Текст книги "Самый лучший комсомолец. Том седьмой (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Дед кивком отослал секретаря, и я спросил.

– Кстати о неграх – как погода в Нигерии?

Там уже много лет гражданская война идет, с миллионами погибших как в боевых действиях, так и от сопутствующего таким штукам голода. Жалко.

– Почти всё, – ответил дед. – За неделю, думаю, сепаратистов дожмут и объявят единую и неделимую Нигерию.

– Пионерлагерь обломится? – спросил я о главном.

– Не обломится, – покачал головой дед. – Неспокойно там и разруха.

– Куда не ткни, везде разруха и неспокойствие, – вздохнул я. – С людоедом дружишь?

– Бокасса? – хмыкнул Андропов. – Нам с готовящимися к коронации Императорами не по пути – уступили это чудо французам, они – представь – про гастрономические пристрастия Бокассы не знают, вон, на днях в Париж поедет, с президентом Помпиду лобызаться. Папочки с фотографиями и интервью с поварами уже готовы, на второй день визита выкатим. В Африке правители меняются часто и неожиданно, и ЦАР однажды придет к нам не за деньгами, а влиться в дружную семью социалистических народов.

Глава 13

Магадан встретил нас как положено – порывы ледяного ветра пытались сбить с ног и раздували полы пальто, вонзаясь мириадами невидимых осколков в неприкрытую шарфом часть лица. Этот же ветер заставил немного понервничать – на посадку удалось зайти только с третьей попытки. Даже не представляю, сколько седины поднял дедов пилот – а если бы Генсека угробил? Или у него наоборот – профессиональное хладнокровие и абсолютное спокойствие до самого последнего, фатального, момента?

Спускаясь по трапу – для разнообразия никаких камер, мы тут типа без предупреждения – думал о грустном: за последний год в СССР случились две воздушные катастрофы. Первая – «профессиональная», у военных, с тремя погибшими. Вторая – грустнее, упал пассажирский вертолет в Якутии, восемь человек, из них двое – дети. Грустно, но кто на полном серьезе будет учить ВСЕ аварии, учитывая, что части из них в условной Википедии нет, потому что засекречено или просто забыто? Тем не менее ощущаю легкую вину и оправдываюсь тем, что не знал, что меня занесет в СССР, иначе готовился бы гораздо лучше. С другой стороны – очень много в голове нашлось такого, о чем я даже и не подозревал. Хорошо быть разносторонне развитой личностью с широким кругозором.

Население Магадана в эти времена меньше ста тысяч человек. Да и в будущем не сильно-то оно изменится: сюда едут либо проштрафившиеся товарищи, либо корящая судьбу за такое распределение молодежь. Часть из них оседает, обзаводится семьями и надеется, что их детям с распределением повезет больше. Что поделать – жизнь штука несправедливая, а город Магадан для страны очень важен. Радуйтесь северным надбавкам товарищи, ведь могло быть хуже – можно распределится в жуткую глухомань со средним по стране окладом. Разве это лучше? Не распределять совсем? Ну это даже рассматривать не стоит – кто из Москвы и Ленинграда поедет в деревни? Вот то-то же!

– Здравствуйте, Михаил Петрович, – поприветствовал дед местного владыку, худого, высокого – выше деда, а он, вообще-то, на фоне Политбюро настоящий великан – мужика лет пятидесяти, одетого по погоде – в шубу, бобровую шапку и валенки.

Вот бы и мне шубу – минус 32 в воздухе, прямо зябко.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – сняв варежку, пожал мэр протянутую руку.

Пока дед здоровался с другими городскими шишками, Михаил Петрович поручкался со мной:

– В четвертый раз видимся, может того, насовсем к нам?

Хохотнув немудреной шутеечке, я ответил:

– Лучше и дальше с гастролями, а то надоем!

Трижды в Магадан ездил – один раз проездом, когда с Вилочкой по Колыме бродили (ах какие приятные воспоминания!), и два – гастролями: четыре концерта совокупно дал – на один все не влезут, поэтому в каждый приезд по две штуки. Это, в целом, вообще для большей части посещенных городов актуально – у меня концертный директор над душой с плотным гастрольным графиком не стоит, могу себе позволить.

– Он и так от меня на другой конец страны сбежал, – переключил внимание дед, приобняв меня за плечо.

Советские функционеры образцово-показательно заржали, и мы с дедом, Михаилом Петровичем и охраной погрузились в «Волгу», а остальные всосались в автобус марки «Газ». Низкое, вот-вот обещающее скрыться за домами северное солнышко освещало нам путь. Что ж, кооперативное движение докатилось и до Магадана, но город от этого сильно краше не стал. Как бы не силилась Советская власть сделать жизнь северян лучше, окрашивая дома в яркие краски и спуская сверху рекомендации (в местных реалиях приравнивается к приказу) по благоустройству общественных пространств ледовыми скульптурами. Север – он такой, и хорошо выглядят северные города только при малоэтажной – чудовищно нерациональной при местных температурах – застройке. Но когда я приезжал сюда летом, Магадан выглядел прямо хорошо. Особенно – в отсутствие монумента жертвам сталинских репрессий. Нет уж, свою православную страсть к покаянию оставьте в другой реальности.

По пути Михаил Петрович рассказывал нам о хозяйстве – город живет, город в целом процветает, известная доля проблем, конечно, есть, но их оперативно решают. За два предыдущих визита я посадил десяток человек, а остальных нечистых на руку от греха подальше «вытравили» местные, и теперь здесь в этом плане относительно чисто. Это по его словам, но я совершенно уверен: где-то в этих домах найдется притон курирующей воровство с приисков «малины». Эх, ладно, не в этот раз.

– У нас тут инициативу один товарищ проявил, – после доклада поведал Михаил Петрович. – На базе областного дома культуры кукольные спектакли проводят.

– Интересно, – оценил дед.

– Но ДК – один, и площадей там на всех не хватает, – развел руками «мэр», на всякий случай приняв виноватый вид.

– Можно я здание построю? – влез я. – У меня дома как раз проектик лежит архитектурный, под театр кукол – самое оно!

– На ходу подметки режет, – с улыбкой пожаловался на меня Андропов. – Товарищи жалуются – все строительные предприятия «группы А» ГДРовские, считай, на него одного пашут и пахать еще два года будут.

– Страна большая, кирпича много надо! – и не подумал я ощущать вину.

– Еще и нашим станками да запчастями помогает, – добавил дед.

– Социализм подразумевает дружескую выручку и «подтягивание» отстающих, – важно заметил я.

– В общем, Михаил Петрович, – свернул клоунаду Андропов. – До Москвы далеко, бюрократии много, все тресты на год вперед загружены – у нас курс на массовое улучшение жилищных условий и строительство спортивных сооружений взят, так что, как бы удивительно это не прозвучало, с вопросами, запросами и предложениями лучше к Сережке обращайтесь – он молодой, на подъем легкий, что нужно – сделает.

– Не я, а структуры «фонда»! – запротестовал я. – Восемь тысяч девятьсот два замечательнейших товарища по всей стране. Смотрите, Михаил Петрович, стоило Генсеком стать, и тут же единоначалие разводит.

Градоначальник очень так сдавленно и нервно хихикнул – а ну как САМ обидится? Обернувшись с переднего сиденья, дед отвесил мне символический щелбан, как бы продемонстрировав работающую вертикаль власти.

– Я вам сейчас номера напишу, Михаил Петрович, – я залез во внутренний карман за блокнотом и карандашиком. – По вопросам, которые надо решать «еще вчера» лучше все-таки в Москву звоните, а то меня найти может быть сложно. Вот этот номер мой домашний, доступен в основном по ночам. Это – студийный, там я бываю днем, но не каждый день. Это – номер рабочий, я в кабинете по вторникам и четвергам бываю, с двух до пяти. Блин! – хлопнул себя по лбу, оторвал и скомкал листочек, написав на следующем единственный номер. – Вот это номер дежурного по моей охране, представитесь, и вам расскажут, где меня искать. Если там есть телефон – продиктуют номер.

– Спасибо, – поблагодарил Михаил Петрович, очень аккуратно убрав листочек во внутренний карман обнаружившегося под шубой пиджака.

«Клоун», – смеющимся взглядом приложил меня дед.

«Скучно», – так же невербально ответил я ему.

Ха, гигаидея! Домой вернусь и сразу начну воплощать ее в жизнь – глупо иметь такие возможности и не использовать их на максимум. Нет, дефициты от этого не исчезнут, как и другие мешающие Советским гражданам строить коммунизм неприятные вещи, но лично мне будет просто офигеть как приятно. Можно же что-то и для себя иногда делать, верно?

* * *

С утра дед выдал мне сорок минут личного времени и одно задание – сам он отправится в местное КГБ, слушать отчеты «опального» генерала Андрея Викторовича Федина. Я там не нужен – борьба с хищениями золота пока не моя проблема, и это несмотря на лично вскрытую ячейку контрабандистов. Несправедливо, но придется это терпеть. Позавтракав котлетами из оленины – так себе – я забрался в машину и отправился к фотоателье, проведать глухонемого порнографа.

На улице еще темно, и фонари освещают спешащих на работу пролетариев и их бредущих на учебу потомков. Вот и искомое ателье, уже открыто, и через светящуюся ветрину виден Лёня Вейцман – объективы за стойкой полирует.

Совершив пробежку по морозу, вошел в тепло. Лёня поднял на меня взгляд и совершенно неожиданно широко улыбнулся.

– Не обманул, – прожестикулировал он мне.

Вот она причина – не верил в Ткачевское слово.

– Не обманул, – кивнув, прожестикулировал я в ответ, подошел к стойке и спросил жестами. – Как тут у тебя дела?

Вместо ответа Лёня показал правую руку с обручальным кольцом.

– Поздравляю! – прожестикулировал я. – Порнографию снимаешь?

– Только жену и для себя, – скромно потупив глаза, признался он.

– Это личное дело, – хохотнув, прожестикулировал я. – В Одессу обратно хочешь?

– Очень, – кивнул он. – Холодно здесь.

– Закрывайся и иди собирай вещи, – выдал я ему ЦУ. – У тебя билет на вечерний рейс в Хабаровск. Оттуда в Москву и дальше – в Одессу.

– Спасибо, – просветлел он.

– Больше не нарушай законы Родины, – выдал я ему напоследок ценный наказ и поехал в упомянутый вчера «мэром» областной ДК, на базе которого проведу встречу со вчерашними выпускниками профильных милицейских училищ.

Немножко песен, немножко «тематических» анекдотов и много «базы»:

– Вы находитесь на передовой самой настоящей войны – войны с преступностью, которая, как известно – бич общества. Наши предшественники и учителя верили, что с наступлением коммунизма преступность отомрет как рудимент, но они были воодушевлены шагающим по планете семимильными шагами прогрессом. Сейчас он замедлился в ожидании технологического прорыва – такими для наших предков стали электричество и двигатели внутреннего сгорания. Для нас им станет ЭВМ, но коммунизм наступит еще нескоро, товарищи – это работа для многих поколений, а нам надлежит готовить для них почву. Главной проблемой преступности в наших краях я считаю подпольный институт так называемых «воров в законе». Среди Советских интеллигентов существует удивительный в своей нелепости метафорический культ поклонения живущим по так называемым «понятиям» людям. Надеюсь, все вы четко понимаете пагубность существования внутри государства параллельных официальным управленческих контуров. «Воры в законе» – это наш вариант организованной преступности, приносящий как материальный, так и нематериальный урон обществу. Например, насаждают презрение к так называемым «стукачам», что выходит за пределы мест лишения свободы. Вред от этого очевиден – гражданское общество возможно только тогда, когда каждый его член соблюдает законодательство и справедливо требует того же от других. Когда товарищ проникается вредными уголовными идеями, он стыдится слать сигналы – он ведь «не стукач». В итоге гражданское общество начинает сбоить. Первого января Министр Внутренних дел Николай Анисимович Щелоков подписал акт «О ликвидации криминального института 'Воров в законе»«. Суть его проста – так называемый 'вор» обязательно должен, используя жаргонизм, «объявлять» себя таковым. Механизм следующий: ставится камера, перед ней сажают вора и следователя. Следователь задает один-единственный вопрос: «Гражданин такой-то, являетесь ли вы так называемым 'вором в законе»?«. В случае, если гражданин это подтверждает, он получает десять лет 'одиночки». Если нет – лишается уважения других уголовников, потому что эти видео будут показывать по всем местам лишения свободы СССР. Начало кампании вызовет ответную реакцию – вплоть до бунтов, поэтому, товарищи, вышесказанное мной о том, что вы находитесь на передовой – не пустые слова…

* * *

Клеть с лязгом остановилась, ворота открылись, и мы вышли в тоннель. Полсотни метров матушки-землицы над головой немного давили, и каска от этого не спасала. По тоннелю разносился гул работающей техники и звуки бьющих по камню кирок. Не в этом туннеле – работы в нем в связи с приездом деда остановили, но шахтеры (вольнонаемные товарищи, зэков сюда не пускают) здесь имеются: вон они стоят, у стеночки, с подозрительно-чистыми лицами. Оно, конечно, не уголь здесь из недр выгрызают, а золото, но кожа через пару часов работы все равно покрывается пылью. Шахтер бывает чистым только во внерабочее время или перед «неожиданной» проверкой! Осмотревшись, я попытался представить, сколько труда сюда вложено и не смог. Просто поразительно, на что стали способны лысые обезьяны, когда осознали мир вокруг себя огромной строительной площадкой.

Дед с пожилым директором шахты – Иваном Матвеевичем, моим старым знакомым генералом Андреем Викторовичем Фединым, парочкой охранных «дядей» и телевизионной «тройкой» – оператор, осветитель, чувак с рекордером – вышли за мной следом.

Телевизионщики тут же принялись за дело, начав снимать стены тоннеля, тележку на рельсах и идущего к шахтерам деда. Я тем временем с любопытством крутил головой – никогда в шахте не был, интересно – и пытался ковырять пальцами кажущимися золотыми прожилки.

– Здесь все уже выработано, – не удержался от комментария усатый жилистый шахтер с продолговатым лицом и бритым подбородком.

– Просто интересно, – улыбнулся ему я. – А я вас на концерте видел, с ребенком и кудрявой дамой. Никитой вашего сына зовут, правильно?

– Ничего себе у тебя память! – восхитился он. – В прошлом году дело было, а ты до сих пор помнишь.

Тут к шахтерам подошел дед, помешав развить диалог, а я задумчиво посмотрел на усатого. А ведь прямо подходит! Профессионального актера с нужной мне фактурой в стране нет, а подтягивать зарубежных я не хочу. Вот этот товарищ подойдет идеально – у него очень правильная, отдающая социопатией рожа и предельно шахтерское телосложение. Дело осталось за малым – уговорить на радикальную смену жизненного уклада и в течение пары лет «прокачать» на актерских курсах повышенной интенсивности. Здесь может возникнуть проблема – на исполнителе главной роли будет держаться весь фильм, и товарищ может банально не потянуть. Ладно, найду еще троих, чтобы потом выбрать лучшего.

Дед немного поговорил на камеры с шахтерами, вручил им медали «за трудовое отличие», телевизионщики отправились немного поснимать глубины шахты, а Андропов поговорил с народом уже без камер, что заставило директора понервничать – вопросы задавались в основном о его компетентности. Вывод – Иван Матвеевич хороший мужик и профессионал, никаких претензий у персонала к нему нет. Когда мы засобирались обратно в клеть, я подошел к усатому:

– Извините, а как вас зовут?

– Матвей Федорович Грудинин, – ответил он.

– Матвей Федорович, хотите в кино сняться? – спросил я.

– Тю-ю, кто ж не хочет! – не подвел он и выразил сомнение. – Но я же не актер, я всю жизнь в шахте. А! – «догадался он». – Шахтера сыграть, киркой постучать на фоне?

– Нет, в главной роли, – покачал я головой. – У вас идеально подходящая внешность для фильма об американском нефтянике начала XX века. Да, вы не актер, но актерами никто не рождается. С шахты вам придется уволиться и переехать в Москву всей семьей. Зарплату вам сохраним нынешнюю, но придется без выходных и отпусков два года учиться играть в кино. Потом мы снимем фильм с вами в главной роли, а дальше как захотите: или дальше снимайтесь, или сюда возвращайтесь.

– А мужики? – посмотрел он на свою бригаду.

– Могу взять вас всей бригадой, – пожал я плечами. – У вас по сценарию она все равно будет. Но вам, товарищ, – повернулся к упитанному шахтеру. – Придется посидеть на диете – в те времена шахтеры жили впроголодь и вкалывали четырнадцать часов в день.

Народ грохнул:

– А я тебе говорил, Виталя, что скоро рожа в забой не пролезет!

– А вам, товарищ, – обратился к другому. – Наоборот – придется набрать килограммов пятнадцать, будете играть бухгалтера Матвея Федоровича.

– Юрий Владимирович! – вклинился жалобный голос директора шахты. – Это же лучшая бригада! Да они стабильно полтора плана дают! Ни одной поломки за два года! Ни одного ЧП!

– Искусство требует жертв, Иван Матвеевич, – философски ответил дед. – Если без одной бригады шахта не тянет вполне щадящий план, значит работа на ней поставлена плохо. У вас же не такая шахта?

– Конечно нет! – поспешил заверить его директор. – Жалко просто.

– А вы не жалейте, Иван Матвеевич, – улыбнулся ему Андропов. – Радоваться за товарищей нужно – не на расстрел идут, а в кино сниматься, вся страна их увидит. У вас сейчас смена, товарищи? – спросил он шахтеров.

– У нас выходной, – ответил бригадир.

– Идемте тогда, – велел дед, мы погрузились в клеть и отравились на поверхность.

Позвонив из здания конторы, договорился за дальнейшую судьбу товарищей, временно с ними попрощался, и мы с дедом погрузились в вертолет, который отвез нас в Магадан.

Глава 14

Дед таскал меня за собой еще неделю, и я невольно начал задумываться – а так ли много у Генерального секретаря работы, если мы, в целом, нифига полезного за это время не сделали? Да, Андропов временами звонил в Москву, по утрам разбирал доставленные фельдъегерями отчеты, ставил на них печати…

– Смотри, эта – официальная, ставлю после подписания приказов, рекомендаций и прочего, – сидящий за столом в майке и трусах в цветочек деда Юра оставил на чистом листе оттиск. – Эта – для входящих документов. Смотри – «в архив». Третья – для документов, которые нужно отправить кому-то еще: «для направления». Четвертая – моя любимая, – ухмыльнулся и оставил оттиск: «Читал. Ю. Андропов».

– А народ потом гадай, что ты после чтения подумал! – заржал я.

– Правильно! – заржал и дед.

В целом неделя получилась замечательная: столько времени рядом с Андроповым я не проводил никогда и многому научился. Надеюсь, что он тоже что-нибудь полезное для себя извлек. Много говорили о Родине и мире, об истории, о сущности врага, обсуждали «текучку». Словом – эту неделю дедушка Юра подготовил специально для того, чтобы я немного посмотрел на его работу «изнутри». Понял, принял, стал лучше. Спасибо, товарищ Генеральный секретарь! И никакой иронии – я же, блин, получивший читы прол, и всё это «биг полиси» видел только издалека. Читай – наблюдал показываемый податному населению театр. Что тут сказать? В целом примерно так я себе «кухню» и представлял, только, кроме этого, приходится иногда заседать с Политбюро, проводить чудовищно нудные съезды и встречаться с иностранными коллегами. Так-то последнее я уже освоил на твердую пятерку – вон как мир перетряхнул, любо-дорого посмотреть! И моя теория о том, что Андропов передает мне Дальневосточные дела оказалась верной – во всех посещенных городах дед говорил начальникам то же, что и Михаилу Петровичу: я, мол, далеко, а внучек – вот он, к нему и обращайтесь. Работы прибавится, но я рад – у меня-то ограничителей почти никаких, а значит улучшать Родину в масштабах региона получится гораздо эффективнее.

Ну и разумеется я не забыл, что где-то там, в Хрущевске, сидит брошенный и никому ненужный Андрей Андреевич Вознесенский – позвонил ему из Магадана:

– Здравствуйте, Андрей Андреевич. Ради бога извините, что так получилось, я в Хрущевск через пять дней вернусь, дедушка, блин, вмешался, а я отказаться не могу – он мне уши надерет.

Выслушав мою «тараторку», поэт решил, что не обиделся:

– Доброе утро, Сергей. Ничего, я понимаю.

– Вас встретили? Разместили? Абонемент в рестораны выдали? – спросил я.

– Встретили. Разместили. Выдали, – по порядку ответил он.

«Абонемент» – это право на кормежку за счет заведения.

– Отлично! – порадовался я.

– С кем разговариваешь? – нарочито громко, чтобы слышал собеседник, спросил Андропов.

– С Андреем Андреевичем Вознесенским, – ответил я. – Поэтом.

– Знаю, что с поэтом, – громко «пробурчал» дед. – Вознесенский у нас такой один.

– Какой «такой»? – с любопытством спросил Андрей Андреевич.

У него весь страх выгорел еще когда товарищ Хрущев его за границу выгнать грозился, лично и при свидетелях.

– А тебе его стихи нравятся? – перевел я для Андропова.

– Нравятся, – подтвердил он.

– В позитивном смысле «такой», – перевел и для Вознесенского. – Бежать пора. Еще раз извините, что так вышло.

– Ты же не нарочно! – совсем другим тоном успокоил меня Андрей Андреевич и повесил трубку.

Еще по телеку показали сорокаминутное интервью с Ленноном за авторством канала BBC – нам его у них покупать пришлось, благо не дорого и того стоило, потому что я вообще не представляю, почему его в принципе пропустили в эфир. Жара пошла с самого начала:

– Сегодня в нашей студии вернувшийся из долгой поездки по Советскому Союзу Джон Уинстон Оно Леннон, – представил комфортно развалившегося в кресле гостя ведущий. – Добрый день, мистер Леннон.

Пожимая руку ведущему, певец сразу же «набросил»:

– Добрый день, Рональд. Скажи – почему BBC врет, рассказывая ужасы про русских?

Дальше было еще веселее:

– Британский шахтер со своей зарплатой в сто двадцать фунтов стерлингов может себе позволить 480 пинт пива. Русский шахтер, получая минимум пятьсот рублей, может себе позволить 5000 стандартных кружек пива – русские пользуются литрами, в одной кружке – половина литра. Это больше четырех тысяч пинт! И в это время нашим шахтерам рассказывают о том, насколько русские – нищие!

– Быть забастовкам, – предположил сидящий рядом со мной на диване дед.

– Кинут пролам кость, – кивнул я.

Какие тут нафиг революции? Революция возможна только когда жрать нечего.

Еще интересное:

– Меня даже пригласили на свадьбу. Илья, Юля, привет! – помахал Джон в камеру.

– Вам не приходило в голову, что это – инсценировка КГБ? – спросил ведущий.

– Судя по тому дерьму, которое британцам льет в уши BBC, в России нет никого, кто не работал бы на КГБ! – фыркнул Леннон. – Знаешь, что самое удивительное в русских, Рональд?

– Что? – без особого энтузиазма спросил ведущий.

– Через несколько минут они забывают, кто перед ними – суперзвезда, посол или кто-то из их верхушки, и общаются так, словно все выросли в одном районе! Когда на свадьбе я забылся и потрогал девушку одного из русских, он сразу же мне врезал, и ему было совершенно плевать на последствия!

– К вам применяли насилие, Джон? – оживился ведущий.

– И я применял его в ответ, – гоготнул Леннон. – Точно так же, как делал это в молодости. Может ты не знаешь, Рональд, но, когда во время пьянки в пабе кто-то тебя бьет, ты просто бьешь его в ответ, а потом вы вместе продолжаете весело проводить время. В тот момент я испытал просто потрясающее чувство ностальгии.

Про меня тоже было:

– Сергей – самый странный человек из всех, кого я знаю. С его беспрецедентными возможностями он мог бы делать все, что угодно, но он предпочитает жить в маленькой квартире на окраине России – в тамошних лесах даже не медведи водятся, а настоящие тигры! – а все заработанные творчеством деньги вкладывает в студийное оборудование, строительство мест для отдыха детей и жилых домов.

– И немножко в производство! – добавил я.

– «Немножко»! – гоготнул дед.

– Однако почему-то не все русские звезды делают так же, – заметил ведущий. – Например, виртуоз-виолончелист Ростропович предпочитает жить в Париже.

– Сергея это смешит, – кивнул Леннон. – Он рассказал мне о такой штуке, как «карго-культ». Это… – Джон объяснил значение термина. – Когда-то, во времена Российской Империи, русская знать предпочитала жить за границей, возвращаясь домой только за деньгами, и нынешние русские звезды им подражают.

Так этих гастарбайтеров, Джон!

– Да, я был далеко на Севере. Настолько далеко, что добираться туда пришлось на лодке и оленьей упряжке. Сидя у костра посреди тундры под северным сиянием, я испытал такой покой, который не способны подарить даже индийские места силы. Там – настоящее безвременье, и весь остальной мир со всеми его проблемами словно исчезает. Меня приняли в свое племя якуты – одни из представителей малых народов, населяющих Север России. Часть из них живет в городах, ничем не отличаясь от русских, а те, кто остался в тундре, пасут оленей. Принявшее меня племя, например, владеет огромным стадом. Это – чертовски выгодный бизнес, Рональд: мне показывали выписку с банковского счета, на нем было четыре с половиной миллиона. И с такими деньгами они живут так же, как их предки много веков назад, а государство совсем не стремится поступать с ними так же, как мы обошлись с индейцами. О якутах пишут книги, поют песни, рассказывают об их культуре в музеях и выделяют деньги из бюджета на изучение и сохранение их истории и культуры.

– Нет, лично познакомиться с мистером Андроповым мне не удалось, но я ведь простой музыкант, а он – Генеральный секретарь, что-то вроде президента.

– Не по рангу! – согласился я.

– Может потом, если на Орден Дружбы наработает, – предположил дед.

И, конечно, про Йоко и Амаану.

– Я считал, что Йоко любит меня таким, какой я есть, но она просто использовала меня, чтобы прославиться, манипулировала и угрожала убить себя! Она и сейчас это делает, но мое решение развестись не изменится. Больше всего я корю себя за то, что послушал ее и перестал видеться с сыном. Малыш, если ты видишь это, прости меня – папа был ужасным дураком, и я клянусь наверстать все упущенное время с тобой.

– Амаана – необыкновенная, – на лице Леннона появилась мечтательная улыбка. – Возможно впервые в своей жизни я встретил женщину, которая не играла со мной в «горячо-холодно», вместо этого испытывая мою силу духа. Когда мы ехали к ее племени, нам пришлось заночевать в снежной норе. Я понимаю, о чем все подумали, – хохотнул. – Но греть друг друга теплом тел нам не пришлось – она выросла в тундре и умеет выживать в самых жутких условиях, поэтому развела костер и при помощи ловушки поймала зайца. Раньше я никогда не видел, как красивая женщина одним движением сдирает шкуру с животного, и именно тогда понял, что по-настоящему влюбился.

– Вас привлекла жестокость? – попытался зацепиться ведущий.

– Меня привлекло отсутствие страха запачкать руки и испортить маникюр! – хохотнул Леннон.

– Самый опасный момент, – прокомментировал дед. – Не ночевка в поле, а промежуток между отъездом нашего «жука» и следующей встречей в Монте-Карло. Будь дело в гормонах, Леннон бы пришел в себя и открестился от Амааны. Хорошо, что она настолько крепко запала ему в душу. Майора дадим после свадьбы.

Через пару дней после показа интервью Англия натурально встала – заводы, шахты, доки погрузились в забастовки и требовали повышения зарплат. Само собой, не обошлось без стычек с полицией и банальных грабежей. Разгромили три полицейских участка, вызволяя своих задержанных товарищей, а работа Парламента оказалась парализованной – протестующие тупо заблокировали здание. Находящийся в должности меньше года премьер Эдвард Хит, само собой, обвинял коварную Советскую агентуру и призывал протестующих разойтись дальше пахать за гроши во славу Британской Короны. Ждем развития ситуации, а пока возвращаемся в милый сердцу Хрущевск, к не менее милым делам.

* * *

Сидя за столом в ресторане азиатской кухни, Андрей Андреевич Вознесенский заканчивал читать свежее, написанное в Хрущевске, стихотворение:

– Прости ему. Он до гроба

Одиночеством окружен.

Пошли ему, Бог, второго —

Такого, как я и как он.

– Круто! – оценил я. – Как назовете?

– «Песня Акына», – ответил он.

– Это хорошо, дружбонародно, – покивал я и спросил. – А вам нравится в телевизор ходить?

– А кому не нравится? – хохотнул Андрей Андреевич.

– Приглашаю вас на «Парный прогон» тогда, – улыбнулся я. – Поаукаемся через степь немножко.

– Поаукаемся, – кивнул он и спросил. – Может мне тоже стихи на музыку начать читать попробовать?

– Это не «чтение», а «читка», – поправил я. – Симбиоз чтения и пения. Нужно попадать в ноты и выстраивать как бы речевой поток. Можем попробовать, у вас, я слышал, очень хороший слух, а это половина дела.

Рэп-альбом Вознесенского, ну не ржака ли?

– Я вам бобину с мелодиями дам – у меня много. Называется «биты́», текст нужно писать так, чтобы слоги попадали в такт. Лучше всего подходят куплеты в 12, 16 или 20 строчек. Стандарт строчки – половина такта размерности четыре четверти. Но творчество под стандарт подгонять необязательно, можно и повыпендриваться – лишь бы на бит хорошо ложилось и речевой поток был гладенький: этому способствуют полисиллабические рифмы – у вас они получаются замечательно.

Поэт важно кивнул – любят они похвалу, тем более – заслуженную.

– Но это – после того как с оперой разберемся. Мы, как ни крути, наследники Мусоргского и Чайковского, должны хотя бы пытаться соответствовать. Я вашему предложению очень рад – сейчас «хип-хоп», так я назвал этот музыкальный жанр, практически моя монополия. В США пожаром лесным вспыхнул – мне пленки кустарные присылают, неграм очень нравится, они ритм, метафорически говоря, генетически чувствуют.

– Я уже начал, товарищи со студии твою мелодию наиграли, – порадовал Вознесенский новостью. – Романс, настоящий шлягер будет.

– Сейчас на студию поедем, – пообещал я. – Продемонстрируете и сразу передачу заснимем. Извините, позвоню пойду – надо зрителей собрать.

Выбравшись из-за стола, позвонил на студию. Комсомол обещали собрать через два часа – нормально, как раз успеем.

– Удобно у тебя тут, – признал Вознесенский, когда я вернулся за стол.

– Экосистема! – глубокомысленно ответил я. – Спасибо Партии – предоставляют средства производства. На заводы ходили?

– Конечно! – кивнул он. – У нас без встреч с рабочими коллективами никак – там вкусно кормят.

– Опасный путь, – хохотнул я. – Там ведь и наливают.

– Когда болеешь с похмелья, стихи писать не получается, – хохотнул Вознесенский в ответ. – Стараюсь лишнего себе не позволять – что это за поэт, если он стихов не пишет?

– Говно, а не поэт! – согласился я.

– Говно! – с удовольствием плюнул в злоупотребляющих коллег Андрей Андреевич и спросил. – А ты у нас, значит, сталинист?