Текст книги "Имя твоё..."

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И еще в классе был всегда влажный потолок – не весь, конечно, а в дальнем углу, как раз над галеркой, где сидели «отщепенцы» и куда время от времени перемещали в наказание провинившихся. Протекало с третьего этажа, а точнее, откуда-то из межэтажных перекрытий, это мне потом отец объяснил (а мне – мама), и никто не мог обнаружить место протечки или даже не пытался, этого я так и не узнал (а я и не старалась узнать, мне совершенно не интересно)…

– Лина, – позвала мама, – иди, поешь.

Я с трудом вернулась из наших общих воспоминаний и поплелась на кухню, где вкусно пахло жареной ветчиной и свежезаваренным кофе.

– Господи, какая вкуснотища! – выдохнула я и, должно быть, съела половину порции сразу, потому что, бросив взгляд в тарелку, обнаружила, что осталась в ней лишь половина, хотя только что тарелка была полной. Мама смотрела на меня испуганным и любящим взглядом, и я поняла неожиданно, как ей было плохо все это время, плохо от непонимания и от того, что я молчу и даже не пытаюсь объяснить, я отделилась, ушла от нее, она больше не нужна мне…

– Глупости, – сказала я с набитым ртом, – я тебя очень люблю, мамочка, и я тебе все объясню, хотя сама понимаю не больше твоего.

Я ощутил себя третьим лишним, но не знал, как уйти из твоего сознания. Не уходи, Веня, – сказала я, мне казалось, что ты сидишь рядом со мной на табуретке с подушечкой, мама переводит взгляд с меня на тебя, и, кроме истории с Валерой, мне нужно объяснить и причину твоего появления. Познакомить вас нужно, в конце-то концов.

– Это Веня, – сказала я. – Тот самый Веня…

Мама переменилась в лице, и я поняла, какую сморозила глупость. Конечно, ты не сидел рядом со мной на табуретке с подушечкой, я смотрел на маму твоими глазами, а мама твоя смотрела мне в глаза и хотела понять, что я делаю в душе ее дочери.

– Доченька, – сказала мама, – мне сказали в милиции, что ты убила Валеру. Я не поверила.

– И правильно сделала, – энергично сказала я, дожевав последний кусок ветчины. – Жив Валера. Не знаю, здоров ли, но жив – точно.

Мне нужно было рассказать маме то, что она знать пока не могла, и необходимость такого рассказа заставила меня расставить события по полочкам, полок было две – моя и твоя, – и нужно было не перепутать предметы, явления, последовательность событий. Необходимость пересказа дисциплинирует, я это давно знала, а сейчас убедилась. Мне понадобилось меньше минуты, чтобы сосредоточиться и начать с того момента, как мы встретились с тобой вчера в аэропорту имени Бен-Гуриона за полчаса до окончания регистрации и посадки.

Я помогал тебе, напоминая о том или ином эпизоде, а иногда просил сохранить что-то, не произносить вслух, у тебя всегда были с мамой очень доверительные отношения, но я-то был для нее человеком чужим, да что там чужим, просто фантомом, неизвестно существующим ли в действительности.

Почему ты не захотел, чтобы я рассказала о нашем разговоре в самолете? И о том, как я оказалась на твоем диване в твоей квартире в твоем городе в твоей стране? Это было для меня самым волнующим воспоминанием, от которого захватывало дух, почему ты не разрешил, чтобы мама узнала об этом?

Я, конечно, понимаю – почему. Но все равно – хотелось.

– Но как же это? – растерянно произнесла мама, когда я описала страшную картину: нож в груди Валеры, кровь в прихожей…

– Погоди, – сказала я и пошла из кухни. Поперек коврика в прихожей виден был очерченный мелом контур человеческой фигуры – это поработали милицейские эксперты или кто там должен был заниматься снятием отпечатков и обследованием места происшествия. Так Валера и лежал – пока его не унесли.

Мама подошла и стала рядом со мной.

– Что? – сказала она, и я почувствовала, как ее бьет дрожь, это ощущалось даже в коротком, сказанном ею слове. Я обняла маму за плечи, и ее дрожь передалась мне, стало холодно, зуб не попадал на зуб, мне пришлось обнять вас обеих, и согревать теплом – не своим, мне и самому почему-то стало холодно, а теплом, которое я черпал откуда-то из источника, где тепла было хоть залейся, оно протекало сквозь меня, не оставляя ни одной калории, и нам обеим становилось теплее, будто на плечи набросили шерстяную вологодскую шаль.

– Ничего нет, – сказала я, обращаясь не только к маме, но и к тебе, ты, впрочем, и сам все прекрасно видел.

– Что здесь было? – спросила мама, и я поняла, что она ничего не знает или знает только то, что ей сказали в милиции.

– Мамуля, – сказала я. – Тебя… допрашивали? Где ты была, пока я…

Мама молчала, прижимаясь ко мне, и я поняла, что сначала моя очередь рассказывать. Обнявшись, мы прошли в гостиную, сели на диван, Веня каким-то образом уместился между нами, совсем не заняв места, и я начала вспоминать эпизод за эпизодом, как все было, а я напоминал, если ты забывала что-нибудь или неправильно, с моей точки зрения, интерпретировала произошедшее.

Рассказ Алины позволил и мне сосредоточиться и выстроить последовательность такой, какой она мне теперь представлялось.

Алина возвращается из Израиля, можно сказать, другим человеком. Валера встречает ее, происходит размолвка, и наутро этот тип является, чтобы окончательно выяснить отношения. В кармане у него нож – это обстоятельство играет, по-видимому, главную роль, поскольку говорит о намерении Валеры. Желание Алины видеть его мертвым (да, было такое желание, пусть мимолетное и неправильное, но было, у подсознания свои законы, мало связанные с законами общественной морали и заповедями) привело к тому, что нож, совершив необъяснимую с точки зрения физики манипуляцию, ударил Валеру в грудь. Более того – точно в сердце. Убил – и вновь оказался в кармане, да еще без следов крови на лезвии.

Это один необъяснимый факт. Далее – звонок в милицию, приезд оперативников, арест, камера и первый допрос. Все улики против Алины. Следователь, однако, утверждает, что Валеру убили предшествующим вечером – в таком случае он всю ночь пролежал в прихожей. Объяснение? Нет объяснения, разве что предположение о том, что по какой-то причине тело остывало гораздо быстрее, чем это обычно бывает.

И третий факт, который не только объяснить, но даже и понять пока невозможно: Валера неожиданно оживает и встает со стола в морге. А если бы его к этому времени успели разрезать? Патологоанатом наверняка уже готовился к этой процедуре!

Где сейчас Валера? Что он говорит – если говорит вообще?

– Доченька, – сказала мама, – я ничего не понимаю. Этого не могло быть, так не бывает…

– Да, – согласилась я, – но со вчерашнего дня жизнь стала совсем иной, со мной происходит только то, чего не бывает, и хорошее, и плохое тоже.

– А твой Веня… – осторожно сказала мама, – он и сейчас нас слышит? И даже видит?

– Конечно, – сказала я. – Ты думаешь, я была бы так спокойна, если бы его не было со мной?

– Спокойна… – мама поджала губы, и я прекрасно поняла, о чем она подумала. Нельзя было позволять ей думать в этом направлении, и я сказала:

– Теперь твоя очередь. Что тебе сказали в милиции?

– Я поняла, что с тобой что-то случилось, – начала мама, – и поехала с работы домой, а не к памятнику, что мне было делать у памятника, что-то подсказывало мне – там тебя не дождаться. Приезжаю, а здесь милиция, меня в квартиру не пускают, я кричу, ничего не понимаю, один там был такой… Я в званиях не разбираюсь… Начальник, в общем. Вежливый, но сам как сталь. Посадил в машину и привез куда-то. Отделение милиции, но не наше, это точно, дорогу я не помню, все было в каком-то тумане. И там он сказал: ваша дочь, мол, убила своего… э… в общем, сама призналась.

– Какой негодяй! – воскликнула я. – Ни в чем я не признавалась!

– Я сказала, что ты не могла… А он говорит: вы не могли этого не видеть, потому что труп лежал с вечера, вы же дома ночевали? Такой вопрос… Да, говорю, конечно, но мы были вдвоем, и никого… Никакого… А он мне что-то об ответственности за ложные показания. И еще что-то говорил, я не помню. Потом дал подписать бумагу и сказал, чтобы я сидела дома и никуда… Вот и все, – закончила мама и без сил откинулась на спинку дивана. Я положила ей под голову подушку, и она закрыла глаза, приходя в себя от пережитого.

– Веня, – позвала я, – Веня, ты понимаешь что-нибудь в том, что делается?

Мне почему-то нужно было произносить это вслух, чтобы сохранить ощущение реальности – я говорила с тобой, будто ты действительно сидел рядом с нами на диване.

– Сейчас очень важно знать, – мне казалось, что я тоже говорю вслух, это было, скорее всего, искажение сознания, но мне действительно казалось, будто я слышу в комнате звук своего голоса. Мама Алины открыла глаза и посмотрела по сторонам – неужели она тоже слышала? – Очень важно знать, что сказал Валера, и что с ним вообще происходит.

– Он ожил? – сказала я. – Это невозможно!

– А то, что происходит с нами, – со мной и с тобой? – сказал я. – Я видел твой разговор со следователем и могу его пересказать, но это был не тот разговор! Это так же невозможно…

– Я боюсь, Веня… Все началось тогда, когда мы встретились в аэропорту…

– Нет, – поправил я, – все началось тогда, когда я впервые тебя увидел. Не будем сейчас об этом. Нужно выяснить, что с Валерой – от этого зависят наши дальнейшие поступки.

– Выяснить… Как?

– Линочка, – сказала мама, – ты говоришь с ним?

– Конечно, – ответила я. – С ним. С Веней. Ты слышишь?

– Ты разговариваешь сама с собой, – пробормотала мама, – но я почему-то понимаю, что слышишь ты. Ты же знаешь, где может быть Валера, если он жив и здоров.

– Не думаю, что его так быстро оставили бы в покое, – сказал я, надеясь, что не только Алина, но и ее мама поймут мои слова. – Скорее всего, он где-нибудь в больнице, и с ним работает следователь. Как это узнать?

Вопрос представлялся риторическим, но, задавая его, я уже знал, как ответить.

Нам нужно было расстаться с Алиной. На время, только на время, но как мне этого не хотелось!

– Алиночка… – сказал я.

– Я знаю, – сказала я. – Пожалуйста, Веня, не уходи. То есть, если это нужно, тогда… Но я не знаю, как буду без тебя.

– Я ненадолго, – пробормотал я. – Скоро вернусь.

Я действительно в это верил.

Уйти. Как? Я попробовал ощутить себя – я прекрасно понимал, что в действительности сижу на диване вовсе не в гостиной Алины, а в своей квартире в Кацрине. Я попытался ощутить собственное тело – ноги, руки, голову, но ощущал только мысли, только мысли были сейчас моим «я», и на мгновение мне стало страшно, я подумал, что потерял себя навсегда, я не был готов жить только мысленно, быть бесплотным духом. Впрочем, это ощущение исчезло так же быстро, как возникло, меня уже не было с Алиной, меня вообще нигде не было, появилось знакомое уже чувство отсутствия пространства, но время еще длилось, и секунду спустя я увидел перед собой белый экран – точка раздулась и стала плоскостью, и еще я понял, что у меня есть рука. Правая рука. Мысли и рука – это и был теперь я. И экран. И еще какая-то сила, заставившая меня-мысль направить меня-руку и написать на белой поверхности (чем? у меня не было в пальцах карандаша или ручки!) четкие слова, которые я воспринимал отдельно от себя – через руку и мысль:

«Будь открыт и будет открыто. Иди, куда ведут, и не оглядывайся. Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь. Знание не воспринимается через страх. Отринь».

И еще раз: «Отринь!»

Господи, ну почему мое внутреннее «я» выражается так выспренне и туманно? Ну, чистый пророк – они тоже никогда не говорили с людьми на понятном всем языке.

Но хоть что-то. Оказывается, я все знаю, но боюсь, и потому не понимаю того, что мне уже вроде бы известно?

Экран померк, текст стерся, будто по серой и быстро темневшей поверхности провели губкой, чернота возникала, продавливаясь сквозь экран, проливалась на меня невидимым светом, и я неожиданно понял, что у меня есть тело. Наверняка это было не то знание, о котором писал предок, но сейчас меня мое тело, будто проросшее из моих мыслей, обрадовало больше, чем могло бы обрадовать прямое указание о том, что и как мне нужно делать в ближайшем будущем.

У меня были руки, ноги, сердце (оно колотилось, как мышиный хвостик!), плечи, голова, я поднес ладони к лицу и провел ими по глазам (почему-то веки были влажными, неужели я плакал?). Глаза раскрылись, и я увидел.

Мне казалось – во всяком случае, я ожидал именно этого, – что я нахожусь в своей комнате перед своим компьютером. Так ведь было, и это я считал той точкой отсчета, которая связывала мою измененную систему координат и восприятия с реальным миром. Если этой точки больше не существует… Тогда кто я? Где? Почему?

Мгновенный укол страха заставил меня внутренне сжаться. Так человек, не понимающий, где находится и как здесь оказался, щиплет себя, чтобы связать с реальностью собственные ощущения. Укол страха и был таким мысленным щипком, после которого я понял, что действительно существую, но вовсе не там, где ожидал.

Я сидел в кабинете следователя Бородулина (знакомый стол, знакомая картина на стене), на мне была легкая одежда, которая мне сильно жала, поскольку была на размер или даже два меньше, чем я обычно носил. Одежду мне дали в прозекторской, это я почему-то помнил, и сказали, что ненадолго, потому что не мое это, а от другого покойника, а мое мне дать пока не могут, потому что моя одежда еще не прошла экспертизу.

– Значит, вы утверждаете, – сказал Бородулин, стараясь не смотреть в мою сторону, это выглядело бы смешно, если бы я не ощущал, как страшно было этому человеку находиться рядом со мной, – вы утверждаете, что провели ночь с приятелем по имени Антон Заварзин, и он может это подтвердить?

Я промолчал.

– Да или нет? – спросил следователь, показывая мне свою макушку с залысиной.

Я кивнул. Пусть поднимет голову, пусть посмотрит на меня, в конце концов, разве я обязан говорить? Пусть посмотрит, если хочет знать мой ответ.

Бородулин, должно быть, все-таки решил посчитать молчание знаком согласия.

– Значит, – продолжал он, старательно выписывая в протоколе букву за буквой, будто на уроке каллиграфии, – к Алине Сергеевне Грибовой вы отправились только утром, а не вечером?

– Конечно, – сказал я. Вернее, не сказал, а подумал, говорить мне не хотелось, мне хотелось молчать, а еще лучше уснуть, желательно – вечным сном, из которого меня вырвали против моего желания; в отличие от этого надутого индюка, я знал, что такое смерть, что такое смертельный сон, я знал, как это прекрасно и какое отчаяние настигает человека, если его будят и заставляют вернуться в мир, который он с таким удовольствием покинул. К счастью, такие случаи чрезвычайно редки. К несчастью, такое случилось со мной. К счастью, я мог показать следователю путь, по которому сам прошел на ту сторону. К несчастью, этот человек не мог моей помощью воспользоваться – значит, и смысла не было стараться.

– Да или нет? – переспросил Бородулин с хорошо слышимым раздражением. Но головы не поднял. Ну, так это его проблемы. Почему я должен раскрывать рот? Мне не хочется.

На этот раз следователь не мог считать мое молчание знаком согласия и заставил себя поднять на меня взгляд. Я понимал, что зрелище это не для всякого – не говорю о нервах, нервы здесь ни при чем, смотреть на зомби может и благородная девица, а крепкий мужчина, привыкший мочить своих врагов, упадет в обморок и вряд ли оклемается. Не в нервах дело, а в физической структуре организма, с нервной системой не связанной. Впрочем, я не стал объяснять эти простые истины следователю – зачем? Пусть посмотрит в мое белое с синевой лицо и мои глаза, в которых просвечивает бездна потустороннего для этого человека пространства-времени. Пусть прочитает в моих глазах ответ, если он не способен прочитать ответ в моих мыслях.

– Да, – пробормотал Бородулин с содроганием и поставил в протоколе соответствующую закорючку. Чтобы прийти в себя и подготовиться к следующему вопросу, ему понадобились две минуты и одиннадцать секунд – я смотрел на часы, висевшие над головой следователя: секундную стрелку будто толкала по кругу не электрическая энергия, а энергия стремления к будущему спокойствию.

– Когда вы пришли к своей… к Алине Грибовой? – спросил, наконец, следователь и, задав уже вопрос, понял все-таки, что сформулировал его неправильно. Разве я мог ответить «да» или «нет"? А прочесть в моем взгляде или в мыслях любой другой ответ Бородулин был не в состоянии, и пора бы ему уже это понять.

Понял все-таки.

– Э… – сказал он. – Вы пришли к Алине Грибовой сегодня утром, примерно в половине девятого?

Молчание было расценено как знак согласия.

– В вашем кармане находился нож с лезвием длиной восемь сантиметров. Это так?

«Так», – сказал я, полагая, что Бородулин не станет спрашивать, почему я отправился к любимой женщине, взяв с собой не обязательный для интимного свидания предмет. Тогда и я не стану объяснять товарищу милиционеру, что после ночи бурных возлияний – как физических, так и душевных (я выговорился на всю оставшуюся жизнь, слов во мне осталось ровно столько, чтобы спросить Алину: «Да или нет?») – я плохо соображал, что делаю, и нож в карман мне сунул мой любезный приятель Антоша; когда-нибудь при встрече (могу себе представить, где она произойдет) я спрошу его, почему он это сделал, хотя и знаю, что он не сможет ответить. Скорее всего, потому что насмотрелся телесериалов, где герои именно таким способом выясняют сложные отношения.

– Так или нет? – переспросил Бородулин.

«Ну, так, так!» – подумал я, следователь кивнул, вписал ответ в протокол, не будучи уверен, что понял меня правильно. Но глаз не поднял и задал следующий вопрос:

– Вы достали нож из кармана, когда говорили с Алиной Грибовой?

«Нет», – твердо сказал я, и следователь вздрогнул. Должно быть, он все-таки краем сознания воспринимал мое душевное состояние, мои «да» или «нет» выглядели в его восприятии, как вспышки зеленого и красного света.

– Нет… – повторил он и поставил закорючку в протоколе. – Тогда каким образом оружие оказалось… Нет, сформулирую иначе… Достала ли Алина Грибова сама нож из вашего кармана?

«Нет», – сказал я, потому что так и было. Немногое осталось у меня в памяти от того утра. Того утра… Я даже не мог вспомнить, было ли то утро сегодня, вчера или много дней назад. Или – сейчас даже такая мысль не казалась мне совсем уж идиотской – ничего еще не случилось, потому я и не мог вспомнить, каким образом нож, лежавший у меня в кармане, кольнул меня в сердце. Стало очень больно. Ужасно. Непредставимо. И еще какое-то слово пришло мне в тот момент в голову. Пришло, застряло и оставалось, пока я не умер. Этот момент я помнил хорошо – я умер, и кончилась боль. Я читал как-то, что раненные солдаты кричат своим товарищам: «Пристрели меня!» или «Добей!», потому что нет сил мучиться, и смерть выглядит избавлением. А еще, говорят, раковые больные, мучительно страдающие от невыносимой боли, тоже жаждут смерти, а эти сволочи-врачи думают только о себе, о собственной шкуре, как бы чего не сказали…

Хорошо, что моя боль продолжалась недолго. А потом я видел себя сверху – тело как тело, неужели мое? И было так хорошо… Господи, мне никогда не было так хорошо и светло при жизни – я понимал, что жизнь моя закончилась, видел, как Алина опустилась на колени перед моим телом и билась в истерике, она, наверное, думала, что я ей никогда не прощу… А я не мог ей сказать, что она поступила правильно, даже если она на самом деле вообще никак не поступила.

Я видел, как моя радость обрастала туманом, как обрастал туманом весь мир, в котором я жил, я знал, что ухожу, и дорога длинна, и я готов был идти по этой дороге, потому что она вела к свету, я уже видел этот свет, далекий, как звезда, как мечта, как горизонт. Все эти сравнения были правильны, и еще многие другие, а потом…

Потом я встал с мраморного стола, стол был холодным, я сам был холодным, но что хуже всего – я был лишь мелкой, ненужной и пустой частью самого себя. Если они называют это жизнью, то значит, никто из них ничего в жизни не понимает. Да и как они могут это понять? Чтобы понять, как красива картина Шишкина, нужно отойти от нее на расстояние хотя бы нескольких метров, так меня учила мама, она преподавала рисование в школе, и она была права. Чтобы понять жизнь, нужно отойти от нее. Живя – не понять. И чтобы понять, что жизнь не понять изнутри, нужно умереть. Вот так.

Зачем меня вернули в этот мир? Даже не меня, мою оболочку?

– Так я не понял, – пробубнил Бородулин, – достала ли Алина Грибова сама нож из вашего кармана?

«Нет», – повторил я, но следователь опять не расслышал ответа. Поднимать взгляд он, тем не менее, не собирался. Его проблемы.

Я встал и обошел стол кругом, чтобы посмотреть, правильно ли записаны мои ответы. Собственно, мне было все равно, ради удовлетворения любопытства я и пальцем не пошевелил бы, но разве я сейчас поступал так, как хотел?

Бородулин водил ручкой по бумаге и не сразу обратил внимание на то, что меня нет на месте. Вздрогнув, он повел головой и только тогда обнаружил, что я стою у него за спиной и смотрю на его каракули. Ручка полетела в один конец стола, протокол – в другую, правая рука Бородулина потянулась к верхнему ящику и даже успела наполовину его раскрыть, так что стала видна рукоять пистолета. Он действительно собирался в меня выстрелить? Разве он не понимал…

Конечно, не понимал, да и как он мог понять, что я – вовсе не тело, которое переминалось с ноги на ногу, выполняя простые мышечные приказы, ибо других, более сложных, выполнять было не в состоянии?

– Садитесь на место… – прохрипел следователь, хватаясь за оружие, но моя рука оказалась проворнее. Кисть Бородулина повисла, как плеть, а пистолет лег в мою руку очень удобно, будто редкий камень – в ячейку, приготовленную для него в выставочной витрине.

– Сади… – хрипел Бородулин, нашаривая под столешницей кнопку вызова охраны. Руки у него дрожали, и, даже нащупав кнопку, он не смог ее нажать.

– Сади…

Если он сейчас умрет, мы сможем поговорить на равных. Правда, тогда в разговоре не будет никакого толка, и мертвому Бородулину это станет ясно сразу, как только он увидит, наконец, себя со стороны. Это очень интересное зрелище, когда смотришь на себя со стороны – если, конечно, смотришь не на поверхность, не на остывающее тело, а на то, что истекает из него в эти минуты после остановки сердца.

Нет, следователь не стал умирать. Он опустился на свой стул, схватился обеими руками за грудь – сердце прихватило, неприятно, конечно, но не смертельно.

Я обошел стол и направился к двери, держа пистолет в опущенной руке. Разве я собирался стрелять? Нет, конечно.

– Сади… – хрипел Бородулин.

Я попытался открыть дверь, но не смог – дверь оказалась запертой, и я не знал: изнутри или снаружи. Как положено в этих заведениях запирать двери, когда следователь ведет допрос преступника? Почему – преступника? Разве я – преступник?

Да, конечно. Я преступил закон природы. Я вернулся, хотя не мог этого сделать.

Я дергал ручку двери обеими руками и чувствовал, как с каждым разом мышечная сила возрастает, а желание выйти отсюда, соответственно, становится все меньше и меньше. Закон сохранения… чего?

Когда ручка, вырванная из замка, осталась в моей руке, желание что бы то ни было делать иссякло окончательно, и я вернулся. Сел на стул, бросил на стол искореженную дверную ручку и посмотрел следователю в глаза. «Ну, – сказал я, – ты хотел что-то спросить? Спрашивай, отвечу».

Бородулин продолжал растирать грудь руками и смотрел на пистолет, лежавший на полу возле двери. Ах да, я бросил оружие, когда обеими руками схватился за ручку двери. И что? Кажется, следователь больше всего сейчас боялся, что я вспомню о пистолете.

Я пожал плечами. «Ну, – сказал я, – спрашивай».

Следователь молча смотрел мне в глаза. Вот странный человек. Сначала не мог поднять на меня взгляда, теперь не может его отвести. Между нашими зрачками протянулась нить мысли, дорожка, по которой я мог бы пройти и попытаться понять этого человека изнутри, но зачем мне это было нужно? Я перекусил нитку взгляда, перервал ее, и для Бородулина именно это простое мое движение – не тела, а сознания, – стало почему-то потрясением.

– А-а… – из горла Бородулина вырвался никак не модулированный вой – будто звук несущей частоты в радиоприемнике, когда передачу интересной программы неожиданно прерывают помехи.

Вообще-то мне здесь больше делать было нечего. Но не ломать же дверь, я мог это сделать, переливая в мышцы энергию собственного сознания, которую легко черпал из бесконечного источника, названия которого не знал. Мне не нужны были сейчас демонстрации моей мышечной силы – никчемные демонстрации, без которых я мог обойтись.

Я? Почему я понимал себя не так, как понимал совсем недавно? Я? Почему мне стало жаль следователя? Почему я пожалел дверь, закрытую на замок? Почему я вообще…

Кто я?

Этот простой вопрос вызвал во мне странное ощущение раздвоения личности, неприятное, как удар током. Если бы следователь Бородулин вдруг спросил: «Назовите ваше имя, отчество, фамилию», что я сказал бы в ответ?

Валерий Данилович Мельников? Или Вениамин Самойлович Болеславский?

Прочь!

Я вытянул руки и увидел свои пальцы, похожие на иглы. Острые иглы впились мне в глаза, и я закричал от боли. Я кричал «Уходи!», и я ушел, потому что больше не мог терпеть.