Текст книги "В полдень за ней придут"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Когда я поцеловал…

– Да… Меня никто еще не… И я вдруг вспомнила, как Додо… Он все придумал, Додо, то есть… Ну, придумал, что это я оказалась… А на самом деле он сам… И я вспомнила.

– Ты думала, что наш мир – Страна чудес.

– Да. Сначала. Сейчас вдруг поняла, что все наоборот. Додо рассказывал…

– Что?

Она не ответила. Они стояли так близко друг к другу и говорили так тихо, что майору пришлось бы сильно постараться, чтобы что-нибудь разобрать в их диалоге и что-нибудь вынести для себя из их конвульсивных движений.

– Додо рассказывал тебе… – напомнил Штейнбок.

– О Стране чудес, там действительно совершались чудеса, Додо никогда меня не обманывал, ни меня, ни сестер, он не умеет обманывать… Когда он сочиняет то, чего нет на самом деле, у него мгновенно краснеют уши, просто алыми становятся, легко понять, когда он… Додо рассказывал о чудесной стране, и уши у него не краснели, понимаете?

– Да… Но я хотел о тебе…

– Он рассказывал о том, что люди там летают по воздуху, и объяснял, что это чудо из чудес, потому что у человека не хватит мускульной силы, чтобы удержать свое тело на крыльях, там какие-то законы физики, я в этом не понимаю…

– Не надо о Додо, расскажи о себе.

– Я о себе. Он говорил, что в волшебной стране можно увидеть человека, живущего в Австралии, и пожать ему руку, будто он здесь, в Лондоне…

– Алиса, я хочу…

– Да-да, я знаю, я много раз говорила Додо, что тоже хочу побывать в волшебной стране антиподов, а он говорил, что я там бываю всякий раз, когда засыпаю, но эта страна не сон, а просто другая наша жизнь, и однажды, когда я слишком уж надоела ему своими просьбами, это было… когда же… мне исполнилось четырнадцать, да, и мы доедали именинный пирог…

– Сколько тебе сейчас, Алиса? – спросил Штейнбок, внутренне похолодев. Он давно хотел задать этот вопрос.

– Сейчас? О, сэр! Я чувствую себя ужасно старой, мне на прошлой неделе исполнилось восемнадцать, представляете?

– Восемнадцать, – повторил Штейнбок, крепче прижимая Алису к себе и совершенно не ощущая разницы между ее словами и тем, что чувствовали руки. Эндрю Пенроуз… Ей было тридцать девять, у нее были большие, но немного отвислые груди, и руки довольно грубые, пальцы с тонкими порезами, ну да, она же занималась какими-то исследованиями, о которых майор хотел знать все, потому что…

– Вы доедали именинный пирог, – напомнил он, оторвавшись в какой-то момент от ее губ, это были сладкие и податливые губы восемнадцатилетней девушки, а никак не сорокалетней женщины, давно привыкшей не только к поцелуям, но и другим… другим…

– Да, – сказала Алиса, с сожалением откинув голову и глядя ему в глаза, – именинный пирог, такой вкусный… Я что-то опять спросила, и дядя Чарли сказал, что это так просто… как увидеть сон наяву. Надо сильно рассердиться, а потом закрыть глаза и представить, будто тело исчезло, осталась только мысль, парящая в темноте, и нужно найти другое тело, а делается это так, будто играешь в прятки и водишь, и шаришь руками, и наталкиваешься на всякие предметы, слышишь, как вокруг тебя ходят, прислушиваешься и улавливаешь, наконец, чей-то шепот, и сразу руками вот так… и поймала, и можно открыть глаза, и ты уже в другом теле, в сказочной стране… только…

Она опять потянулась к нему губами, и они надолго застыли, Штейнбок совершенно не помнил, сколько прошло времени, может, уже миновал полдень, но майор не приходил, и значит, до полудня еще было время. Он знал теперь, как это происходило с Алисой, и как это происходило с Эндрю Пенроуз, и с профессором Берналом, и с этим несносным мальчишкой Тедом Диккенсом. И с кем-то еще, потому что, скорее всего, были и другие, и доктору очень не хотелось, чтобы ему мешали, он должен был удержать Алису…

Зачем?

Он сделал над собой усилие. Он взял ее за руки. Посадил ее на кровать и отошел к противоположной стене. Закрыл глаза и досчитал до двадцати. Она что-то говорила, но он не слышал. Наконец он пришел в себя настолько, чтобы действовать согласно разуму, а не эмоциям. Тогда он открыл глаза – Алиса сидела на кровати, положив руки на колени уже известным ему жестом, вовсе ей не принадлежавшим, и смотрела взглядом обиженного ребенка. Он не хотел, чтобы она уходила, Господи, как он не хотел этого, но должен был…

Должен? Да. Самому себе. Плевать он хотел на секреты, которые были известны Эндрю Пенроуз. Плевать он хотел на майора и всех его начальников. Плевать он хотел…

Но если Алиса останется (она тоже хотела остаться, он видел, он это чувствовал), то в полдень майор Бржестовски отдаст приказ… Этому живодеру, так называемому психологу Амистаду.

И тогда Алиса умрет. И профессор Бернал. И Тед Диккенс. И кто-то еще. Умрут все.

– Алиса, – сказал Штейнбок. – Ты веришь, что я…

Ему трудно было выговорить это, он никогда еще не произносил эти слова вслух. То есть, не говорил их, точно зная, что это – правда.

– Что? – сказала она. – Что-то случилось? Почему вы…

– Ты веришь, что я люблю тебя?

– Конечно, – сказала она, не задумавшись ни на секунду. – Стала бы я целоваться с вами, если бы не видела, что вы меня действительно любите.

Вот уж действительно… Неужели никто никогда не целовал эту девушку просто потому, что это приятно? Неужели ей ни разу не приходилось… Алисе? Наверно, нет. Эндрю Пенроуз – наверняка да, и что с того?

– Алиса, – сказал он медленно. Майор слышал каждое слово, а может, не только он, в операторской кто-то наверняка дежурил, и Штейнбок мог себе представить, с каким удивлением смотрел сейчас дежурный на экран монитора и слушал нелепый разговор врача-психиатра с заключенной. – Алиса, я тебе скажу кое-что, а ты постарайся поверить, что это правда.

– Я верю, – сказала она быстро.

– Ты должна уснуть. Закрой глаза и считай до… пока сможешь. Потом ты проснешься – дома. И тебе будет казаться, что все, здесь увиденное, было сном. Волшебная страна…

– Сон, – повторила она.

– Спи, – твердо сказал Штейнбок. Методам гипноза их обучали в ординатуре, это оказалось не так сложно, как он думал вначале, и сейчас должно было получиться, гипноз уже применялся профессором Анкериджем при лечении расстройства множественной личности Демми Крисченса в 1989 году, этот случай описан в учебниках психиатрии, единственное проверенное в эксперименте использование гипноза для отсечения субличностей от носителя. Анкериджу это не очень удалось, но у Штейнбока не было выхода. Он должен был заставить Алису уйти, хотя больше всего на свете хотел, чтобы она осталась. Навсегда.

И еще он хотел умереть. Потом. Когда Алиса уйдет.

Должно быть, он и сам сошел с ума…

Когда-нибудь, когда кончится этот кошмар, майор Бржестовски успокоит свое служебное честолюбие и выполнит свой долг перед страной, и когда Эндрю Пенроуз, даст Бог, выпустят отсюда – должны же в нашей благословенной стране соблюдаться права человека, даже если человек этот предатель, преступник, террорист и негодяй, каких мало – когда все это случится, он обязательно позовет Алису назад, она может не прийти, и тогда он потеряет ее навсегда, но останется надежда, все равно останется…

Нет.

Никакой надежды, и Штейнбок это прекрасно знал. Два «если» стояли между ним и надеждой. Первое: если к полудню ему удастся выловить личность Эндрю Пенроуз из ее нынешнего небытия. Второе: если эта женщина согласится, наконец, сотрудничать с майором и расскажет не только о том, что успела сделать и какие штаммы сконструировать, но и о том, где все это находится, и кто там работает еще, и какая там охрана, и каковы точные координаты базы, и еще на сотни вопросов майора она должна ответить прежде, чем ее оставят в покое. Если оставят.

– Спи, – повторял он монотонно, смотрел Алисе в глаза и думал о том, что же делать, что делать, если ничего не получится, а то, что не получится ничего, он мог почти гарантировать, и только это «почти» удерживало его сейчас от того, чтобы пойти в кабинет Джейдена, слышавшего каждое сказанное здесь слово, и размозжить ему голову тупым предметом.

Глаза Алисы закрылись, но она не спала, Штейнбок видел, как под веками двигались глазные яблоки, веки чуть подрагивали, и на лице то появлялась, то исчезала легкая улыбка. Он искал в этом лице признаки изменения, ямочка на подбородке – это все еще Алиса, у Эндрю Пенроуз не было такой ямочки, у женщины-микробиолога был твердый волевой подбородок, и нос чуть более острый, как сейчас, неужели получилось, он хотел, чтобы все получилось, как надо – но это только первый этап, надо еще убедить эту женщину… вот и ямочка сгладилась, отчего лицо стало очень… Штейнбок не любил таких женщин – волевых, готовых ради своих целей пройти по… ну, может быть, не по трупам, но по сломанным судьбам – это точно.

Уши опять оттопырились, но это все-таки был не мальчишка Диккенс, у того уши вообще стояли торчком, как два локатора, – наверно, парень хвастал перед приятелями своим умением двигать ушами, наверняка он это умел делать, только здесь это ни к чему, майору совершенно неважно, умеет ли двигать ушами подследственная Эндрю Пенроуз, в каком бы из своих состояний она ни находилась.

Она открыла глаза – не Алиса, слава Богу, карие глаза, взгляд еще затуманенный – рассеянно посмотрела на доктора, потом вокруг, и сказала низким глубоким контральто:

– Что здесь происходит, черт бы вас всех побрал?

Если это не доктор Пенроуз… Если это кто-то, с кем он еще не имел чести познакомиться…

– Я доктор Йонатан Штейнбок, – самым радушным тоном, на какой был способен, сказал он и посмотрел на часы: пять тридцать восемь, до срока больше шести часов, слава Богу, есть еще время… – А вы, если не ошибаюсь, доктор Эндрю Пенроуз?

– Доктор, да… – пробормотала она. – Странно, что после всех ваших гнусных манипуляций я еще помню собственное имя.

– Я не…

– Да я вижу, что вы не, доктор Штейнбок, – сказала она с неуловимым оттенком презрения и собственного превосходства. – Вы-то что делаете в этой компании сволочей из военной разведки?

– Я… – она что, узнала его? Странно. С доктором Пенроуз Штейнбок наверняка никогда не встречался, она микробиолог, он психиатр, она работала в Пенсильвании, он в Хьюстоне, они даже не могли бывать на одних и тех же конференциях. Может, это опять не та, кто ему нужен, а…

Кто теперь?

– Не узнаете? – спросила она. Взгляд ее стал ясным, чуть насмешливым и строгим, как у его учительницы американской литературы из последнего класса школы: только она могла одним своим взглядом заставить Йонатана прочитать до завтра длинный и нудный отрывок из Драйзера, а потом еще и пересказать своими словами, что было вообще бессмысленно, о чем они с ней спорили уже после того, как она поставила ему низкую, какую только могла, оценку на экзамене.

Карие глаза, с зеленоватыми точечками. Как у кошки.

– Вы ведь доктор Пенроуз? – сказал он неуверенно.

– А кого еще вы собирались встретить в одиночной камере армейской тюрьмы в Гуантариво? – насмешливо спросила она. – И поскольку вы здесь, из этого с неизбежностью следует вывод о том, что они решили, будто что-то не в порядке с моей психикой, потому что, по их мнению, которое представляется им единственно возможным, ни один нормальный американец не станет в наши дни – особенно после одиннадцатого сентября – сотрудничать с террористическими организациями.

– Скажите, доктор Пенроуз, – произнес Штейнбок, справившись, наконец, с волнением, – в последнее время… месяцы, я имею в виду… вы не замечали у себя… ну, скажем так, проблем с памятью? Будто выпадают какие-то моменты жизни.

– Нет, – отрезала она. – Я знаю, на что вы намекаете. Расстройство множественной личности.

Интересно. Кто мог ей сказать об этом? Не он – он-то с этой женщиной встретился впервые. Майор? Джейден раньше не имел об этой болезни ни малейшего понятия. Неужели субличности, уживавшиеся в ее психике, имели друг с другом какие-то духовные связи? Этого нельзя было исключить, конечно; Штейнбоку были известны, по меньшей мере, три случая из истории психиатрии, когда множественные личности общались между собой, сообщая полезную для общего выживания информацию. Но это – в стандартной (если такая вообще существует) ситуации болезненного расстройства, а не в данном случае, когда…

И, к тому же, ни с профессором Берналом, ни с Тедом, ни, тем более, с Алисой он не вел никаких разговоров об умственных расстройствах, это доктор помнил точно.

– Что вы об этом знаете, доктор Пенроуз? – спросил он, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Об РМЛ? – переспросила она. – Только то, что смогла прочитать в той паре журналов, которую мне удалось достать… там, где я была.

Возможно, она думала, что он спросит теперь: "А где же вы были?", и тогда доктор Пенроуз изобразит возмущение и прочитает лекцию о национальных приоритетах, антиглобализме, борьбе с американским гегемонизмом… какие они там еще идеи исповедовали, не панисламизм же, в конце концов, в Латинской Америке исламский радикализм еще не пустил таких корней, чтобы…

– Вы искали статьи именно о расстройствах множественной личности? – демонстративно удивился Штейнбок. – Почему?

Эндрю Пенроуз посмотрела на него изучающим взглядом, будто пыталась по внешнему виду оценить умственные способности собеседника.

– Доктор, – сказала она, – давайте начистоту: сколько личностей вы во мне обнаружили?

– Пока три, – не стал он отпираться. – Кроме основной личности, то есть, вас.

– Три, – задумчиво сказала Эндрю Пенроуз. – Немного, верно? В тех статьях, что мне попались, я читала о двадцати шести…

– Вы имеете в виду Билли Миллигана? – кивнул Штейнбок. – Да, это была популярная история не только в медицинских кругах. К сожалению, не только в медицинских. Об этом парне даже роман написан. Если бы пресса не устроила по поводу Миллигана сенсацию, для него лично все могло закончиться куда более благоприятным образом.

– Его не упекли бы в сумасшедший дом? – осведомилась доктор Пенроуз. – Не думаю, что была бы какая-то разница…

– Как, – сказал он и немного помолчал, чтобы сформулировать вопрос. Решил, что лучше играть в открытую, и продолжил: – Как вам стало известно о том, что вы страдаете расстройством множественной личности? Насколько я понимаю, там, где вы жили в последние годы, не существовало психиатрической службы?

– О том, что со мной происходит что-то необычное, я знала с детства, – спокойно, как о чем-то обыденном, сказала она. – Сколько себя помню. Не знала, как это называется…

– И никто не обратил внимания? – поразился Штейнбок. Если так, это действительно был уникальный случай.

– Никто, – отрезала она. – Я держала их всех в узде. А некоторые мои странности окружающие объясняли моей впечатлительностью и игрой буйной фантазии.

– Вы можете заставить их появляться и прятаться по вашему желанию? – уточнил Штейнбок. Это было очень важно, никто из известных ему больных не обладал такой способностью, большая часть вообще не подозревала о собственной болезни, а оставшиеся не только не умели управлять сменой личностей, но даже и не знали, какая из них появится следующей.

– В большинстве случаев – да, – кивнула доктор Пенроуз.

– Вы можете заставить их вообще не появляться?

– Нет, – покачала она головой. – Это ощущение… Как бы его лучше описать… Будто что-то распирает изнутри. Не в голове, точнее – не только в голове, все тело будто становится надувным шариком, и воздух все поступает, терпишь какое-то время, и иногда удается дотерпеть до того момента, когда шарик начал сдуваться, и тогда все проходит. Но чувствуешь себя после этого отвратительно: потеря сил, озноб, жажда… А иногда не выдерживаешь давления и позволяешь… Что происходит потом – не знаю, не помню. Будто теряешь сознание, а потом приходишь в себя – шарик уже сдулся, остается ощущение усталости, смотришь на часы и отмечаешь, что продолжалось это час… или полчаса… иногда два, но не больше. Больше никогда не было.

"Сейчас было больше, – подумал Штейнбок. – Алиса… Это продолжалось трое суток".

– И вы не знаете, кто в это время…

– Почему не знаю? – перебила доктор Пероуз. – Знаю, конечно. Не помню, да, но знаю точно, и не смотрите на меня осуждающим взглядом. Это внутреннее знание. Будто вы прочитали об этом в книге, понимаете? Я не помню, но знаю, что делала, будучи мной, скажем Мерседес Кальдера…

– Мерседес Кальдера, – повторил Штейнбок. С этой особой он не имел чести познакомиться.

– Она из Испании, – пояснила Эндрю Пенроуз. – Восемнадцатый век, она была женой виноторговца из Пуэрто-Джакоза.

– Деревушка какая-то? – пробормотал он. Ему было не известно такое географическое название, но хорошо ли он вообще знал карту даже современной Испании?

– Большой город на побережье Средиземного моря, – сказала доктор Пенроуз. – На наших картах его нет.

Он кивнул. Пожалуй, его взаимопонимание с этой женщиной простиралось даже дальше, чем казалось ему и хотелось бы ей. Нужно было быть осторожным в вопросах, и главное… он посмотрел на часы, они показывали девять тридцать шесть, осталось два с половиной часа, а он еще… Главное, не разволновать ее сейчас настолько, что тело ее начнет раздуваться, как воздушный шар, и она не сможет удержать давление, меньше всего он хотел, чтобы сейчас, когда времени оставалось все меньше, вернулась Алиса…

– Мерседес Кальдера, – сказал Штейнбок. – Кто еще? Я успел познакомиться с профессором Берналом, с Тедом Диккенсом…

Почему он не захотел произнести имя Алисы Лидделл?

– Ах, – сказала доктор Пенроуз, улыбнувшись. – Могу себе представить, как ведет себя Тед. Он такой… гиперактивный, как говорят ваши коллеги.

– Вы не ответили…

– Я помню, о чем вы спросили, доктор Штейнбок.

– И меня вы тоже помните? – задал он, наконец, мучивший его вопрос. – Мы с вами встречались прежде?

– Да, – сказала она. – Только вы, к сожалению, этого знать не можете.

– Почему? – вопрос вырвался прежде, чем он успел подумать, нужно ли его задавать.

Ответить Эндрю Пенроуз не успела. Дверь камеры распахнулась, на пороге появился не известный Штейнбоку офицер-афроамериканец в чине лейтенанта и произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Завтрак, господа. Доктору Пенроуз сейчас принесут, а доктора Штейнбока майор Бржестовски ждет в кафе.

Из-за спины лейтенанта выдвинулся мужчина в синей робе, державший в руках пластиковый поднос с одноразовой посудой. Что там было под алюминиевой фольгой, Штейнбок не стал разглядывать, но пахло аппетитно.

– Поздновато для завтрака, – заметил он, на что не последовало никакой реакции.

– Продолжим позже, – сказал он.

– Как вам будет угодно, – учтиво произнесла Эндрю Пенроуз.

* * *

– Послушай, – раздраженно сказал Бржестовски, откусив большой кусок от сэндвича с сыром и помидором, – времени в обрез, а ты ведешь никому не нужные разговоры вместо того, чтобы…

– Извини, Джейден, – сказал Штейнбок, – но я бы хотел действовать так, как считаю нужным. Ты дал мне время до полудня?

– Да, но таким темпом ты ничего не…

– Давай поедим спокойно, а потом поговорим, хорошо?

Штейнбок и Бржестовски сидели в отдельном кабинете в офицерском кафе, народу в общем зале было немного, человек десять, в их закуток никто не заглядывал, хотя, когда они вошли в зал, взгляды присутствовавших обратились в их сторону. С майором здоровались, он отвечал, но Штейнбок чувствовал, что всем интересно его здесь присутствие. Что они знали об Эндрю Пенроуз? Насколько секретной была в действительности миссия Бржестовски?

Штейнбок взял себе омлет и двойной кофе, после бессонной ночи ему больше всего хотелось, естественно, выспаться, напиток нисколько не взбодрил, доктор знал за собой такую особенность: если усталость слишком велика, то от крепкого кофе клонило в сон еще больше, но все равно лучше пусть так, чем чай или что-то покрепче, от чая вообще никакого проку, а от виски или вина начинала так болеть голова… Лучше всего – выспаться, но до полудня не удастся, это точно.

А после…

Вкуса омлета он не почувствовал.

Майор вроде бы тоже ночью не спал (или все-таки заснул у себя в кабинете?), но выглядел замечательно, глаза блестели, в голосе звучало беспокойство и даже некоторая угроза.

– Послушай, Йонатан, – сказал он, когда доктор отодвинул пустую тарелку, – ты, похоже, до сих пор не до конца понял, насколько важно то, что мы тут делаем.

– Вообще не понял, – буркнул Штейнбок. – И меня это не касается, верно? Моя задача – разобраться в психическом состоянии этой женщины и дать заключение. Она, безусловно…

– Нет, – покачал головой Бржестовски. – То есть, это тоже. Но главное – ты должен привести ее в такое состояние, чтобы до нее дошло, чего от нее хотят.

– Ты мне это уже говорил, – поморщился Штейнбок, стараясь удержать голову, чтобы она не упала на стол и не покатилась.

– Но ты не уяснил, насколько это важно, – отрезал майор. – Я тебе скажу. Бумагу о неразглашении подпишешь после. Ты слышал о "Детях Че"?

– Че? – переспросил доктор. – Ты имеешь в виду Че Гевару? Меня никогда не интересовал этот…

– Конечно. Потому я тебя и не напрягаю подобными сведениями. Если, конечно, они не имеют прямого отношения к твоей работе.

– Дети Че, – повторил Штейнбок. – Какие-нибудь боливийские партизаны? Там постоянно кто-то с кем-то воюет.

– Это не партизаны, – отрезал майор. – Тайная группировка, да. Латиноамериканская. Ячейки у них по всему континенту – не только в Южной Америке, в Штатах тоже раскрыты несколько. Что-то вроде Аль-Каиды.

– Ну… – сказал Штейнбок. – Аль-Каида и Бин-Ладен мне всегда представлялись вроде детской страшилки. Чуть что где-то взорвется – след Аль-Каиды и Бин-Ладена.

– Да-да, – нетерпеливо прервал Бржестовски. – Ты все правильно понимаешь. Конечно, Аль-Каида – символ, а не единая реальная террористическая сеть. Множество самостоятельных организаций, действующих каждая по своему сценарию, но всякий раз утверждающих, что принадлежат к единой системе. Отличный пиаровский ход, выгодный и с чисто коммерческой точки зрения.

– К черту, – сказал доктор. – К черту Аль-Каиду и Бин-Ладена. При чем здесь доктор Пенроуз?

– Не надо так нервничать, Йонатан, – улыбнулся майор. – Я понимаю, что ты не остался равнодушен к…

– К черту! Это была не Пенроуз, если ты вообще хоть что-то понял в этой истории…

– Конечно, – примирительно проговорил майор, отведя взгляд. – Так мы о докторе Пенроуз и ее странной болезни. Дети Че – рассредоточенная система, как и Аль-Каида. Че у них такой же символ, как Бин-Ладен…

– В отличие от Бин-Ладена, Че давно мертв. И денег у него не было.

– Жив ли Бин-Ладен – тоже большой вопрос. А денег у Детей Че достаточно. Связи с наркомафией. Венесуэльская и боливийская нефть. И организовано все лучше, чем у исламистов. Добраться до их лагерей труднее, чем до пещер в Афганистане. Джунгли – это такое место… Спутниковые снимки не дают ровно ничего – под кронами можно хоть атомный реактор построить, обнаружить его можно по тепловому излучению, но источников тепла в джунглях и без того столько…

Майор допил очередную чашку кофе, бросил взгляд на часы (было девять сорок восемь) и продолжил:

– И цели. Исламисты терроризируют нас и Европу. Всемирный халифат и все такое. А Дети Че действуют не так открыто, терактов не устраивают, но цели у них опаснее, чем у Бин-Ладена. К примеру, бактериологическая бомба. Мне тебе рассказывать, что это значит?

– Спасибо, не надо, – буркнул Штейнбок. – Ты хочешь сказать, что те микробиологи…

– Конечно. Их пытались купить. Тех, кто отказался, устранили. Те, кто согласился, исчезли.

– Как Эндрю Пенроуз.

– Как Эндрю Пенроуз, – кивнул майор. – Подробностей, конечно, я не знаю. Эту женщину выследили, когда она появилась в Каракасе. Как ее захватили – мне тоже, как ты понимаешь, не докладывали. Но захватили и привезли сюда. Срок мне поставили жесткий. Она должна сказать, где находится их научная база.

– Может, она сама не знает?

– Знает, – отрезал Бржестовски. – Сто процентов: знает. Помнишь сибирскую язву в Нью-Йорке в две тысячи первом?

– Конечно.

– Это были Дети Че, решившие воспользоваться моментом общей растерянности и попробовать один из своих способов. И ведь почти получилось!

– Пенроуз исчезла позже, – напомнил Штейнбок.

– Вот именно. И если уже тогда у них были такие штучки, то сейчас…

– Не надо меня пугать, – сухо произнес доктор.

– Короче, Йонатан, – майор закурил сигарету и пустил дым в сторону Штейнбока. Тот отодвинулся. – Где-то в джунглях наготове группа захвата. Может, дивизия спецназа. А может, целая армия, не знаю. Я пытался с ней говорить – результат тебе известен. Пытался запугать – не получилось…

Речь майора становилась все более бессвязной. Он нервничал. Штейнбок видел, как нарастало его напряжение. Он и курил так, как курят предельно взволнованные люди, пальцами постукивал по столу и голову откидывал, и глаза у него смотрели в сторону… Он не хотел делать того, что, судя по его словам, должен был сделать.

– С женщинами всегда труднее, – говорил Бржестовски. – Им плевать на логику. Мужчине покажешь улики, фотографии – и он ломается, потому что видит: доказано. А женщина смотрит и говорит: ну и что? Катитесь вы… Я не могу ее ударить. Нет, – тут же поправился он, – мог бы, если бы верил, что это поможет. Один раз…

– Да, – напомнил о себе доктор после минутной паузы, во время которой майор смотрел в потолок и пускал дым, уже не стараясь попасть Штейнбоку в лицо.

– Однажды, – сказал Бржестовски, – я ее все-таки ударил. Точнее – толкнул, нервы не выдержали. Она упала, я стал ее поднимать и вдруг понял… В общем, именно тогда она сделала вид, что она не она, а кто-то другой.

– Алиса Лидделл, – сказал доктор.

– Ну да… И мальчишку она еще изображала очень артистически.

– Теда Диккенса.

– Все это я видел.

– Да… Больше я ее бить не пробовал.

– Спасибо, – сухо произнес Штейнбок. – Ты настоящий джентльмен.

– Обойдусь без твоих комплиментов, Йонатан. Теперь тебе понятно, что у меня нет другого выхода? Я должен получить информацию. Я не могу эту женщину пытать. Значит, выход один: когда она будет в своем нормальном состоянии… Сейчас это так, верно?

– Не знаю, – сказал Штейнбок. – Когда я уходил, было так.

– И сейчас тоже, – сказал майор. – Если бы что-то изменилось, мне бы сообщили. Так вот, пока она – это она, я намерен применить психотропные средства…

– Какие? – спросил Штейнбок. – Об этом ты должен спросить меня, поскольку…

– Извини, Йонатан, об этом я тебя спрашивать не буду. И не имею права. Тебя пригласили, как консультанта и диагноста. Относительно методов расследования – не тебе решать.

– Ты понимаешь, как это опасно? Она и без того в алертном состоянии, в ней живут по меньшей мере еще три человека, а, скорее всего, больше. Психотропные препараты разрушат ее психику. Ты понимаешь? Убьют по меньшей мере трех человек! Просто убьют! А женщину эту сделают полной идиоткой!

– Не кричи на меня, Йонатан, – сказал Бржестовски.

Штейнбок взял себя в руки. Он действительно кричал, на них уже смотрели, оказывается, он стоял и тыкал в Джейдена пальцем. Доктор сел и сцепил пальцы.

– Ты думаешь, – сказал майор, – меня это остановит? Черт возьми, я понимаю, в тебе говорит врач.

Показалось, или в голосе майора действительно звучала ирония?

– А я, – продолжал он, – следователь военной прокуратуры, чтоб ты знал. У меня нет другого выхода, Йонатан.

Похоже, он хотел убедить в этом самого себя.

Майор загасил сигарету в пепельнице и встал.

– До полудня, – сказал он. – Постарайся убедить ее сказать все, что нам нужно.

Штейнбок тоже встал. Что он мог противопоставить майору Бржестовски?

– Послушай, – сказал он. – Этот случай – не совсем обычный, понимаешь? Есть моменты, которые я, как психиатр, не могу интерпретировать…

– Медицинские проблемы меня не интересуют, – отрезал майор. – Нет времени. Отправляйся к ней, Йонатан. В полдень за ней придут.

* * *

Заключенная сидела на кровати, прислонившись к стене и заложив за голову руки. Отсутствующим взглядом она смотрела перед собой и никак не реагировала на появление доктора. Это все еще была Эндрю Пенроуз – если судить по цвету глаз и небольшому тонкому шрамику на подбородке, – но Штейнбок мог, конечно, и ошибаться. Во всяком случае, передо ним была не Алиса, это он мог сказать совершенно определенно.

Жаль. Или наоборот – хорошо, что так?

Он кашлянул, взял пластиковый стул, поставил перед кроватью и сел, положив ногу на ногу и сделав вид, будто разговор ни на минуту не прерывался.

– Это вы, – сказала доктор Пенроуз, возвращаясь в реальный мир из какого-то иного, в котором она пребывала мысленно.

– Вы о чем-то думали, – сказал Штейнбок. – Простите, что прервал…

– Доктор, – сказала она, – почему вы позволили впутать себя в эту историю?

Он промолчал, и она продолжила:

– Вы прекрасно понимаете, что вас используют. Чего они от вас хотят? Чтобы вы признали меня психически больной, а они, воспользовавшись диагнозом, смогут сделать со мной все, что им угодно, надеясь получить нужные сведения?

– Не думаю, – сказал Штейнбок и неожиданно понял, что эта женщина права. Разве не он утверждал, что Эндрю Пенроуз страдает расстройством множественной личности, то есть, не является вменяемым человеком, и следовательно, может быть подвергнута (для излечения, для чего же еще) воздействию лекарственных препаратов? Если бы не его заключение, друг Джейден не имел бы, возможно, юридических оснований для применения психотропных средств. Они здесь не очень, наверно, придерживаются законов, но прекрасно понимают, что в любой момент какая-нибудь нелепая комиссия Конгресса или самодовольных правозащитников может получить доступ в это заведение, и нужно, чтобы, по крайней мере, в документах все было законно и правильно.

"Господи, какой же я дурак, – подумал Штейнбок. – Но разве я мог предвидеть, что намеревался делать Джейден? Я выполнял свой долг и совершенно правильно написал"…

Да?

– Дошло до вас, наконец? – спросила Эндрю Пенроуз, внимательно следившая за доктором и понимавшая, видимо, какие мысли сменялись в его голове. – Вы написали и подписались в том, что я страдаю этим синдромом.

– Это не синдром, – механически ответил он.

– Неважно, я не сильна в терминологии. Факт тот, что вы сами дали этому Бржестовски… господи, ну и фамилия…

– Польская, – сказал Штейнбок. – Дед Джейдена бежал из Польши, когда туда пришли русские. Впрочем, это неважно.

– Неважно, – повторила она. – Нас сейчас слушают, да? И смотрят?

Он промолчал.

– Так вот, чтобы вы не теряли время. Я не собираюсь ничего рассказывать майору. Ни ему, никому другому.

– Зачем вы это сделали? – вырвалось у него.

– Что? Почему работала на партизан?

– Партизаны! – воскликнул Штейнбок. – Кого вы называете партизанами?

– Послушайте, доктор, – произнесла Эндрю Пенроуз с оттенком презрения в голосе. – Давайте не будем заниматься политикой. Вы здесь не для того, верно? Обсуждайте это с майором. Я только хочу, чтобы и он, и вы поняли: ничего я рассказывать не собираюсь.