Текст книги "В полдень за ней придут"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

У Пенроуз, как это было записано в ее медицинской карточке, была кровь второй группы, а у Алисы Лидделл – первой. У Эндрю Пенроуз была довольно сильная близорукость (минус четыре в правом глазу и минус шесть – в левом), а у сидевшей передо Штейнбоком женщины, называвшей себя Алисой, зрение оказалось абсолютным – она видела самую нижнюю строку таблицы. Эндрю Пенроуз была крашеной блондинкой, у Алисы оказались темные волосы, которые она расчесывала так, чтобы они спадали волной на плечи, причем никаких следов краски в лаборатории не обнаружили, после чего эксперты решили, что им для исследования подсунули данные двух женщин – кто-то ошибся, а в какую именно сторону, экспертам было все равно, они лишь констатировали факт.

В отличие от майора, Штейнбок знал, что при расстройстве множественной личности описанные изменения не только возможны, но происходят порой так быстро, что анализы, проведенные с интервалом в два-три часа, показывают существенную разницу в составе крови или цвете радужной оболочки глаз. Именно эти результаты, а не только (точнее – не столько) рассказы этой женщины, убедили доктора в правильности поставленного диагноза.

– Черт возьми, Йонатан, – говорил майор при каждой их встрече, где бы она ни происходила: в коридоре, в кафе или в его кабинете в полночь, когда они подводили итог очень, на взгляд Штейнбока, плодотворного, а на взгляд Бржестовски, совершенно зря потраченного рабочего дня, – черт возьми, мне нужно получить от нее совершенно определенную информацию оперативного характера. Это очень важно. Можешь себе представить, насколько это важно, если начальство пошло на то, что вывезти ее из… неважно, факт тот, что это потребовало немало усилий, и два агента едва не поплатились жизнью. А теперь я вынужден сидеть и ждать, пока вы с ней не наиграетесь во врача и пациентку.

– Мы не играем, ты прекрасно понимаешь…

– Не понимаю! Расстройство множественной личности? Замечательно! Джекил и Хайд, да? Джекил возвращался домой каждое утро и превращался в Хайда, а у вас это тянется уже третий день…

Что мог ответить Штейнбок старому приятелю? Сказать, что ему тоже не нравилось терять здесь время, когда у него много работы в клинике, и Сузи при ее строптивом характере может быстро найти ему замену? На самом деле это было не совсем так: на третий день он уже не торопился уехать из Гуантариво, случай сам по себе был очень интересным, и, к тому же, ему с каждым часом все больше нравилась Алиса, это было странное ощущение, которое он не то чтобы не мог передать словами, но прекрасно понимал, что говорить о нем вслух попросту невозможно: что же это было, на самом деле, кто ему, в конце концов, становился все более симпатичен – сорокалетняя женщина, прикидывавшаяся веселой девчонкой, воспринимавшей странные обстоятельства, в которых она оказалась, с юмором и даже некоторым пониманием, или восемнадцатилетняя девушка, оказавшаяся вдруг в теле взрослой женщины, не очень, видимо, удобном, судя по ее странным порой движениям?

Разговоры, естественно, записывались и, Штейнбок подозревал, что слушал их не только он, но и специалисты из аналитического отдела. Он мог себе представить, что они думали, когда им попадались такие, например, фразы:

– Ну что вы, сэр, мы с сестрой обычно прятались от дрондов под столом в буфетной, потому что он такой длинный, и скатерть на нем до самого пола, и никакой дронд туда не пролезет, а если пролезет, то запутается крыльями в складках материи, потому что, знаете ли, сэр, у дронда хотя и тощая шея, как у дяди Чарли, но зато длинные мохнатые крылья, как у мышиного короля, нет, не того, который с хвостом и живет в подвале, а того, что висит на стропилах вниз головой и ждет, когда мимо будет пролетать птичка, чтобы ее тут же поймать и съесть, они все такие прожорливые, мышиные короли, я имею в виду, и совершенно не стесняются, хотя крылья у них все-таки мохнатые, не такие, как у подданных, вы знаете, подданных я очень не люблю, более противных созданий я не видела, их можно…

И так далее до бесконечности. Прервать монологи этой девицы можно было только одним способом – открыть книгу Кэрролла и начать читать с любого места, хоть с конца, хоть с начала, хоть с середины. К счастью, в библиотеке Гуантариво, где, вообще-то, книг было меньше, чем фильмов на лазерных носителях, Штейнбок нашел оксфордское издание "Алисы в стране чудес" и "Алисы в Зазеркалье" с иллюстрациями Тенниела и на третий день их с женщиной-девочкой посиделок вытащил книгу, положил на стол, открыл на странице с изображением Безумного чаепития и спросил:

– Узнаете?

Алиса, произносившая в это время нескончаемую речь о пользе арифметических упражнений для придания лицу естественного природного цвета, замолчала, увидев себя рядом со Шляпником и Соней, повернула книгу и долго смотрела, широко раскрыв свои фиалковые глаза, а потом сказала:

– Господи, сэр, так все и было на самом деле. Вот только…

Лицо ее при этом стало задумчивым, а взгляд – отрешенным. Что означало ее "вот только…" Штейнбок, к сожалению, не узнал, потому что, произнеся эту фразу, Алиса (Эндрю) надолго умолкла, книгу не отдавала, но страниц почему-то не перелистывала, а смотрела только на положенную перед ней картинку. Она смотрела в книгу, а Штейнбок – на нее. Что общего было между этой женщиной и изображенной на рисунках девочкой? Разумеется, волосы. Конечно, взгляд. И ничего больше, но все равно сходство казалось доктору поразительным.

Штейнбок отобрал у нее книгу, и Алиса тихо вздохнула, думая о чем-то своем, далеком, и, пока она находилась в этом переходном состоянии, он задал ей вопрос из списка, составленного Джейденом. Что-то вроде: "Кто из ваших коллег согласился на предложения, на которые согласились вы?" – глупый, на его взгляд, вопрос, с чисто психологической точки зрения, но доктор задавал его всякий раз, и всякий раз Алиса реагировала по-разному, что и заставляло Штейнбока повторять вопрос с той или иной интонацией, надеясь на то, что триста восемьдесят шестой ответ окажется, наконец, таким, на какой рассчитывал майор.

Обедали и ужинали они вместе – еду им приносили в комнату, где они проводили почти весь день, – и за едой никаких разговоров не вели. Алиса была девушкой воспитанной, ела молча и тщательно подбирала крошки. Штейнбок следил за ней исподлобья, и что-то с ним в эти минуты происходило: хотелось обойти стол, сесть рядом, взять ее руку в свою… И что?

В пятницу Бржестовски вообще не пришел открывать их посиделки, то ли его вызвал к себе полковник, то ли ему просто надоело, а у Алисы с утра было меланхолическое настроение, она молча выслушала дежурный комплимент о ее больших глазах, вздохнула, положила руки на стол и сказала с плачущей интонацией:

– Хочу домой.

Об этом они уже много раз говорили. Домой ей было пока нельзя, потому что… ну, например, она должна оказать большую услугу британской короне, это очень важно… Галиматью, которую Штейнбок приводил в качестве аргумента, Алиса обычно выслушивала с выражением понимания, после чего и начинались монологи, которые фиксировала видеокамера. На этот раз, однако, что-то было в ее интонации, заставившее доктора отказаться от ставшей уже привычной фразы. Он давно научился чутко реагировать на малейшие изменения в настроении своих подопечных, на любую возможность проникнуть в глубину подсознания, понять, изменить…

– Сегодня, – сказал он. Почему? Он не знал. Это был обычный день, ничем не отличавшийся от прочих. – Сегодня ты вернешься домой, Алиса. Ты вернешься, а я останусь, и мне будет грустно и одиноко, потому что…

Он заставил себя прерваться, чуть ли не пальцами защемил себе губы, потому что слова, которые он собрался произнести, были не просто глупыми, они были с медицинской точки зрения недопустимыми, минуту назад ему и в голову не пришло бы сказать нечто подобное, но утро было поистине странным – не для всех, только для них двоих, сидевших друг против друга и соединенных невидимой лентой.

– Да? – радостно произнесла Алиса и даже наклонилась через стол. – Домой? Как хорошо!

И тут же нахмурилась, настроения у нее менялись с калейдоскопической быстротой:

– Господи, как плохо! Я хочу сказать, сэр, что вам тут будет, наверно, одиноко… Я… мне…

Она запиналась, как ученица, не выучившая урока. Почему он сказал, что сегодня она вернется домой? Как она может вернуться куда бы то ни было, кроме как в собственное душевное безвременье, передав управление сознанием Эндрю Пенроуз, которую ему хотелось видеть меньше всего на свете?

– Вам будет одиноко, – сказала она, – потому что вы меня любите, верно?

Он должен был ответить?

Штейнбок сглотнул подступивший к горлу комок и, помедлив, сказал не то, что должен был говорить по всем канонам обращения с больными, а то, что говорить был не должен, не имел права, не хотел, не собирался, еще минуту назад ему бы и в голову не пришло произнести нечто подобное:

– Да, Алиса. я полюбил тебя сразу, когда увидел…

И только произнеся эти слова вслух, понял, что сказал истинную правду, точную, как показания хронометра.

– Вы меня действительно любите? – сказала Алиса и улыбнулась. Глаза ее стали еще более голубыми, чем прежде, если это вообще было возможно. Щеки вспыхнули румянцем – не смущением, как можно было ожидать от молоденькой девушки, а удовольствием, испытанным уже не раз взрослой женщиной, но все равно желанным, как всегда бывает желанным восход солнца, хотя повторяемость этого явления и его нудная привычность могут, наверно, кого-то довести и до нервного истощения. Штейнбок вспомнил случай из своей практики, это было лет десять назад, в истории болезни пациента (мужчины лет сорока) он записал "фобия солнечного восхода", и теперь, глядя в глаза этой девочки-женщины, вспомнил тот случай и улыбнулся в ответ, и стало ему почему-то легко, он потянулся через стол и погладил Алису по щеке, совершенно забыв, что камера этот жест непременно зафиксирует, и придется потом объяснять Джейдену, что за метод он применил в его отсутствие.

– Правда-правда, – сказал Штейнбок. – Мне никогда не встречались такие…

Ему хотелось придумать единственное и точное определение, потому что и эта женщина была на самом деле единственной…

Господи, как глупо. Чьи глаза смотрели на него и верили каждому слову? Глаза Эндрю Пенроуз? Или Алисы Лидделл?

– Я, – она потупилась, пальцы ее нервно затеребили поясок на платье. – Вы…

– Меня зовут Йонатан…

– Да, знаю, Йонатан… Это библейское имя?

И неожиданно, стрельнув в него глазами:

– Мне вы тоже сразу понравились, Йонатан. Знаете, вы… как мой Белый кролик, что живет в саду, у вас такие смешные уши…

Она тихо хихикнула, и Штейнбок почувствовал, что краснеет – уши у него действительно были большими и оттопыренными, как у обезьяны, которую он как-то видел в Амстердамском зоопарке…

– Алиса, – сказал он. – Не уходи. Пожалуйста.

Наверно, он мог ее удержать. Наверно, он даже правильно действовал с точки зрения практической психиатрии – это можно было бы назвать экспериментом по фиксации одной из личностей в активном сознании, но меньше всего Штейнбок в тот момент думал о такой возможности или о том, что, если все у него получится, то гнев майора будет неудержим – Джейдену уж точно не нужно было, чтобы в сознании Эндрю Пенроуз фиксировалась личность совершенно ему не интересной девушки.

Она подняла, наконец, взгляд, и они посмотрели друг другу в глаза.

Он увидел… Что? Кого? Где?

Однажды, когда он учился в Гарварде, знакомый парень с физического факультета показал ему фотографии, сделанные то ли телескопом «Хаббл», то ли еще каким-то космическим прибором. Один из снимков так заворожил Йонатана, что он долго не мог оторвать взгляда.

"Это центральная часть галактики", – сказал приятель и назвал номер, который Йонатан, конечно, тут же забыл.

"Вот здесь, – добавил приятель, – находится черная дыра с массой в сотню миллионов масс Солнца. Газ, пыль, плазма, звезды… все валится, закручивается, это действительно похоже на последний вопль, правда?"

Черная глубина зрачка, окруженная яркой голубой роговицей, поглотила Штейнбока целиком, и пусть эта фраза звучала чудовищно банально, другой он все равно подобрать не мог, и нужно ли было подбирать другую, если эта совершенно точна?

Он погружался в черный зрачок, и со всех сторон его окружал непереносимый мрак, яркий, как ослепительный полдень, и это не было противоречием, это было так на самом деле.

Штейнбок почувствовал удушье и обнаружил, что стоит посреди комнаты и крепко держит Алису… Эндрю… за плечи.

– Йонатан, – сказала Алиса, – это так… Извините, в приличном обществе не принято… Хотя я понимаю…

– Простите, – сказал он. Господи, как это было глупо! Непрофессионально. Никогда с ним такого не случалось. Разве не было в его практике красивых и даже умных пациенток? Диана Джарви, например, двадцать шесть лет, лицо ангела, тело гейши, ум мадам Кюри, запущенная шизофрения, куда смотрели врачи, когда она в детстве говорила странные вещи, слышала голоса и рисовала картинки, по которым сразу можно было понять… У Штейнбока всякий раз менялся голос (никто об этом не догадывался, но он-то знал, слышал, ощущал), когда ему приходилось вести с Дианой долгие беседы о строении мироздания и предназначении человека, но у него и в мыслях не было ничего такого, что само собой случилось сейчас и о чем он жалел, конечно (что скажет Джейден, когда увидит этот момент в записи?), но жалел своим рациональным сознанием, а в глубине – он прекрасно это чувствовал – что-то радостно пело и что-то желало повторения, несмотря на то, что это было совершенно невозможно, недопустимо, непрофессионально и…

– Прошу прощения, Алиса, – сказал он, – садитесь, пожалуйста, поговорим о…

– Я действительно вернусь сегодня домой? – взволнованно перебила его Алиса. Он бы на ее месте тоже, безусловно, взволновался – неожиданные слова о возвращении, еще более неожиданное и совершенно безумное признание в любви…

– Да, – сказал Штейнбок. – Думаю, да. По сути, Алиса, это зависит исключительно от вашей воли, я могу только помочь…

– Помогите!

Кто это сказал? Алиса? Эндрю? Низкий мужской голос, хрипловатый, будто прокуренный…

Она уходила – он видел. Штейнбок спровоцировал ее уход своими словами и действиями, он мог сказать Джейдену (и непременно сделает это), что все произошедшее – результат продуманных медицинских действий с целью вызвать в мозгу госпожи Пенроуз необходимые психические изменения, приводящие… Он скажет так, конечно, и профессиональная его честь не пострадает ни перышком, но все ведь не так, он знал это, и Алиса знала тоже, точнее – знала, когда была…

– Не уходи, – сказал Штейнбок.

Женщина откинулась на неудобном стуле, будто это было глубокое кресло с подлокотниками. Руки повисли в воздухе с такой видимой легкостью, будто действительно опирались на упругую кожаную поверхность, пальцы свисали, она болтала ими, а глаза пристально смотрели на доктора, и цвет их менялся – голубой, зеленый, карий – казалось, что невидимый окулист переставлял контактные линзы, пробуя, какая лучше подойдет к этому новому лицу… удлиненному носу и тонким губам… двум глубоким морщинам, медленно проявившимся на высоком лбу… показалось или на самом деле ее темные волосы приобрели в свете неоновых ламп стальной оттенок?

Лицо сидевшей передо Штейнбоком женщины стало мужеподобным – женским, конечно, но что-то в нем изменилось, потом эти изменения можно будет рассмотреть в записи при сильном увеличении и понять, как это происходит, какие лицевые мышцы сокращаются, какие расслабляются, как возникают морщины, как, на самом деле, меняется не лицо, а личность.

– Ну, – сказала Эндрю Пенроуз низким басом, не простуженным голосом, как доктору показалось сначала, а нормальным мужским басом-профундо, как у одного итальянского певца, которого Штейнбок слышал в прошлом сезоне в Метрополитен в какой-то итальянской опере, и в его голосе была такая мощная глубина, такая первобытная темная красота…

– Так я спрашиваю, – проговорила-пропела госпожа Пенроуз, – за каким чертом человеку космическая экспансия, если он не в состоянии извлечь из нее даже десятой доли тех преимуществ, которые выход в космос предоставляет даже самому непритязательному уму, если, конечно, можно говорить об уме применительно к среднему человеческому индивидууму, для которого совершенно нетворческая работа является образом жизни и, скорее всего, даже ее неизбежной целью?

Нужно было отвечать? Штейнбок и половины сказанного не понял, потому что следил не за смыслом звучавших слов, а за их просодией, за тем, как завершалось изменение в лицевых мышцах, как окончательно ушла замечательная девушка Алиса и как явился… кто? Не Эндрю Пенроуз, это точно. Только не она.

Интересно, как ей удается держать навесу руки, будто на подлокотниках кресла, и не уставать? Почему-то этот вопрос, не имевший ни к психиатрии, ни к цели допроса никакого отношения, интересовал доктора в тот момент больше всего.

– Если вы назовете себя, – сказал он бесстрастным, насколько сумел это изобразить, голосом, – то нам легче будет разговаривать и обсуждать проблему, которую вы сейчас обозначили.

– Мое имя… Странно, что вы спрашиваете, сэр. Я, в общем, хорошо известен в подлунном мире, вы наверняка читали мои работы… я имею в виду не только журналы «Природа» и «Наука», где я много лет веду колонки обозревателя, но, по большей мере, книги… неужели вам ничего не говорит название "Мир без войны"?

На лице Штейнбока, наверно, действительно не отразилось ничего, кроме недоумения, потому что она… он… досадливо поморщился и произнес своим неповторимым басом:

– Господи, люди так нелюбопытны… Мое имя Рене Бернал, доктор философии, лауреат Нобелиатской премии, профессор университетов в Кембридже и Савонлине, действительный член Королевскогого физического общества, Французской академии, Германского… гм… короче говоря, и прочая, и прочая, и прочая, не имеет значения, поскольку не титулы, хотя и они влияют на отношения в научном сообществе, определяют значимость научного работника, но исключительно опубликованные им сочинения, содержащие значимые для науки и человечества доказательства, открытия, закономерности…

– Рене Бернал, – задумчиво произнес Штейнбок, стараясь не думать об Алисе, только что сидевшей передо ним на этом самом стуле, где развалился теперь престарелый… ну да, достаточно посмотреть в его усталые глаза… философ. – Именно Рене? Не Джон?

– Рене, – сказала Эндрю… то есть, сказал. Штейнбоку было интересно – когда одна из множественных личностей, находящихся в женском теле, является мужчиной в ее собственном, личности, представлении, как она себя ощущает, обнаружив, что вместо брюк носит платье, и все остальные особенности женского тела мгновенно почувствовав, поскольку не почувствовать это невозможно? В свое время, изучая феномен расстройства множественной личности на пятом курсе медицинского факультета, он прочитал десятка два работ, опубликованных в "Журнале психиатрии", а потом, во время практики в Рокфеллеровском госпитале в Нью-Йорке дважды наблюдал РМЛ у пациентов, прочитал также стенограмму процесса Марка Петерсона, которого судили за изнасилование в 1984 году некоей Сары Флеминг, оказавшейся множественной личностью и содержавшей в себе шесть субличностей и пятнадцать личностных фрагментов, большая часть которых понятия не имела о том, какому насилию подверглось их общее тело. И нигде, ни в научных трудах, ни в стенограмме, ни на собственном небольшом опыте он так и не смог обнаружить ответа на простенький вопрос. Как-то так получалось, что все личности, которые он наблюдал лично, были одного пола. Спрашивал Штейнбок, конечно, и коллег-психиатров, но убедительных ответов не получил ни разу – получалось, что мужчины в женских телах вели себя так же естественно, будто и тела принадлежали мужчинам, что наводило на любопытные размышления о природе этого заболевания и о связи внутреннего «я» с внешними телесными проявлениями.

Должно быть, Штейнбок на какое-то время сам отключился от реальности, раздумывая над проблемой полового несоответствия, потому что обнаружил вдруг, что Эндрю… то есть, Рене Бернал, философ, прототип которого носил – это он помнил точно – имя Джон, смотрит на него, прищурив свои черные глаза (черные? Глаза у Алисы были ярко, ослепительно голубыми!), и ждет ответа на какой-то вопрос, которого доктор, видимо, не расслышал.

– Давайте, – сказал Штейнбок, – разберемся с вашими биографическими данными, профессор.

– Давайте, – проговорил Рене Бернал ему в тон, – разберемся в том, каким образом я здесь оказался, почему на мне это нелепое женское платье, больше похожее на тюремную робу, почему я вообще, похоже, стал женщиной, хотя и совершенно не ощущаю своего тела, и почему, судя по обстановке в этой комнате, я нахожусь то ли в заключении, то ли в месте временного задержания, хотя прекрасно помню, что минуту назад (впрочем, скорость течения времени в данных обстоятельствах может оказаться сугубо индивидуальным восприятием) находился в своем кабинете в Кембридже и читал книгу французского философа и писателя Шарля Камю об отношениях между личностью и обществом в современном мире.

"Если он так и будет шпарить фразами длиной в милю, я сойду с ума сам", – подумал Штейнбок. Фраза, впрочем, была настолько любопытна, что он позволил себе подумать над ней несколько долгих секунд, в течение которых профессор терпеливо, но твердо, смотрел… смотрела… ему в лицо, положив, наконец, руки на стол.

Было о чем подумать. Во всех известных Штейнбоку случаях РМЛ каждая субличность, бравшая на себя временно управление сознанием пациента, ощущала, будто только что проснулась после долгого сна без сновидений, она помнила о себе многое, иногда очень интересное, иногда банальное, но всегда именно просыпалась, а не перемещалась в новое тело из другой, по ее мнению, реальности.

Французского писателя, насколько он, ко всему прочему, помнил, звали Альбером.

– Профессор, – сказал Штейнбок, – прошу прощения, вы когда-нибудь занимались микробиологией? Патогенными вирусами?

Первая реакция на прямой вопрос может показать…

– Нет, – не задумавшись ни на секунду, ответил Рене Бернал. – Нет, я никогда не занимался микробиологией, моя специальность – кристаллография, в которой, смею думать, мне удалось достичь определенных успехов. Философия естествознания тоже входит в круг моих интересов. И похоже, если, конечно, то, что я вижу и ощущаю, не является фантомом воображения, вызванным внезапным мозговым расстройством, похоже, повторяю, придется согласиться с идеями профессора Эйзенштадта о том, что личность человека способна перемещаться время от времени из одного мозга в другой, и этот феномен, поскольку мне посчастливилось оказаться его непосредственным участником, необходимо подвергнуть тщательному анализу, и потому, уважаемый сэр, я бы попросил вас ответить на мои вопросы прежде, чем вы станете задавать свои, поскольку, как я вижу, вас этот феномен также чрезвычайно интересует.

– Безусловно, – успел вставить Штейнбок прежде, чем профессор начал задавать свои вопросы. "Что на меня нашло?" – подумал доктор. Может, этот человек обладал гипнотическими способностями? Может, его речь со всеми придаточными предложениями усыпляла волю и подчиняла? Штейнбок чувствовал себя не врачом, а пациентом; впрочем, не был врачом и профессор Бернал, он был исследователем, волей случая оказавшимся вовлеченным в чрезвычайно важный для науки эксперимент, и старался извлечь из этого неожиданного приключения максимальную научную пользу.

– Итак, вопрос первый, – сказал он, наклонившись к доктору над столом, волнистые волосы Эндрю Пенроуз спадали ему на лоб и глаза, но профессор то ли не замечал их, то ли не считал это сколько-нибудь важным в данных обстоятельствах. – Где я нахожусь? Уточняю: не только название местности и заведения, но и страны, континента и… гм… да, планеты.

Планеты, скажите на милость. Он думает, что его сознание переместилось на Марс или Альфу Центавра? Или это всего лишь обычное для научного работника требование точности в любом, даже самом безумном, эксперименте?

– Гуантариво, – сказал Штейнбок, – американская военная база на территории Мексики. Естественно, Латинская Америка. Планета… гм… да, Земля.

Почему Штейнбок в точности повторил интонации Бернала? Гипноз? Нет, доктор не ощущал никакого гипнотического воздействия, это он мог определить точно. Тогда что?

– Время, – сказал профессор. – Число, месяц, год.

– Двадцать пятое ноября две тысячи пятого года, – сказал Штейнбок и почему-то добавил: – Пятница.

– Понятно, – протянул профессор и откинулся на спинку стула так резко, что едва не опрокинулся.

– Понятно, – повторил он, и руки его… руки Эндрю Пенроуз легли на колени, а пальцы начали непроизвольно, как показалось доктору, мять жесткую материю. – Больше чем полвека… Очень интересно… С другой стороны, – говорил он очень тихо, будто сам с собой, но слова выговаривал четко, и Штейнбок слышал все, а камера, естественно, все записывала, – с другой стороны, поскольку это, скорее всего, ответвленная реальность, то произошедшие события могут ни в коей мере… Тем не менее, чрезвычайно…

– Понятно, – еще раз повторил профессор, на этот раз громко, и опять придвинулся к Штейнбоку, положил на стол не свои (наверняка не свои!) руки и задал вопрос: – Какие исторические события, наиболее важные для человечества, произошедшие за последние полвека, вы можете назвать?

Штейнбок растерялся. В общем-то, вопрос был простым, и ответить на него, конечно, не составляло проблемы. Однако он просто не готов был отвечать на чьи бы то ни было вопросы. Он сам собирался спрашивать и пытаться понять. Диагноз больше не казался ему однозначным, несмотря на более чем очевидные симптомы, игнорировать которые не было никакой возможности. Отдельные детали… Да, были. И для того, чтобы в них разобраться, требовалась работа хорошего психоаналитика, каковым Штейнбок себя не считал, а не психиатра, каковым он таки был, но чувствовал себя сейчас в этой роли далеко не так уверенно, как в клинике Хьюстонского университета. Особенно после того, как ушла Алиса…

– О, много чего произошло во второй половине двадцатого столетия, – произнес он. – Война во Вьетнаме. Полеты на Луну. Персональные компьютеры. Всемирная информационная сеть. Высокотемпературная сверхпроводимость…

Бернал согласно кивнул, рефлекторно отбросил спадавшие на лоб волосы и едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Простите, профессор, – сказал Штейнбок. Почему-то после ухода Алисы ему стало казаться, что сидевшее передо ним тело – мертвое, зомби, и если он случайно дотронется до его… ее… ладони, то почувствует омерзительный холод и трупное окоченение. "Пожалуй, – подумал он, – сейчас не помешала бы порция джина с тоником. Или без тоника".

– Простите, профессор, – повторил Штейнбок, – после того, как я ответил на ваши вопросы, не могли бы вы в качестве ответной любезности ответить на мои?

Сидевшая перед ним женщина посмотрела ему в глаза мужским взглядом (Штейнбок только сейчас, пожалуй, и понял, чем мужской взгляд отличается от женского, хотя и не мог сам себе этого объяснить), закинула ногу на ногу, поправила платье сугубо женским движением и сказала все тем же низким басом, похожим (он вспомнил теперь точно) на голос итальянского певца Джулио Нери в партии патера Гардиана в опере Верди "Сила судьбы":

– Почему же? Это справедливо. Вы ответили на два моих вопроса. Задавайте два своих.

– Первый, – немедленно произнес Штейнбок – внятно, но мягко. – Дата и место вашего рождения, образование, место жительства и работы.

– Допустим, – сказала она с легкой усмешкой – мужской на женском лице, – допустим, что это один вопрос, поделенный на пять частей. Родился я десятого мая тысяча девятьсот первого года от Рождества Христова в Лондоне, окончил физический факультет Кембриджа, в настоящее время (кстати, вы не спросили о том, какое время для меня – настоящее) работаю в Кавендишской лаборатории, там же и живу, естественно.

Точка в тексте слышалась так явственно, будто доктор сам ее поставил.

– Какое же время для вас настоящее, профессор? – спросил Штейнбок, оценивая приблизительно возможный возраст этого человека.

– Это ваш второй вопрос? – осведомилась она.

– Пусть будет второй, – не стал он спорить.

– В прошлом месяце мне исполнилось сорок девять лет.

Значит, для нее… нет, все-таки лучше, правильнее говорить «он», иначе лечить придется не Эндрю Пенроуз, а доктора Йонатана Штейнбока. Значит, Рене Бернал полагает, что сейчас пятидесятый год прошлого века. Еще одно несоответствие обычному описанию расстройства множественной личности. Насколько Штейнбоку было известно, субличности, обитавшие в теле больного РМЛ или вовсе не обладали ощущением конкретного времени, или воспринимали себя в том же времени, что и главная личность. Алиса же правильно называла год, описывая при этом викторианскую Англию второй половины XIX века, а профессор был уверен, что на дворе сейчас середина века двадцатого.

– Вы уже забросили занятия физикой ради деятельности по защите мира во всем мире?

Конечно, это был рискованный вопрос. Не так уж хорошо Штейнбок знал биографию реального профессора Джона Десмонда Бернала. Собственно, он и вовсе ее не знал, помнил только, что профессор добрую половину своей жизни посвятил деятельности, которая не прибавила ему славы, как ученому.

– Я никогда не бросал физику, молодой человек, – сказал Рене Бернал ворчливым голосом. – Вы, конечно, не знакомы с моими последними работами по электрохимии кристаллов… Вы читаете "Ежемесячные записки Королевского химического общества"? За январь месяц сего года, обратите внимание, эта статья еще наделает много шума, кое-кто из читавших ее коллег уже назвал описанный там метод "бомбой с часовым механизмом".

Пожалуй, не следовало профессору при сложившихся обстоятельствах упоминать о бомбах в каком бы то ни было контексте. Штейнбок раскрыл было рот, что сказать об этом, но промолчал, потому что следующей фразой Рене Бернал сделал еще более ошеломляющее заявление.

– Если мои исследования, – сказал он, – будут подтверждены в Принстоне и Барселоне коллегами, которые, насколько мне известно, уже начали изготавливать соответствующую аппаратуру, то в физической химии наступит новая эра, и до холодной термоядерной реакции окажется рукой подать, вы это понимаете?

О холодной термоядерной реакции Штейнбок не так давно читал в "Нью-Йорк таймс" статью очень эмоционального журналиста, которому, прежде чем сдавать работу в печать, следовало бы показаться психоаналитику. Страху на читателей (не на Штейнбока, конечно, он-то к таким проявлениям неустойчивого эго был вполне привычен) автор нагнал большого, судя по отзывам, которые газета публиковала всю последовавшую неделю. Суть, собственно, была в том, что в некоторых лабораториях Европы и Юго-Восточной Азии (приводились конкретные названия, взятые, скорее всего, с потолка – во всяком случае, Штейнбоку не было известно о существовании в Лионе Европейского Центра психофизических исследований, да и какое отношение этот гипотетический центр мог иметь к холодному термояду, тоже осталось для него непонятным) который год проводились секретные эксперименты, увенчавшиеся, наконец, успехом. И – вот что привело читателей в состояние шока! – в течение двух-трех лет будет создана дешевая настольная установка, и каждый сможет, пользуясь достаточно простыми инструкциями, на собственном кухонном столе соорудить термоядерную (водородную!) бомбу без атомного запала и вообще без сложных электронных устройств.