Текст книги "В полдень за ней придут"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Если бы все это было так, мир перестал бы существовать очень быстро. К счастью, сенсация прожила не больше недели, будучи опровергнута комментарием некоего профессора то ли из Гарварда, то ли из Принстона.

И теперь… Если слова Бернала услышит майор Бржестовски, ничего (впрочем, как и Штейнбок) в физической химии не понимающий, но уже доведенный своим начальством до нервного расстройства в связи с неудачами в деле Эндрю Пенроуз… И если учесть, что для Джейдена, как и для его начальства, Рене Бернал и Эндрю Пенроуз – одно и то же создание Господа…

– Простите, уважаемый профессор, – невежливо прервал Штейнбок своего визави, выключил запись и нажатием кнопки под столешницей вызвал конвойного, – вы устали, и, к тому же, сейчас время ленча, который будет подан в ка… в отведенной вам комнате. Был раз с вами познакомиться.

– Сэр, – величественно сказал Бернал, поднимаясь и рефлекторным жестом приглаживая платье на широких бедрах, – мне тоже было приятно поговорить о своих исследованиях с человеком, интересующимся современной наукой. Надеюсь, мы с вами еще встретимся.

– О, безусловно, – пробормотал Штейнбок и протянул профессору руку.

Ладошка была женской, маленькой и теплой, пожатие – мужским, резким и довольно болезненным.

* * *

Они просмотрели запись сначала в обычном режиме, потом дважды – в ускоренном, один раз – в замедленном и, наконец, прослушали только звук, отключив изображение, чтобы не поддаваться магии визуального восприятия.

– Может, позовем Амистада, выслушаем и его мнение? – нейтральным голосом предложил Бржестовски. – Ты его вовсе игнорируешь, Йонатан, и…

– Ему это обидно, я понимаю, – кивнул Штейнбок. – Нет, Джейден, присутствие Амистада мне помешает. Ты же знаешь, какие у меня с ним отношения, что я думаю о его профессиональных качествах и… В конце концов, зачем меня сюда вызвали, хотел бы я знать!

– Хорошо-хорошо, – примирительно сказал майор. – Ты не проголодался?

Им принесли ужин, вкуса которого Штейнбок не почувствовал, а бедняга Бржестовски вообще к еде не притронулся, пил кофе чашку за чашкой и курил сигарету за сигаретой, не обращая внимания на возмущенные возгласы доктора. К полуночи у Штейнбока раскалывалась голова, он предложил майору сделать перерыв, поскольку оба уже плохо воспринимали не только то, что видели на экране и слышали из динамиков, но даже свет в кабинете казался мерцающим и если не потусторонним, то, во всяком случае, не очень естественным.

– Йонатан, – сказал неумолимый Бржестовски, – мы должны до утра прийти к однозначному выводу.

– При таком диагнозе не может быть однозначных выводов, – с трудом разлепляя губы, сказал Штейнбок.

– Ну хорошо, – Джейден ударил ребром ладони по столу, и хорошо, что он успел допить кофе, потому что от удара чашка опрокинулась на бок. – Мне нужна Эндрю Пенроуз. Мне не нужна Алиса Лидделл. Мне не нужен этот профессор, точнее, он мне не нужен сейчас. Его слова о холодном термояде могут иметь какое-то отношение к реальности, как ты думаешь?

Бржестовский задавал этот вопрос уже восемнадцатый раз, и в восемнадцатый раз доктор ответил:

– Понятия не имею. Пригласи специалиста по ядерной физике. Я могу дать только психиатрическое заключение.

– И по-твоему…

– Господи, Джейден, я уже который раз тебе говорю: в пределах своего психофизического поля эта субличность совершенно нормальна, но…

– Да-да, извини, я это уже записал, просто все так для меня необычно…

– Для меня тоже, – пробормотал Штейнбок. – Есть тут определенные отклонения от известных мне случаев расстройства множественной личности…

– Позволяющие говорить о том, что это симуляция? – с надеждой ухватился за его слова Джейден.

– Нет! – рявкнул Штейнбок, и в затылке у него будто колокол зазвенел. – Я тебе не арестант какой-нибудь, чтобы ты пытался поймать меня на каждом слове, черт тебя побери! Это не симуляция, посмотри хотя бы на результаты анализов! Ты видел, чтобы симулянт умел менять цвет глазной роговички и состав крови?

– Нет, – с готовностью согласился Джейден и потянулся к уже наполовину опорожненной бутылке виски.

– Ну хорошо, – сказал он, налив виски в высокий стакан, долив содовой, положив лед из морозилки, добавив специй из стоявшей на столе маленькой коробочки и выпив эту смесь чуть ли не одним глотком – Штейнбок, во всяком случае, не заметил, чтобы Джейден перевел дыхание, – ну хорошо, согласен, Пенроуз больна расстройством множественной личности. Почему никто не замечал этого раньше? И что теперь делать с этими… с философом и с девчонкой, которая может появиться опять…

"И пусть появится, – подумал Штейнбок. – Пусть появится Алиса Лидделл, я скучаю по ней, по ее ясным глазам, звонкому голосу и… не знаю, не знаю, не хочу знать, почему я не могу спокойно жить, когда она… где? Прячется в глубине подсознания Эндрю Пенроуз?"

– Что теперь? – повторил Бржестовски, поставил пустой стакан на стол и сложил руки на груди. Глаза у майора были воспаленными, он тоже практически не спал третьи сутки, и Штейнбоку только сейчас пришло в голову, что если для него проблема Эндрю Пенроуз имела, в принципе, академическое значение, то для майора от того, как именно и насколько быстро он эту проблему решит, зависела вся его дальнейшая карьера.

– Ты понимаешь, Йонатан, – продолжал майор, – что мне не нужна Алиса, не нужен Бернал, и мне все равно, как он себя чувствует в женском теле – я же вижу, тебя это интересует больше всего…

– Я вовсе не…

– Ну да, я видел, как ты на нее… на него… о Господи, на эту Пенроуз смотрел, когда она вещала басом…

– О чем ты говоришь?

– Неважно! Для меня сейчас все неважно, кроме одного: как вернуть на место личность этой женщины, потому что мне надо задать ей пару конкретных вопросов и получить конкретные ответы.

– А для меня, – сказал Штейнбок, – сейчас все неважно, кроме одного: разобраться, как это происходит. На самом деле там могут быть не три личности, включая основную, а двадцать шесть, как это было в случае Билли Миллигана, а может, и все пятьдесят! И являться они могут в любой последовательности, и для того, чтобы понять хотя бы, кто прячется в подсознании Эндрю Пенроуз, нужны многочасовые разговоры, и все равно не будет никаких гарантий…

Бржестовски помотал головой, посмотрел на доктора мутным (но вовсе не пьяным, он совершенно не был пьян в тот момент, хотя и выдул на глазах Штейнбока целую бутылку) взглядом и пробормотал:

– Если к полудню ты Эндрю Пенроуз не вернешь, мне придется…

Он не закончил фразу, и Штейнбок почувствовал холод под лопаткой.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – сказал майор. – Это уже не будет проблемой психиатрии, так что…

– Что ты собираешься делать в полдень? – резко спросил доктор, непроизвольно бросив взгляд на часы: два тридцать шесть. Ночь на субботу. Девять с половиной часов до полудня. Как хочется спать, Господи…

– Ничего, – повторил Бржестовски. – Разбирайся с ней до половины двенадцатого. Потом отправляйся писать свой психиатрический эпикриз, а я…

– А ты? – Штейнбок старался не выдавать своих чувств, но, похоже, был слишком взволнован, чтобы голос звучал ровно и по-академически сухо.

– Ничего, – в третий раз повторил майор.

– Послушай, – сказал Штейнбок. – Ты понимаешь, что эта женщина – медицинская загадка? Расстройство множественной личности не возникает вдруг, на пустом месте, ты это понимаешь?

– Стресс, – пожал плечами Джейден, – несколько лет она скрывалась неизвестно где, потом ее выследили… арест… ну, и дальше. Психика не выдержала…

– Глупости, – сказал Штейнбок и повторил для верности: – Глупости, Джейден. Личности не формируются за день-два или, тем более, за минуты стресса. Это длительный процесс, происходящий в подсознании. Может, врожденный. Никто не знает, понимаешь? Каждый такой случай нужно изучать клинически, выявить все без исключения субличности и фрагменты…

– Нет у нас времени, – перебил доктора Бржестовски. – Я тебе скажу, чтобы было понятнее. Дай тебе волю, ты с ней возился бы десять лет…

– Ну, десять, – вздохнул Штейнбок. – Впрочем, если перевести ее в нашу клинику…

– Вот именно! Клиника, анализы… Ты понимаешь, что мы имеем дело с научным работником, микробиологом, которая, как предполагается, несколько лет работала над модификациями биологического оружия для… скажем, для террористов Латинской Америки, это достаточно близко к истине? По агентурным данным…

– Которые ты мне, конечно, не покажешь…

– Которые к тебе не имеют никакого отношения, ей, этой Пенроуз, удалось синтезировать штамм… в общем, нам известно, что такая, скажем так, биологическая бомба уже готова и может быть использована в любое время. И в любом месте. Я не должен был тебе говорить и этого, ты понимаешь, что, если проболтаешься, я рискую своей…

– А уж как рискую я… – пробормотал Штейнбок.

– Ты понимаешь, насколько важно, чтобы она заговорила? Назвала бы – где, когда, кто… У меня нет времени ждать! Мне нужна Эндрю Пенроуз – не позднее нынешнего полудня, потому что… В общем, такой у меня срок. Точка. Если обычными, так сказать, конвенциональными способами мне не удастся получить от нее информацию…

– Конвенциональными? Ты имеешь в виду Женевскую конвенцию о правах военнопленных?

– Нет, при чем здесь… Она не военнопленная, учти, она предательница, террористка, юридические нормы здесь не действуют. И конвенций никаких.

– В Гуантанамо, – сказал Штейнбок, – все-таки придерживаются определенных правил.

– Мы тоже! Разница в том, что Гуантанамо – место известное, журналисты и правозащитники держат его под колпаком, а мы здесь…

– Ну да, – перебил доктор, – о вашем существовании никто не знает, и руки у вас развязаны.

– Не совсем, – сказал майор с сожалением. – Нет, не совсем. Бить, к примеру…

– Женщину?

– Послушай! Профессор… как его… Бернал – далеко не женщина, хотя, похоже, мужчина в возрасте, да…

– Не надо демагогии!

– Вот именно! – жестко сказал Бржестовски. – И ты тоже прекрати псевдонаучную истерику. Разве я не вижу, какое впечатление на тебя произвела эта девица Лидделл? Ах, я хочу к мамочке… На меня такие штучки не действуют, навидался.

– Что ты собираешься делать в полдень? – сухо спросил Штейнбок, поднимаясь и делая вид, что едва держится на ногах от усталости. На самом деле – можно это назвать открывшимся вторым дыханием, а можно просто выбросом адреналина – он чувствовал себя как никогда бодрым и готовым работать еще сутки, трое, неделю или всю оставшуюся жизнь.

– Я собираюсь, – так же сухо, будто они никогда не пили вместе и не были знакомы добрых десять лет, сказал майор, – применить психотропные препараты, развязывающие язык так же верно…

– Нет!

– Что значит – нет? – удивился майор. – Да. Если, конечно, ты не сможешь до полудня вернуть личность Пенроуз в ее собственное тело и доказать ей – как угодно, ты специалист, – что молчанием она только усугубляет…

– Ты не станешь! Ты понимаешь, что психотропные средства – любые! – запутают картину болезни до такой степени, что… Тут надо осторожно, слой за слоем, снимать одну субличность за другой…

– А тем временем в лаборатории, где работала Пенроуз, закончат собирать бомбу, которая… Нет, Йонатан. Пентотал натрия заставит ее говорить правду.

– Ты с ума сошел! Этот препарат уже тридцать лет не используется!

– В лечебных целях – возможно. Но в нашем деле иногда…

– Джейден!

– Мне нужна правда, и я ее получу. Если ты, конечно, не сможешь предъявить мне доктора Пенроуз, готовую к сотрудничеству со следствием.

– Девять часов! Она спит, а когда проснется, останется всего пять-шесть часов. Ты понимаешь, что…

– Да-да, тебе тоже поспать не мешает, ты совсем загнал себя, Йонатан.

– Обойдусь, – буркнул Штейнбок.

– Ну, тогда… – пожал плечами майор. – Попытайся. Она не спит, кстати.

– Откуда ты знаешь?

Бржестовски молча кивнул на экран компьютера. С того места, где стоял доктор, ему не видно было изображение, он обошел стол, встал за спиной майора и увидел на экране комнату, съемка велась из-под потолка, там висели камеры слежения, и одна из них показывала доктора Пенроуз, занимавшуюся среди ночи прыжками в высоту. Она подпрыгивала все выше, что-то при этом кричала (звука слышно не было – то ли камера его не передавала, что маловероятно, то ли майор выключил звук, чтобы не мешал разговору) и совершала руками круговые движения.

– Решила, видимо, что уже утро, и занялась физическими упражнениями, – ехидно произнес майор.

– Профессор Бернал вряд ли стал бы… – сказал Штейнбок.

– Ты хочешь сказать, что сейчас она…

– Скорее всего, это не профессор. И не Пенроуз. Я должен поговорить…

– Девять часов, – сказал майор. – Это твои девять часов. И ни минутой больше.

* * *

– Здравствуйте, – сказал Штейнбок, войдя в камеру и мгновенно отметив изменения, произошедшие с этой женщиной после их последнего разговора. Во-первых, взгляд – похоже, что радужка меняется в первую очередь или, во всяком случае, быстрее, чем прочие изменения, бросается в глаза. Эндрю Пенроуз смотрела на доктора взглядом человека, которому все в этом мире любопытно: почему стены светло-зеленые, почему кровать привинчена к полу, а телевизор выключен и пульта управления нет в помине, почему в комнате висит большой постер с изображением президента Буша и почему, наконец, вошедший в комнату тип в рубашке с расстегнутым воротом молчит, не зная, что сказать?

Штейнбок молчал, глядя в темные, почти черные глаза, скорее фиолетовые, похожие на цвет неба на границе земной атмосферы, в космосе он не был, конечно, но фотографий и фильмов насмотрелся, когда на пятом курсе сдавал курс экстремальной психиатрии. Конечно, это не был профессор Бернал – несколько морщин, возникших на лице женщины, совершенно сгладились, на подбородке появилась ямочка, уши… нет, не могли они вырасти так быстро, но доктору все равно казалось, что уши стали больше, а может (да, скорее всего) они просто оттопырились и стали похожи на локаторы.

Она стояла посреди комнаты, опустив руки, и смотрела на Штейнбока. Он прошел к единственному здесь стулу, осторожно сел, подтянув брюки, и сказал:

– Мое имя Йонатан Штейнбок, а ваше?

Она странно хихикнула, будто услышала непристойность, и произнесла высоким дискантом, совершенно не похожим ни на бас профессора, ни на мягкое сопрано Алисы, ни, скорее всего, на голос самой Эндрю Пенроуз, которого Штейнбок не слышал прежде, но представлял все-таки совсем иным:

– Ну, Тед меня зовут. Тедди.

– Тедди, – повторил доктор. – Тебе… тебе сколько лет?

– На прошлую пасху исполнилось десять, – она сделала несколько шагов назад и опустилась на кровать.

Час от часу не легче. Десятилетний мальчишка, наверняка гиперактивный, судя по тому, что он тут вытворял несколько минут назад, и, скорее всего, абсолютно непредсказуемый и своевольный – попробуй такому что-то объяснить или что-то у него узнать. Да и не имел Штейнбок никогда дел с десятилетними мальчишками с тех пор, как сам таким был, о чем сейчас мало что помнил, разве только, как с Джеком Саранго подкараулил однажды старую Марию Вальдец и так ее напугал своими воплями (а чего она их от своего дома гнала, когда они… что же они делали… он не помнил, но погнала она их крепко), что бедная женщина бежала по переулку, будто за ней гнались сто негров с ножами, негров, а не афроамериканцев, в дни его детства еще не поднялась эта безумная волна политкорректности, а если и поднялась уже, то мальчишки о ней и слыхом не слыхивали.

– А фамилия? – спросил Штейнбок. – Откуда ты родом?

– Фамилия? Диккенс.

Вот как. Лиддел. Бернал. Диккенс. Не Шварценмюллер какой-нибудь. Девушка, ставшая литературной героиней. Профессор, ставший символом пацифизма. Писатель, ставший классиком английской литературы. Что-то в этом было, какая-то система и, подумав, он мог бы, наверно, назвать хотя бы приблизительно, кем будет следующий… Не мог, у него не было времени над этим думать.

– Тед Диккенс, – повторил Штейнбок. – Отец твой случайно не писатель?

Почему отец? Почему не дядя? Почему он вообще задал этот вопрос? Если майор смотрел этот диалог (конечно, смотрел, какие могли быть сомнения?), он наверняка спрашивал себя, не глупо ли поступил, разрешив доктору потратить девять часов по собственному усмотрению.

– Писатель? – повторила… повторил… да, это был мальчишка, теперь Штейнбок видел. Это был мальчишка, несмотря на платье и на то, что было под платьем, вряд ли там за несколько минут могло что-то вырасти, и, черт возьми, неужели это странное обстоятельство нисколько Теда Диккенса не волновало, Йонатан в его возрасте так сильно интересовался кое-какими особенностями строения тела соседских девчонок, что, если бы вдруг у меня самого… Нет, при расстройстве множественной личности совершенно другие реакции, не нужно забывать об этом, доктор и не забывал, он всего лишь не успевал вовремя реагировать. Плохо. Для психиатра – плохо…

– А вообще-то да, – сказал мальчишка и принялся обеими руками подбрасывать и ловить что-то невидимое, камешек или мячик, перебрасывая с ладони на ладонь. – Вообще-то предок действительно… Пишет и пишет. Я так быстро не могу. Он мне вчера ка-ак дал по рукам, говорит, если ты будешь писать с такими ошибками, то… Вот, сэр, посмотрите, синяк какой.

Тед (Штейнбок должен был называть ее Тедом!) протянул правую руку тыльной стороной ладони вверх, и доктор действительно увидел темный кровоподтек, будто от резкого удара… скажем, тяжелой линейкой или чем там били непослушных детей в Англии первой половины девятнадцатого века?

Штейнбок мог поклясться, что, когда он вошел в комнату, кровоподтека на руке не было.

– Да, – сочувственно сказал он. – Болит?

– Уже нет, – произнес мальчишка с некоторым сожалением. – А ты кто, Йонатан? Тебя ко мне предок приставил? Вместо Джека?

– Джек – это…

– Подлая тварь! – воскликнул Тед. – Дворецкий. Дрянь. Шпион.

Дворецкий, ну конечно. Мальчишка наверняка был родом не из бедных кварталов. А может, действительно, сын Чарлза Диккенса, вот ведь сам говорит, что отец пишет много и быстро.

"Зачем он мне, – думал Штейнбок, – будь он хоть сыном великого писателя или даже самим великим писателем? Мне нужно, чтобы он ушел туда, откуда явился. Мне нужно, чтобы мальчишка ушел, и чтобы вернулась"…

Эндрю Пенроуз, с которой так жаждал пообщаться майор Бржестовски?

"Плевал я на Пенроуз, мне нужна Алиса Лидделл, девушка, которая… которую"…

Стоп, сказал себе Штейнбок. Стоп. Стоп. Не забудь – в твоем распоряжении девять часов. Нет, уже восемь с половиной. Как у Феллини.

– Тебе, наверно, хочется поиграть с ребятами, – сказал он, провоцируя в сознании Теда кризис, с которым мальчишке наверняка будет трудно справиться, и, возможно, этого окажется достаточно для того, чтобы он ушел. – И ты, наверно, очень недоволен тем, что тебя посадили в эту камеру, как малолетнего преступника.

– Не знаю… – протянул он, оглядываясь, будто впервые увидел, где находится. Руками он продолжал делать пассы, ловя и подбрасывая невидимые мячики. – Хочу, конечно. И еще хочу подложить Алисе ба-а-альшую свинью. Эта девчонка…

– Алисе? – насторожился доктор. – Ты имеешь в виду Алису Лидделл?

– Может, и Лидделл, – пожал плечами Тед. – Никогда не интересовался, какая фамилия у этой дуры.

= Ну-ну! – воскликнул Штейнбок, ощутив мгновенный укол неприязни, и почувствовал всю ее бессмысленность: Господи, разве и Тед, и Алиса, и еще Бернал, не говоря об Эндрю Пенроуз, не были на самом деле одним созданием, одним Божьим творением, и если доктор испытывал неприязнь к любому из них, разве это не обозначало его отношение ко всем сразу?

– Послушай, – сказал он, – ты в каком году родился?

– Не знаю, – буркнул мальчишка и перестал подбрасывать мячики или что там представлялось его воображению. Сложил руки на коленях, вцепившись пальцами в материал платья (совсем, как недавно – профессор Бернал!) и не видя в этом жесте ровно ничего для себя странного, уставился на Штейнбока своим пристальным, но, в общем, ничего не выражавшим, взглядом, и сказал: – А чего вы ко мне пристали, мистер? Спрашиваете и спрашиваете.

– Я просто…

– Родился я в тот год, когда лорд Карвайр ударил другого лорда… как его… Мидуэя, да… прямо в ухо, представляете, при всех, это ж надо, какой скандал вышел! Отец сто раз рассказывал. Как я что-то такое сделаю, а он мне в ухо… и говорит: "Ты такой уродился, потому что в год твоего рождения лорд Карвайр"… Ну и дальше…

Познания Штейнбока в британской истории не простирались дальше общих сведений, почерпнутых в учебнике для средней школы. Он и экзамена по истории не сдавал, выбрав в свое время биологию, химию и английский. В каком, черт возьми, году Карвайр побил Мидуэля? И были ли вообще в реальной действительности такие лорды в британском парламенте? В конце концов, любое воспоминание этого мальчишки могло быть лишь плодом его фантазии – при расстройстве множественной личности биографии создаются из собственных знаний о чем-то, о чем Штейнбок мог не иметь ни малейшего представления. Из романа того же Диккенса, например. Или из книги о творчестве Льюиса Кэрролла, которую Эндрю Пенроуз прочитала в дни своей университетской юности.

– Ты живешь-то где? – поинтересовался Штейнбок равнодушным тоном. – В деревне, наверно?

Раздразнить его. Пусть возмутится. Возможны два варианта: или он ответит, или вспылит, и если вспылит, то, вполне возможно, решит уйти, ну так пусть уходит, ни доктору, ни майору этот мальчишка не был нужен совершенно, а кто придет вместо него…

– Скажете тоже, – покровительственно сказал Тед. – Дувр, по-вашему, деревня?

Дувр, значит.

– Конечно, – насмешливо произнес Штейнбок. – Деревня и есть. По тебе видно. Сидишь тут, играешь в мячики…

– Это не мячики, – пробормотал Тед, поглядев на свои руки и опять не обратив внимания на платье и женские ладони. – Это лабриджи… ну… Хотите, я вам тоже сделаю?

Нет, спасибо. Штейнбок понятия не имел, что это такое лабриджи и из чего их обычно изготавливают. Может, из глины? Или чужих непродуманных мыслей?

– Обойдусь, – грубо сказал он. – Говорю же: типично деревенская забава. Приятели тебя наверняка так и называют "деревенщиной".

Тед, наконец, обиделся всерьез. Встал. Упер руки в бока (смешная была картина – платье задралось, стала видна упругая женская коленка, и грудь, как пишут в романах, вздымалась, высокая грудь, не мог же Тед этого не видеть!). Уставился на доктора грозным, по его мнению, взглядом. Уши оттопырились еще больше.

– Эй! – сказал он срывающимся дискантом. – Я вам кто? Я вас сюда звал, а?

– А я – тебя? – парировал Штейнбок. – Я тебя звал? Из твоей английской деревни под названием Дувр? Шел бы ты…

Мальчишка начал хватать ртом воздух. То ли от возмущения, то ли ему действительно стало трудно дышать. Не переборщить бы, – подумал доктор. Может ли так произойти, что никуда он не уйдет, но случится какой-нибудь приступ, тогда что…

А ведь глаза опять стали голубыми, – неожиданно понял Штейнбок. И уши будто кто-то прижал к голове ладонями. Неужели…

Тед, или кто там сейчас приходил на его место, продолжал громко дышать, но руки упали, повисли вдоль тела плетьми, во взгляде возникло узнавание, мелькнуло что-то и погасло, и когда он… она?… неожиданным легким и привычным движением поправил… поправила волосы, Штейнбок понял, что это уже не Тед, мальчишка ушел, все-таки обиделся и не пожелал больше разговаривать, и вместо него вернулась…

"Ну давай, – молил он, – скажи слово, не хочу говорить первым, могу сказать что-нибудь не то, что-нибудь, что помешает замещению и утверждению той субличности, которая"…

– Здравствуйте, – сказала Алиса и улыбнулась. Он узнал голос. Он узнал взгляд. Он увидел ее глаза. И только теперь почувствовал, в каком нервном напряжении находился все эти часы. Будто отпустило что-то. Будто воздух вышел из до предела надутого шара. Хорошо, что он сидел – иначе непременно упал бы, потому что ноги стали ватными.

– Здравствуй, – сказал он не своим голосом. Или своим? Ему казалось, что голос звучал неестественно, но со стороны все могло выглядеть иначе. – Ты все-таки вернулась?

Она должна сказать: "А я никуда и не уходила". Или "Я тут поспала немного". Так он, во всяком случае, чаще всего случается при расстройствах множественной личности. В промежутках между «воскресениями» субличность обычно или не существует вовсе, или погружается в сон с очень невнятными сновидениями. Те двое пациентов, с которыми Штейнбок имел дело в клинике Хьюстонского университета, прятали свои субличности в таких укромных местах подсознания, что даже сном это назвать было нельзя. Мария, например, девушка лет двадцати, одна из субличностей, проживавших в теле тридцатичетырехлетнего таксиста, осознавала себя лишь в те моменты, когда таксист засыпал и начинал громко храпеть. Через минуту храп неожиданно прерывался, мужчина открывал глаза, будто и не думал спать, и на мир начинала смотреть Мария, разбитная девица, успевавшая, пока таксист воображал, должно быть, что спит сном праведника, поболтать о тряпках с каждым, кто соглашался вести с ней беседу. Вообще-то она от каждого мужчины (врачи не были исключением) хотела большего, но в клинике ей ни разу не обломилось, естественно, хотя Штейнбок и понимал, что своим демонстративным невниманием к ее женским прелестям (Господи, женские прелести у мужика шести футов ростом!) ввергал Марию в стресс, от которого ему же ее потом и лечить. Как бы то ни было, Мария точно знала, что никуда из тела не уходит, и считала, что промежутки времени между ее пробуждениями равны нулю. Никто ее не разубеждал. Сам же таксист был уверен, что слишком много времени отдает сну, что это вредит работе (и правда – вредило) и семейной жизни (жена его бросила, но вовсе не оттого, что бедняга слишком много спал – была причина поважнее), но ничего со своей привычкой сделать не мог и в клинику попал, собственно, по той причине, что хотел излечиться от болезненной, по его мнению, сонливости. В психиатрическое отделение его направили терапевты, никаких признаков болезни не обнаружившие, но за единственный день пребывания таксиста в клинике познакомившиеся с шестью его личностями, каждая из которых была убеждена в собственной единственности и исключительности.

– Я вернулась, – сказала Алиса и улыбнулась такой ослепительной улыбкой, что в камере, как показалось Штейнбоку, вспыхнуло солнце, и наступил полдень. Вспомнив о полудне и о сроке, поставленном майором, он взял себя в руки и сказал:

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Но мне иногда приходится, – сказала она извиняющимся тоном. – Дядя Джон плохо себя чувствует, у него что-то с сердцем, ему нравится, когда я сижу с ним и читаю вслух. Тогда он забывает о болезни и задает такие вопросы…

Она поднялась с койки, подошла к Штейнбоку, и ему тоже пришлось встать, чтобы не смотреть на нее снизу вверх. Она стояла так близко, что он ощущал ее дыхание, видел ложбинку между грудей, и, как ему казалось, слышал ее мысли. Он не мог их перевести на язык слов, английский или любой другой, мысли ее были образами, которые он воспринимал, и поступал в тот момент не так, как должен был, а так, как этой девушке хотелось, чтобы он поступил. А может, все было наоборот, и никаких ее мыслей он, конечно, не слышал, а понимал лишь самого себя, и собственные желания приписывал также и Алисе, чтобы…

Чтобы не обвинять себя в том, что сделал.

Он протянул руку и погладил Алису по голове. Волосы были мягкими и рассыпались под пальцами, как песчинки на сухом пляже. Он протянул другую руку и положил ей на талию, будто собирался станцевать вальс. Талия была тонкой, упругой, он провел рукой по спине и наткнулся на бретельки от лифчика под грубой материей платья. Он посмотрел ей в голубые глаза и подумал о том, о чем никогда не решился бы сказать вслух.

"Да", – подумала она в ответ.

– Не уходи больше, – сказал Штейнбок.

– Я не могу оставаться надолго, – мягко произнесла Алиса, глядя ему в глаза. – Когда я уходила, дядя просил почитать ему "Пять недель на воздушном шаре", это новый французский роман.

– Жюля Верна, – механически произнес Штейнбок и прикоснулся губами к ее лбу.

Алиса отстранилась.

– Жюля Верна, – с некоторым удивлением произнесла она. – Вам здесь… вы знаете этого писателя? Я думала…

– Что? – спросил он. – Ты подумала, что в нашем мире другие писатели, другие дядюшки и вообще все другое, потому что…

– Потому что… – прошептала Алиса, прищурившись, будто их взгляды стали слишком острыми или яркими, и она не могла выдержать, но и отвести взгляд не могла тоже.

– Потому что, – продолжал Штейнбок, покрывая быстрыми поцелуями ее лоб и щеки, – твой мир совсем другой, ясный и простой, и ты всегда думала, что и наш должен быть таким, и тебе казалось, что здесь все неправильно, будто в той странной сказке про Белого кролика, Моржа, Плотника и Мартовского зайца, которую тебе рассказывал дядя Чарлз…

– Додо…

– Ископаемый Дронд. Если ты думаешь, что этот мир таков…

– Мне всегда казалось, что здесь что-то не так, – сказала она, чуть отстранившись и окинув доктора испытующим взглядом. – Лес этот странный. Люди, которые очень злились, когда я приходила, запирали меня в темной комнате и ждали, когда я уйду, и я уходила, потому что терпеть не могу темноты, даже ночью оставляю гореть хотя бы одну свечу или газовый светильник…

Она говорила, не останавливаясь, видимо, только для того, чтобы не дать Штейнбоку возможности начать ее целовать снова – наверно, это было не так, но так ему казалось, и он плохо слушал ее слова, хотя понимал, что должен был вслушиваться в каждое, потому что столько уникальной информации для вполне определенных выводов он не получал еще ни от одного больного, но сейчас он не воспринимал эту женщину… девушку… как пациента, и как заключенную армейской тюрьмы Гуантариво не воспринимал тоже, и вместо того, чтобы слушать и делать свои заключения, он просто вдыхал запах ее волос, гладил ее плечи, смотрел в ее глаза…

"Господи, никогда еще со мной не было ничего подобного, – думал он. – Даже в юности, когда я отчаянно, как мне тогда казалось, влюбился в Бетти Кригер, с которой учился в колледже".

Сейчас он понимал – точно знал, – что не было в той их связи ничего, кроме физического влечения, которое он по неопытности принимал за высокое чувство, исчезнувшее куда-то и почему-то, когда они проснулись на следующее утро после их первой ночи.

– Я всякий раз возвращалась к себе, когда становилось совсем темно, и я больше не могла выдерживать, и дядя Джон спрашивал меня, в каких эмпиреях витало мое воображение, а я не понимала, чего он от меня хотел, потому что, по его словам получалось, будто я никуда и не уходила, сидела с ним или выполняла его мелкие поручения, но взгляд у меня становился отсутствующим, и я все делала, будто кукла, даже книгу читала, как говорил дядя, не бегая взглядом по страницам. Я это сейчас поняла, просто вдруг осенило, когда увидела вас и когда вы… когда…