!

– Здрасьте-здрасьте, – улыбнулся Петрович и окончательно озверел, то есть позволил себе полностью обрасти шерстью, а во рту появились клыки. Показывал рыбаку, что понял кто тот.

– А вы как тут бытуете? Не ловят Вас? – Петрович был рабочим человеком и интеллигентов не любил, а тут еще испугался было.

– Нет-нет, – заверил тот, – все тихо. Я бы тоже рассупонился, да боюсь рыбу распугать.

– По реке идти сейчас одно удовольствие, никаких человеков как вымерли все, – радовался старик.

– Хе! – крякнул Петрович, – тут за нами несколько банд идет, толпа молодежи на резиновых лодках, рыбаки и еще три байдарки.

– Байдарки ваши? – среагировал дед.

– Нет, чужие, мы их даже не видели, но чую – идут – подчеркнул интонацией Петрович.

– А мне ничего не почувствовалось. Помирать пора, – огорчился дед.

– Да, ладно вам, – смягчился Петрович.

Владимир Петрович был тертый медведь, его не проведешь, у него было прекрасное алиби для людей: человеческая жена из местных жителей, речь и манеры своего в доску парня и работа, на которой не дашь себе и другим расслабиться, а чтобы не сойти с ума – прекрасное хобби: туризм и рыбалка. Заподозрить его в нечеловечности было невозможно.

Турпоход на байдарках всегда был в одно и тоже время – первая половина августа, незадолго до открытия охотничьего сезон. Охотников еще нет, а местных жителей уже нет. Тут можно расслабиться и время от времени принимать свой обычный вид, ночью побродить по лесу, бурча и принюхиваясь, плавать по течению реки вверх вниз, а на берегу его сторожил Борька Пинчук – псоголовец по происхождению и походный приятель. Он редко превращался в животное во время похода надолго. Только однажды, лет десять назад, расслабился и дня три, без перерыва, бегал в зверином обличии, пугая грибников из окрестных сел. Пришлось потом с маршрута сойти. И не потому, что Петрович на работу опаздывал, а исключительно из-за конспирации: где это видано, чтобы по лесу гонял седой пес размером с теленка и насвистывал под свой собачий нос популярные мотивчики. Но пронесло тогда.

– А что ваша прекрасная спутница? – спросил рыбак.

Петрович прикрыл глаза и значительно покачал головой.

Для конспирации брали настоящего человека – тихую, мечтательную и ужасно застенчивую женщину Лилю.

Она с солнцем ложилась спать и с ним же вставала – прекрасно для таких ночных хищников, как Петрович с Борькой. И палатка у нее отдельная. Была тихая, как птичка, любила на дневках собирать грибы, ягоды, травы к чаю, но готовить Петрович ей не доверял, кто их, тихих, знает. Не ровен час – снотворное в котел, а проснешься в зоопарке или у кого-нибудь над камином, на полстены растянутый.

В их с Борей дела Лиля не лезла, на дневках часами гуляла в полях и лугах. Когда она возвращалась или просыпалась, они чувствовали и моментально обращались в человека.

– А все-таки жаль, что много людей на реке. Мне так долго времени нужно, чтобы в себя прийти, – не успокаивался рыбак.

Петрович снова стал человеком – седым и худощавым. Подошла Лиля и поздоровалась со старым рыбаком.

– Совсем перестал чувствовать, дорогой мой, – сокрушенно прошептал неандерталец Петровичу и отплыл восвояси.

Борька рыбалку не любил, потому гремел котелками и мисками, чего-то готовя. Петровичу было лениво лезть в дела готовки, потому он, спросив мастырки у деда, рыбачил верховодку и прислушивался к реке. Лиля, перестав быть тихой, упражнялась на дудочке, которую где-то раздобыла. Петрович подозревал жену, с которой Лиля дружила. Жена Петровича была музработником в бывшем доме пионеров и доступ к инструменту имела.

– Фью-фью, фью-фью-фью, – свистом помогал Петрович экзерсисам Лили, верховодка, понятное дело, от этого совсем не ловилась, но он рыбачил для конспирации, ему хотелось вынюхать, как далеко от них другие группы по реке.

Ночь грядет безлунная, хорошо бы полностью развоплотиться и побегать, – думал медведь Петрович.

Совсем стемнело, ужин был готов.

– Давайте на берегу поедим – предложил Боря.

– Ага, тоже хочет побегать, – замер Петрович и опять посмотрел вверх по реке.

– Даже если кто и поплывет, нас не увидят, – глядя вверх по течению сказала Лиля.

Петрович отвернулся и демонстративно зевнул. Борька веток в костер подкинул, Лиля залезла в палатку и продолжила тренировку – фью-фью, фью-фью-фью…

Владимир Петрович и Борька расслабились: вот уже час, как они выпивали и закусывали, костер дымился, грея чай. Расслабон был полный: Петрович оброс шерстью, выставив лапы к костру, Борька, лежа на боку, стучал хвостом о каремат, их уже не смущал свист дудочки из палатки. По реке пошел плеск весел и пение.

– О! пионеры поплыли, – Борька сказал.

– Совсем охренели, в ночи плавать, – бурчал Владимир Петрович.

– Ничего, сейчас за поворот заплывут и тю-тю, – успокоительно протявкал Борис.

– Эй, хозяин, мы к вам! – заорали с флагманской лодки.

– Фигули на рогули, – пробурчал Боря и потрусил за палатку в человека воплощаться.

Петрович расстроился – не то слово, зыркал на природу, на реку, всю в резиновых лодках, на палатку со свистящей Лилей.

– Ну щас я им! – свистел на молодежь Петрович.

Флагманская лодка подъехала к берегу, из нее вылез совсем молодой человек, улыбнулся дружелюбно и, сказав Петровичу: «Здрасьте, дядя», – бросился наверх, к ним в лагерь.

Владимир Петрович охренел малость и за ним двинулся.

Парень стоял у Лилиной палатки и перебирал копытами.

– Ага, кентаврос! Тебя еще не хватало, дурило ты парнокопытное, – прям ему врубил Петрович.

– Меня Федя зовут, – радостный кентавр тянул ему руку для пожатия. Так здорово! Вы! Мы! Музыка сбора!

– Ты, Федя, чего в таком виде гуляешь, а кроме грибов собирать мы ничего не собирались, – хрипел от злости Петрович.

– Да ну, – отмахнулся Федя, – никого ж нет вокруг.

– А можно рядом с Вами нашим лагерем стать? – попросил Федя.

– У вас тут берег высокий, луг заливной, музыка, свои…

Пока Петрович думал, что ему сказать: «Где ты тут своих увидел, скакун?» Или: «Можно-можно, только стань человеком, тут же кругом…»

Сзади послышался еще топот, Петрович увидел еще табунок Фединых приятелей, которые ржали и топотали.

– Быстро пришвартовались, – злился Петрович.

Боря тоже решил приструнить молодежь, а заодно и выпендриться, посему вышел во всей красе – огромным седым псом. Эффект удался, молодежь притихла.

– О! С нами в прошлом году тоже двое таких ходило, – кентавр махнул головой в сторону Бори. – Правда, они были поменьше, – добавил он.

– Мы без людей идем, – моргнул глазками кентавр, пытаясь успокоить Петровича.

– А мы с людьми, – значительно произнес Владимир Петрович, поэтому не расслабляемся, как некоторые.

– А как же! А где же! – затопотал человеколошадь.

– Не вижу! – топотал Федя дальше.

Клапан Лилиной палатки заерзал.

– Прячьтесь! – зашипел Владимир Петрович.

Федя непонимающе глянул на Петровича, но в тень скакнул, Борька нырнул в их общую палатку, один нерасслабленный и очеловеченный Петрович топорщился над лагерем. Он ждал, когда неуклюжая Лиля вывалится из палатки.

Надо ее заболтать, чтобы у этих парнокопытных время было убраться – соображал Петрович тему для разговора.

Молния расстегнулась, и из палатки вместо Лили вывалилось огромное двухметровое существо.

– Ой, мамочки! А Лиля где? – хренел Петрович.

– Владимир Петрович, вы не против, если я немного поиграю, – сказало существо плавным, Лилиным голосом.

– В смысле? – отупевал Петрович.

– На дудочке у костра поиграю, хорошо? – нависало существо над Петровичем, – Темнота вон какая.

– Лилька это чо, ты что ли? – задрав глаза, разглядывал древнюю морду Владимир Петрович.

– Я, если вы не против. Вы же с Борей тоже… и молодые люди…рыбаки опять же..

– А рыбаки что? – Петрович насторожился.

– Тритоны они, помните, лица у них отвислые были, – ответило существо по имени Лиля.

– Безобразие! – гаркнул очумело Петрович.

– Вы как в старые времена! Как будто ничего не было! И людей больше нет! И конспирации тоже нет! – громыхал он.

– Медведь Володя, окститесь! – воззвала бывшая Лиля.

– Ладно, чего-то шалею я от этого похода! Порядок на реке. Всем расслабиться! – скомандовал Медведь Владимир Петрович.

Затопотали молодые кентавры, ставя палатки, заплескались возле мыска тритоны, складывая удочки, большая седая собака вынырнула из темноты с охапкой дров и бросила их в огонь.

Огромный козлоногий Пан Лиля возле костра играл на дудке.

Медведь Петрович, развалившись на бревне у костра, с завистью наблюдал пана.

– Надо же двенадцать лет мне голову морочила! Ай да Лилька! А неандертал какой молодец! Вот это конспирация, вот у кого учиться надо! – сказал медведь псу.

– Не-не, она иногда фальшивит, – проговорил пес, думая о своем.

Про соседа

Дядя Вася Пирятинов жил на соседней улице. Наши дворы граничили, а потому мы были соседями. Еще во времена Советской власти все знали, что он волшебник, и дедушка его, дед Вася, тоже Пирятинов, был волшебник. Волшебство им через поколение передавалось и имя Вася тоже, поэтому все Васи Пирятиновы в их роду были волшебниками. Деда Васю я помню. Его, летчика, героя войны, майора в отставке, никогда не приглашали на встречу пионеров с ветеранами. Береглись, вдруг дед Вася какого-нибудь пионера заколдует, разбирайся после. Он, кстати, еще и беспартийным был, в партию тогда волшебников не брали. Опять же, если что-то с кем-то случалось: ногу подвернут на ровном месте, в глаз соринка попадет, просто недомогание (аллергии тогда еще не было), все валили на Деда Васю. А рассказов про то, как он черным котом, хромой собакой или мусорным вихрем домой возвращался, я в детстве много наслушался. Может, от этого, а может, от чего другого, но характер от всех этих пересудов у Пирятиновых портился еще с детства. Поэтому соседи, знакомые, сослуживцы – никто не мог понять, они добрые волшебники или злые.

Мой дедушка был коммунистом и верил, что Дед Вася Пирятинов – добрый волшебник, и вся наша семья с ними дружила, и я дружил. И со старым Васей дружил и с молодым. Старый Вася мне очень помогал от насморка. Регулярно я к нему от насморка бегал. Приду и говорю: «Дядя Вася, у меня…», тут он всегда перебивал и заканчивал за меня: «сопли прибрать надо». До сих пор помню, как мне неприятно было от этих слов, я на них всегда очень обижался. И дедушке уже не верил.

А он, пока я супился и расстраивался, корчил кислую рожу, делал пальцами «викторию»[1] и её по носу себе водил. И передо мной сразу вставала картина: бежит мой насморк по льду, лед ломается, и он падает в полынью и мгновенно исчезает. Так и было – уходил от него с совершенно чистым носом.

Несколько раз я к нему лечиться бегал, и недуг этот меня оставил. Теперь, как носом зашмыгаю, сразу представляю, как насморк в полынье тонет, и все сразу у меня проходит.

А Вася очень животных любил, и я тоже. Тритонов или головастиков в банку наловим и наблюдаем, как они там. Вообще-то он был не очень общительный парень. Оно и понятно – вокруг на тебя все с прищуром смотрят, волнуются, слова взвешивают.

Поэтому характер у Василиев Пирятиновых портился с малолетства. Только головастиками его и можно было на улицу выманить. А еще котятами, котятами даже больше. Вася любил котят. Он всех котят подбирал, всех-всех!

А чтобы они не росли, он их усыпляет. Посмотрит на котенка своей недовольной пирятинской физиономией – котенок мгновенно цепенеет, а чтобы он ожил, новый хозяин должен его в руки взять.

У Васи в «детской» ковер огромный над кроватью висел. Полковра значки занимали, а на второй половине котята были развешаны на коготках-крючечках.

Висели они у него рядами, голова к голове, и бахрома из хвостиков… Я ему котят подобранных много перетаскал.

Котов Вася хорошим людям раздавал. Сядет у окна и прохожих рассматривает. Как хорошего увидит, из дому выскакивает, за руку хватает и к ковру с котятами тащит. А прохожий, делать нечего, снимает котенка с ковра и за пазуху кладет, вздыхает. Хорошесть ему не позволяет от котенка отказаться, даже если дома ругать будут, а котенок в момент оживал, к телу жался и мурлыкать начинал, как тут не взять.

Про Васю тоже непонятно, добрый он волшебник или злой: вроде и котят любит, а насморк не лечит. А вот папа у Васи точно хороший человек – инженер в очках, Мишей зовут.

Как я был на том свете

Вот этот вот последний их поступок был совсем несправедливым. Последние три дня они только и делали, что злили меня. Все какие-то придирки, тяжелые взгляды, неуместные сравнения.

Накопилось! Устал! Обрыдло! Жить так я больше не мог, потому выбросился из окна. Да-да! Взял и выкинулся!

Заругали меня совсем, загнобили, запреследовали!

Разбился о мамины грядки лука и редиски, полежал немного и побежал в рай. Рай был в километрах полутора от места моей смерти. Я был уверен, что надо бежать в рай. Я ничего плохого не успел сделать (кражи черешни в соседских садах и плевание косточками в Ленку не в счет), а хорошего много: червяков спасал из луж, не давил лягушек, а мог, а когда кидал камни по кошкам и собакам, то всегда мимо.

Тук-тук! Дзинь-Дзинь!

– Драсте, Дарья Ивановна, извините за черешню. Я ее с сарая вашего ел.

– Шо! Яку черешню? А ту! Та нехай! На здоровье, вона ж усе одно погана, не солодка, та водяниста. Ешь-ешь, дитя!

Теперь Ленка.

– Ле-н-ка! Иди сю-у-у-да! – кричу я ей через забор.

– Да пошел ты! Кто в меня косточками пулял! – хватает веник Ленка и идет на меня.

– А я, между прочим, Леночка, умер! Вот попрощаться к тебе пришел, а ты тут с веником!

– Ага, как же! Но щас умрешь. Обеспечу! – двигается на меня огромная во все стороны Ленка.

– Эх-эх, а ведь я только к тебе, Лена, – шепчу я, – мне пора, прощай.

Я стал удаляться.

– Эй-эй, а ты родителям сказал! Куда пошел? Вернись? – затрепыхалась она.

– Найдут, узнают, обрадуются. Я ж в рай. – шепчу я.

– А куда идти, знаешь? Это далеко? – прыгает она.

– Да тут….за полем он. Только многие это не знают, – говорю.

– Класс! Можно тебя проводить? – спрашивает Ленка.

Вообще-то без знакомых там не так весело будет, а тут свой человек, соседка – подумалось мне. Но начать решил со строгости.

– Нет, так нельзя – качаю головой – тебе сначала умереть нужно.

– Не-е-е-ет, ты уж как-то сам – хихикает Ленка.

– Зря. Могла бы быть в раю прекрасной гурией – отвечаю ей.

– И что там делать? – настороженно спросила Ленка.

– Плясать и радоваться в ярких одеждах, а все тобой будут восхищаться, – ответил я.

– Гурия-гурия, злобная, как фурия! – пропела Ленка, отбивая такт веником по забору.

– Не сомневайся, там ты будешь такой, какой захочешь, это ж рай, – уверял я, – редкой красоты и ума будешь, и никто тебе больше слова не скажет.

– Ладно, гляну на твой рай. Но смотри, если обманешь!!!! – положила Ленка веник и двинулась ко мне.

– Давай-давай, – торопил ее я. – Давай, как я, из окна.

– Не-е-е, не хочу из окна, – закапризничала она.

– Ну, с забора, – даю дальше советы.

– Я не заберусь на забор, – говорит.

– А ты поставь табуретку к забору и…

– Отстань! – гневается она.

– Можно, конечно, из пистолета, – говорю.

– А что есть? – спрашивает.

– Нет.

– А чего предлагаешь!

– Я вообще забор предлагал!

– Давай отравлюсь! Есть отравленные вареники с вишней и творогом.

– Здорово! – восхищаюсь, – тащи и мне парочку с вишней, мне все равно уже не страшно.

Мы пошли в рай вдвоем.

– А где он? – еще раз спросила Ленка.

– Там, где-то за полем, – отвечаю, – я еще не был там ни разу, но он там.

– Ух ты, за полем! – радуется Ленка.

Прямо возле поля нас догнал Вовка на велике.

– Далеко? – шепнул он.

– В рай, за поле, только с нами нельзя, мы умерли, а ты живой, – выдала Ленка.

– Как умерли? – спросил Вовка и прислонился вместе с великом к вишне.

– Он из окна выпал, – указала на меня Ленка.

– Не выпал, а выбросился. Меня родители мучили, – поправил Ленку я.

– А я вареники отравленные съела с вишней и творогом, – договорила Лена.

– А ты-то чего? – спросил Ленку, Вовка.

– А я там прекрасной фурией стану, и Оксанка Куринная Жопка околеет от зависти.

Вовка молча оттолкнулся от вишни, немного разогнал велосипед и, резко затормозив, рухнул плашмя, не слезая с велосипеда, на дорогу.

– Класс! Цирковой номер! – восхитились мы с Ленкой.

– Разбился насмерть. Поехали. – Только и сказал он.

– А ты чего? – спросила Ленка.

– Да мне все равно делать нечего, а дома дед выпивший.

Ленка хотела возразить, но я ее опередил.

– Давай, только с велика слазь, а то мы тебя не догоним.

Вовка ничего не ответил, с велосипеда не слез, но поехал медленно-медленно.

Уже в поле мы услышали сзади ругань и хруст. Какая-то тетка гналась за нашим общим приятелем Петрей. Он чего-то держал за пазухой и бежал как-то боком. Заметив нас, он нежно положил сверток и в несколько прыжков нас догнал. Тетка подобрала сверток, обозвала шпаной и пошла назад.

– Чо спер? – спросила Ленка.

– Яйца из-под курицы взял, думал себе цыпляток вывести – сказал Петря.

– Ничего не выйдет, они только под курицей появляются, – откликнулся с велосипеда Вовка.

– А ты про инкубатор слышал? – с вызовом спросил Петря.

– Слышал, – тем же тоном ответил Вовка, – А что у тебя есть?

– Будет! Я в «Юном технике» схему инкубатора нашел, его часа за полтора сделать можно.

– Полтора часа! Ха-ха! – злился тихоня Вова, – ты, главное, ко мне во двор за яйцами не сунься, у нас кур собака охраняет, она тебя быстро вычислит, да и я ноги поотрываю.

– У вас кур мало, а собака ваша меня любит. Тут тоже собака меня любит, – махнул Петря головой в сторону побега, – Там индюки, как собаки, гляньте, что с рукой и ногой сделали.

Места клевания выглядели впечатляюще, как будто молотком ударили.

– Ладно, идемте, – решительно прервал наше разглядывание Петря.

– Иди, – безразлично сказал Вова, – нам в другую сторону.

– Вы чо, не гулять идете? – Петря улыбался.

– Мы умерли и идем в рай – сказал я.

– Не хотите, чтобы я шел, пожалуйста, – обиделся Петря.

– Нет, серьёзно! Я из окна выбросился, а Ленка отравилась, Вовчик на велике разбился.

– А меня индюки смертельно покусали, – продолжил мою мысль Петря.

Лена и Вовчик воспротивились.

– Если бы мы тебе не сказали, что умерли, ты бы себе и дальше жил, – сказала Ленка.

– А чего делать? – ждал от нас подсказки Петря.

– Думай. Тебе жить! – торжественно произнесла Лена, и мы пошли в рай.

– Спокойно! – зазвенел Петря и вытащил из кармана горсть черешни.

– Дарьи Ивановны черешня-то? – спросил я.

– Ага! – кивнул Петря.

– Она ж невкусная – продолжил я.

– Ага, – еще печальнее кивнул он, скушал ягоду и пустил себе косточку в висок.

– Это чего? – усмехнулся Вовка.

– Трассирующая косточка с ядом, – объяснил Петря.

– Не, ну ты все испортишь! С тобой вообще дела нельзя иметь – ругалась Ленка.

– Тебе-то чего не хватает, жил бы себе и жил, кур воровал, – добавил Вовка.

– А мне без вас жить неинтересно стало, я от тоски умер, – задушевно плел Петря.

– А еще от чего? – нахальным голосом спросила Ленка.

– А еще от индюков. Ой-ёй-ёй-ёй-ёй, сссссс, больно-то как, – жалобился Петря.

В общем, все двинулись. Все равно от Петри не отделаешься.

В природе все было ярко и солнечно, иногда ветер поддувал, такой загробный – пшшш-ууууу. Деревья тоже скрипели не как всегда – скрип-ахх-скрип, а попечальнее – скрип-ахх.

И птицы молчали все, кроме стрижей, воробьев и сорок.

– Долго еще? – спросила Лена.

Я ничего не ответил – не знал. Был уверен, что рай уже близок, раз всё так в природе поменялось, и вел всех туда.

Рай появился в самый страшный момент – Вовчику в спицы заднего колеса попала проволока, и он упал вместе с велосипедом; на Ленку с дерева упал огромный паук, и она орала от ужаса; у Петри кончилась черешня, а мне в рот кислый жук залетел. Запахло непривычно, запахом, которым обычно не пахнет нигде. Загробной жизнью запахло.

Я и сам удивился, что мы так быстро здесь оказались.

Перед нами из земли торчала высоко-высоко райская земля, были видны только лапы сосен странного цвета на краю рая. Остров торчал прямо из земли, стены его были из глины и дерева, он высоко уходил в небо.

– Круто! – проговорил Вовчик, разглядывая нашу находку.

– И как туда….? – забегал вокруг острова Петря.

– Я так высоко не полезу! Я лучше домой пойду, чем так лазить! Пошли домой! – ругалась Лена.

– Ух ты! Что делать будем!? – шелестел я в восторге, не ожидая такого увидеть. Дико радовался, что к этой красоте друзей привел.

– Щас-щас, там еще посмотрю – бегал в разные стороны Петря.

– Щас-щас найдем, Вова, давай на велике туда сгоняем, там чего-то чернеется, – Петря показал в одну из сторон (лево, кажется).

– Да я сам. Я быстро! – ожил флегматичный Вова и, пробуксовывая в песке колесами, рванулся в сторону, где что-то чернелось.

Петря рванул в другую сторону, смотреть, что там.

Я двинулся навстречу Вовке, который быстро ехал мне навстречу.

– Там надо мной птица летела размером с теленка. Клюв! Клюв с твою голову – орал мне навстречу Вовка с блаженной улыбкой.

– Где! Где птица? – орал навстречу ему я.

– Да, там! На остров залетела! Ух, и здоровая! Розовенькая! Пузико, как у поросенка, голое! – восторгался обычно невозмутимый Вовчик.

– Пацаны, давай домой! Мне точно пора, завтра сюда с утра придём! – орал испуганный Ленкин голос. Его никто не слушал.

– Ты чего! Мы ж только пришли! – возмутился я.

– Там тополь и акация растет. Тык в тык с островом! Можно забраться. – прибежал, запыхавшись, Петря.

– Ура! Бежим туда! – заорал я.

– Бегом домой! – заорала Ленка.

– Иди сама домой, а нам туда! – крикнул Вовка.

На акацию сразу решили не лезть, а на тополь выдвинулись Вовка с Петрей. Я, как самый маленький, двинусь за ними. Ленка в рай лезть отказалась и требовала всем вести ее домой. Все смеялись.

Мелкий, хваткий Петря лез ловчее могучего Вовчика. Сыпались ветки хрупкого тополя, они ругались, я сидел на нижних ветках и ждал. Очень ждал!

Петря тоже чего-то увидел, сказал, что на бога похож, только рыжий сильно и улыбается, а Вовчик голоса невиданных птиц и животных слышал, а мне просто пахло другой жизнью.

И только Ленка внизу орала: «Мальчики, слазьте! Я все родителям вашим расскажу они милицию позовут!»

Но мы смеялись, лезть оставалось недолго.

– Ладно, елики-козелики, лезу за вами! – прокричала снизу Ленка.

Тополь ощутимо тряхнуло.

– Ого, сейчас он еще в землю уйдет, под такой-то тяжестью, – беспокоился я.

– Нормально-нормально, уже скоро, – пыхтел Вовчик.

Я набирал скорость, хватался за ломкие тополиные ветки и пер вверх, сзади, дрожа всем деревом, ползла Ленка.

Бах! Я ударился об задницу Петри.

– Чего тормозишь? – спрашиваю.

– Приехали. Слазь! – слышу охрипший голос Петри.

– Чего! – не понял я, но оглянулся. Потом еще и еще оглянулся. Острова не было. Тополь и акация стояли в чистом поле.

Слазили мы гурьбой, дрожа и наступая друг другу на руки. Ругались много.

Домой шли молча.

Вдруг, Ленка начала сокрушаться.

– Эххх! Охххх! А ведь совсем немного оставалось – вздыхала Ленка.

– Да, ладна гнать! Ты вообще скулила, домой хотела. Вот и доскулилась, радуйся, дура! – внезапно гаркнул Петря.

– Ты что, дурной? Ты что на меня кидаешься? – удивилась Лена.

Ворье! Шантрапа! – начинала обижаться Ленка, лицо покраснело из горла хрипы стали раздаваться, огромная лапа потянулась к Петре. Медленно потянулась: Лена размышляла, что с Петрей делать – просто ударить или малость в руке его поразминать.

Петря изготовился к прыжку, шансов против этой глыбы у нее не было, но был железный характер и уверенность, что это она во всем виновата.

Вовчик остановил велосипед и устроился в первом ряду, он был снова меланхоличен.

Я тоже грустил! Домой не хотелось, в рай не пустили. Я даже не видел чудных птиц, как некоторые. Пусть будет драка! Мне все равно! Лучше всех обиделся, лучше всех умер и ничего, совсем ничего не увидел!

Драка еще почти не началась, и я УСЛЫШАЛ! Услышал, как будто огромный змей по веткам верхушек деревьев ползет, легко и быстро переваливает необъятное тело с ветки на ветку, а в брюхе у него своя жизнь идет: существа какие-то кричат, ухают. Все это сразу навалилось, как волна морская схватила, перевернула и потянула в море ли, к берегу ли. То, что это оглушило остальных, я не заметил. Мы все стояли, вжав головы в плечи, Вовка даже велосипед бросил, и присел но было не страшно, было потрясающе. Следом за шумом выкатился мужик, правой рукой он держал кольцо, а левой придерживал веревку, которая уходила далеко вверх к верхушкам деревьев и выше. Этот человек был в синей спецовке, как у Виктора Александровича, нашего учителя по труду, он всеми силами удерживал веревку, упирался ногами в землю, но то, что было сверху, тащило его вперед, и он двигался вперед толчками и перебежками. А еще он ругался на непонятном языке, глаза на нас пучил, щеками дергал и ругался, а потом его вперед оттащило, и он исчез за деревьями.

– Ишь-ишь, раздухарился! – сквозь шум кричал ему вслед Петря, – Береги здоровье! – нахальничал он.

– Что он нам кричал? Это по-каковский он? – вопрошал я.

– Цыганский, еврейский, а может, грузинский, – разговаривал вслух Вовка. Он поднял велосипед.

– Шпионский, – добавила Ленка, и мы побежали вслед за шумом, чтобы еще чего-нибудь разглядеть, но догнать нам его не удалось.

Зверь на веревке с человеком рванулся сначала в одну сторону, в другую, а потом все исчезло.

Я всю дорогу домой молчал, переваривал. Молчали Ленка и Петря. Один Вовчик не мог успокоиться, он наворачивал круги вокруг нас на велике и говорил, говорил, говорил…

– А этих, с крыльями, видели!? – дурацким голосом спрашивал он.

– Видели-видели, и как оно двинулось видели, и как побежало, а этот, так вообще! – отвечал Вовчик себе от нашего имени.

Мы подходили к домам.

– Эх-х-х! Я поехал! – Вовчик рванул вперед и исчез в зелени улиц.

– Погуляем? – спросил Петря.

– Нет, домой пойду, мама скоро придет, – сказал я.

– А-а-а, ну пока, – сказал Петря и повернулся, чтобы идти.

– Покакаешь дома! – металлически встряла Ленка, напоминая, что война продолжается.

Петря тяжело взглянул на нее и двинулся домой.

– А-х-х-х! Вот бы рассказать кому, – мечталось Ленке.

– Подумают, что ты чокнулась. Нет, не надо. Пусть будет нашей тайной, – ответил я.

– Петря все равно разболтает, – аргументировала Ленка.

– А ему никто не поверит, – подыграл ей.

– Ха! Само собой. Такому-то козлу! – разрезвилась она.

Мы с Леной добрели до наших домов.

– Ну чего? Пошли ко мне вареники кушать, – предложила она.

– Давай лучше потом, – отнекнулся я.