Текст книги "Из Черниговской губернии"
Автор книги: Павел Якушкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
– Да что жъ?
– На лекарство не идетъ.
– Кто же его лечилъ?
– Да всѣ лечили! и здѣсь всѣ лекарки, и въ городѣ къ лекарямъ ѣздилъ…
– Чѣмъ же вы питаетесь?
– А что Богъ дастъ.
– Господа, что ль кормятъ?
– Мы не господскіе.
– Какіе же?
– Мы удѣльные.
– Да вѣдь надо что-нибудь ѣсть; дома хозяинъ больной, хлѣба не добудетъ.
– Я работаю.
– И всю семью кормишь?
– Чего не заработаю, міръ подаетъ.
– Что же ты, по міру ходишь?
– А что сдѣлаешь? Придется ѣсть нечего, – нужда заставитъ и по міру идти.
– И сынишка твой ходитъ по міру?
– Изъ лѣсу въ поборъ не пускала! какъ то рѣшительно отвѣчала баба.
– Отчего же?
– Я сама то пойду, такъ дѣтямъ про то не скажу; чтобъ дѣти про это и не знали.
– Отчего же?
– Привыкнетъ христарадничать съ измалку, – работать то и не заставишь послѣ.
– Дѣло, родная!
– Какъ не дѣло, родимый!.. Ну, прощай, родимый! Спасибо тебѣ за путь, за дорогу!
– Спасибо и тебѣ.
Женщина пошла на деревню, а я присѣлъ у колодезя, гдѣ уже сидѣло нѣсколько человѣкъ прохожихъ изъ за Трубчевска, возвращавшихся съ лѣсныхъ работъ домой на рабочую пору, и богомольцевъ изъ Челнскаго монастыря.
– Что, братцы, спросилъ я, поздоровавшись:– можно здѣсь у кого пообѣдать?
– Ну, нѣтъ, братъ, отвѣчали мнѣ:– здѣсь въ Любовно не пообѣдаешь – негдѣ.
– Отчего же?
– А для того: хлѣба ни у кого нѣтъ.
– И не покупаютъ?
– Купила то нѣтъ; а то для чего нельзя? былобъ куплю – былъ бы и хлѣбъ.
– Народъ что ли ужъ очень бѣденъ?
– Куда жъ богатъ! Нашъ братъ мужикъ завсягды деньгами скитается; объ деньгахъ мы и не толкуемъ; стало быть бѣденъ, коли и хлѣба корки нѣтъ,
Изъ Любовна я повернулъ влѣво и зашелъ въ Хотяиновѣ въ одну избу. Изба стояла на некрытомъ дворѣ; противъ избы, аршинахъ въ пяти, стоялъ амбаръ, соединенный съ избой развалившимся навѣсомъ. Избушка была худенькая, маленькая: не болѣе 6–7 аршинъ въ свѣту, т. е. отъ одной стѣны до другой, и безъ сѣнецъ. Когда я вошелъ, пожилая женщина что-то наливала въ деревянную чашку для мальчика лѣтъ трехъ.
– Здравствуй, хозяйка!
– Здорово, родимый!
– Можно у васъ отдохнуть?
– Отдохни, кормилецъ! Видишь, какая жара стоитъ. Объ эту пору куда пойдешь?
– Ну, хозяюшка, дай пожалуйста напиться.
– Изволь, родимый, испей водицы; вода холодная, только что съ колодезя принесла. Да ты не пей такъ-то воды: на жару это не хорошо, говорила привѣтливая хозяйка: – на жару выпьешь чистой водицы – жажду не утолишь, жажда пуще возьметъ; а ты возьми кусочекъ хлѣбца, пожуй, да водицей и запей.
– Дай же мнѣ кусочекъ хлѣба, попросилъ я хозяйку, когда она мнѣ поднесла ковшикъ воды.
– Да у меня хлѣба ни крошки нѣту! отвѣчала, съ самымъ веселымъ взглядомъ и улыбкой, моя хозяйка.
– Какъ нѣтъ?
– Да ни крошечки!
– Чѣмъ же вы питаетесь?
– А на, попробуй! сказала она, подвигая ко мнѣ чашку, изъ которой ѣлъ мальчикъ.
Я попробовалъ: что-то жидкое, пряное, безвкусное, травянистое.
– Что кто такое? спросилъ я.
– Каша, кормилецъ.
– Изъ чего ее варила?
– А пойдешь въ поле, ржи натрешь да и сваришь: рожь-то не дозрѣла, такъ теперь на кашу на день натрешь, тѣмъ и кормишься… Если бъ посолить хоша, то скуснѣй была бъ, а то соли-то нѣтъ; а безъ соли скусу того въ кашѣ не будетъ.
– И молока нѣтъ?
– У насъ на деревнѣ не сыщешь ни у кого: падежъ былъ – всѣхъ коровъ повычистило.
– Плохо жъ вы, родная, живете.
– Э, кормилецъ! У людей и того нѣтъ. Есть, что и хуже насъ грѣшныхъ живутъ.
– А развѣ есть?
– Какъ не быть!
– Да гдѣ же?
– Возьми хоть а – скихъ: тѣ еще куды хуже васъ, бѣдные, мучаются!
– Чѣмъ же вы лучше живете?
– У насъ хоть лошадка есть; все работать можно; а работать будешь – и хлѣбъ, Богъ дастъ, будетъ, а тѣ – безлошадники, на половину лошадей нѣтъ: какъ имъ справляться? имъ по-вѣкъ справиться нельзя.
– Сходи, хозяюшка, перебилъ я хозяйку, подавая ей мелочи около рубля серебромъ, – сходи купи хлѣба, поѣдимъ.
– Да у насъ столько не купишь печенаго хлѣба, сказала хозяйка, взглянувъ на деньги.
– Все равно, ты муки купи, да хлѣбовъ напеки.
– Да тебѣ какъ же ждать?
– Я послѣ зайду, тогда и поѣмъ, отвѣчалъ я, выходя изъ избы.
Послѣ неудачной попытки пообѣдать въ Хотяиновѣ, я пошелъ къ Бугаевкѣ, дорогой пустынной, то лѣсомъ, то полемъ. И для кого такая широкая дорога между Трубчевскомъ и Погаромъ (въ 30 саженъ) я никакъ догадаться не могу. По дорогѣ изъ Бугаевки я видѣлъ одного только мужика, вышедшаго съ проселка.
– Куда ждешь? спросилъ я.
– Да бѣда надо мной такая стряслась, что одинъ только Богъ святой знаетъ, какъ бѣду эту и разхлебать будетъ… Горе такое…
– Какое горе?
– Какъ другъ, не горе? Лошадь пропала!
– Давно пропала?
– Да ужъ третій день бѣгаю, спрашиваю; да гдѣ ее съищешь! Звать, совсѣмъ въ чистую пропала.
– Хорошая лошадь?
– Хороша ли, дурна, все свой животъ?… А вору какая же воля брать дурную? Воръ, разумѣется, выбираетъ, что ни самую лучшую изъ всего табуна.
– Откуда жъ у тебя увели лошадь?
– Со двора проклятый свелъ. Стали мы ужинать; поужинали, хотѣли въ ночное ѣхать, а тутъ хвать – лошади нѣтъ! Кинулся туда, сюда, – нѣтъ, какъ нѣтъ!.. И ума не приложу, что съ головушкою горькою своей дѣлать.
– Жаль мнѣ тебя, братъ, а помочь, самъ знаешь, помочь этому дѣлу не могу.
– Куда помочь!
– Часто у васъ лошадей крадутъ?
– Какъ не часто!.. Только и послышишь: то такъ тройку свели, то такъ пару; недѣли не будетъ, какъ около насъ никакъ ужъ лошадей семь свели.
– За одинъ разъ?
– Нѣтъ, нонче сведутъ у меня, завтра у тебя… Такъ обидѣли, такъ обидѣли…
– Скоро хватились, какъ же вы не догнали вора? спросилъ я.
– А какъ его догонишь? Загонитъ ее въ лѣсъ, тамъ его, вора-то, и не найдешь.
– Услышишь: лошадь заржетъ…
– И лошадь у вора никогда не заржетъ…
– Не заржетъ?
– Не заржетъ. Воръ привяжетъ къ хвосту камень; хочетъ лошадь заржать, надо лошади хвостъ поднять, а въ хвосту камень; лошадь вспомнитъ про камень и не заржетъ.
Отъ Хотяинова или Хотьяиновки до Бутаевки нѣтъ ни одной деревни; только версты за двѣ стоитъ въ лѣсу небольшой хуторъ. Выйдя изъ этого лѣсу, вы сейчасъ же переходите въ Черниговскую губернію. Здѣсь мѣсто вышло пуповиной и передъ вами открывается великолѣпный ландшафтъ: поле, склоняясь въ лѣвую сторону, мѣстами примыкаетъ къ рощамъ, а мѣстами теряется за горизонтомъ; едва верстъ за десять виднѣется Погаръ; вправо у самой опушки нѣсколько крестовъ. Ужъ не могилы-ли несчастныхъ корчемщиковъ?
Въ Бугаевкѣ первый шинокъ, стало быть вольница, стаю быть и Maлороссія началась. Сколько разъ мнѣ ни случаюсь въѣзжать въ Малороссію, я замѣчалъ всегда шинокъ почти на самой границѣ и въ этомъ шинкѣ народу вездѣ труба нетолченая!.. Кто ѣдетъ въ Малороссію – встрѣчу справляетъ съ вольницей; кто выѣзжаетъ въ Россію – прощается съ шинкахъ, съ хорошей вольной водкой. Великороссіяне, живущіе часто за десять верстъ отъ границы, тоже часто заходятъ погулять въ шинокъ. Вѣдь шинокъ не то, что кабакъ. Въ кабакѣ, кромѣ водки, можно найти только прошлогодніе калачи, бублики и изрѣдка ржавую селедку. Да и самъ цѣловальникъ не похожъ на хозяина: у цѣловальника за-частую и хозяйства никакого нѣтъ, и весь домъ не домъ, а одинъ кабакъ. Въ шинкѣ для кабака собственно отведено небольшое мѣсто, а въ остальномъ домѣ вы найдете мѣсто и отдохнуть, и закусить вамъ подадутъ.
Такъ и въ Бугаевкѣ мнѣ, по постному положенію, подали луку съ квасомъ. Хмѣльнаго народу, по обыкновенію, въ шинкѣ было много, и все бабы: однѣ шли съ богомолья изъ Челнскаго монастыря, другія пришли съ какихъ-то крестинъ – доканчивать крестины… Костюмъ былъ на всѣхъ одинъ, но говоръ слышался и южнорусскій и сѣверный, и, какъ сѣверный говоръ сбивался на южный, такъ и въ южномъ много слышалось сѣвернаго. Во многихъ кучкахъ запѣвали пѣсни или совсѣмъ малороссійскія, или хотя и русскія, но большею частію на малороссійскій ладъ. Малороссійскіе напѣвы, впрочемъ, слышатся довольно далеко отъ границы Малдороссіи: я слыхалъ эти напѣвы въ Малоархангельскомъ, Мценскомъ уѣздахъ Орловской губерніи и даже въ Новосильскомъ Тульской губерніи; а въ Кокоревкѣ, за сорокъ верстъ отъ Трубчевска къ Дмитровкѣ, гдѣ мнѣ случилось быть на свадьбѣ, я не слыхалъ ни одного напѣва свадебной пѣсни сѣверно-русскаго: всѣ южные.
Въ шинкѣ все шло громче и громче, шумнѣй и шумнѣй, и все безтолковѣй и безтолковѣй. И я, видя, что тамъ дѣлать ничего, пошелъ по деревнѣ. У одного двора сидѣлъ у воротъ мужикъ.
– Помогай Богъ! сказалъ я ему, усаживаясь около него на какую-то колоду.
– Милости просимъ! отвѣчалъ мужикъ. – Садись, братъ, отдохни со мной.
– Эко, сколько народу у васъ въ шинкѣ! сталъ я заговаривать съ нимъ.
– Народъ, знаешь, идетъ со всѣхъ сторонъ въ Бутаевку въ шинокъ: здѣсь водка дешовая, да и крѣпоче, чѣмъ въ Трубчевскѣ; вотъ народъ и взялъ такую призвычку ходить въ Бугаевской шинокъ: другой, сердечный, бѣжитъ и не вѣсть откуда на дешевку.
– Скажи пожалуйста, отчего у васъ на этой сторонѣ деревни хаты стоятъ на дворѣ, а на той, къ барскому дому – на улицу?
– На той сторонѣ постройка старинная: какъ дѣды строились, такъ и теперь строютъ: а такъ почали строить все по новому, всѣ хаты на улицу.
– Отчего же?
– Такъ господскіе живутъ; господа ихъ и перестроили на свой ладъ, а мы люди вольные, мы козаки, – живемъ, какъ наши отцы, наши дѣды намъ позволили.
– Теперь вѣдь нѣтъ господскихъ крестьянъ; бывшіе господскіе будутъ перестраиваться по старому, или же такъ и останутся, какъ господа имъ построили?
– Нѣтъ, такъ и останутся… куды имъ!..
– Отчего же?
– Они мужики.
– Теперь всѣ вольные почти совсѣмъ, только временно обязанные; а уладятся съ господами, и совсѣмъ будутъ вольные люди тогда.
– Все будутъ мужики.
– Да отчего же?
– Сказано въ писаніи: отъ лося родятся лосенокъ, отъ свиньи – поросенокъ.
– Ну, такъ что жъ?
– Мужикъ привыкъ подъ господскимъ страхомъ жить; безъ этого страху мужикъ пропадетъ: настоящимъ человѣкомъ не сдѣлается никогда.
– Это, братъ, не ты говоришь – зависть твоя говоритъ! сказалъ я ему на это.
– Помогай Богъ! проговорилъ я чуйкѣ; какъ послѣ оказалось, это былъ погарскій мѣщанинъ сапожникъ, человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти или восьми, рослый и здоровый.
Я обрадовался новому собесѣднику: разговоръ нашъ съ прежнимъ товарищемъ былъ какъ-то неловокъ – или мнѣ приходилось согласиться съ нимъ, или спорить. Согласиться мнѣ не хотѣлось, а спорить – значитъ учить, а отъ этого я рѣшительно разъ навсегда отказался: изъ этого ничего никогда не выйдетъ, да и время даромъ только пропадетъ.
– Объ чемъ тоскуете? спросилъ мѣщанинъ, тоже присаживаясь къ намъ.
– Да все объ водѣ.
– А что объ волѣ толковать?
– А то толковать, отвѣчалъ мой мужикъ-козакъ, – то толковать, что отъ этой воли всѣмъ будетъ плохо.
– Нѣтъ, дядя, сказалъ мѣщанинъ. Ты возьми только то: всѣ будутъ вольные; всякому человѣку богатѣть можно, никто его и не тронетъ, тогда и вашему брату-мѣщанину не въ примѣръ лучше будетъ. Теперь что ты возьмешь съ мужика? съ голаго, но съ святого, взять нечего!..
– А разбогатѣетъ мужикъ?
– Разбогатѣетъ мужикъ. Тогда и ты около него поживишься, сытъ все будешь!
– Это какъ?
– А такъ: взять теперь хоть меня; сошью я сапоги; много у меня мужикъ купитъ? онъ бы и радъ купить сапоги тѣ, да купить то не на что; мужикъ безъ сапогъ, а ты безъ денегъ! Теперь ты, положимъ, рыбу ловишь; мужикъ бы и взялъ у тебя рыбки, да взять то нельзя: безъ денегъ ты ему рыбки не дашь; ты и сиди со своей рыбкой, а денегъ-то и у тебя нѣту, и тебѣ купить что надо, ты не покупаешь, какъ ни плохо, а, такъ пробавляешься.
– Отъ лося – лосенокъ, отъ свиньи – поросенокъ! проговорилъ угрюмо козакъ.
– Нѣтъ, дядя! попомни мое слово: все пойдутъ лоси; свиньямъ ходу не будетъ, всѣ свиньи переведутся…
– Переведутся?
– Переведутся, дядя.
Оба замолчали.
– Пойдти напиться, сказалъ, послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, козакъ.
– Вынеси и мнѣ водицы, попросилъ мѣщанинъ: – ишь жара какая стоитъ!
Козакъ вынесъ воды и подалъ мѣщанину.
– Будь здоровъ кушамши, прибавилъ онъ съ поклономъ, когда мѣщанинъ взялъ ковшъ съ водой въ руки и началъ пить.
– Благодаримъ покорно, отвѣчалъ тотъ, выпивши воду.
– Не хочешь ли и ты? спросилъ меня козакъ:– вода у насъ ужъ очень легкая.
– Сдѣлай милость, дай, дядя!
Козакъ опять принесъ воды, и съ тѣмъ же привѣтомъ подалъ мнѣ.
– Славная вода! сказалъ я, поблагодаривъ хозяина и отдавая ему ковшъ.
– И вода у васъ хороша, да и озеро у насъ такое доброе. Такого другаго и не сыщешь.
– Чѣмъ же оно доброе?
– А тѣмъ оно доброе: никогда никому никакого зла не сдѣлало; никто изъ самыхъ стариковъ не запомнитъ, чтобъ наше озеро малому ребенку какую вреду сдѣлало.
– Какой же вредъ можетъ сдѣлать озеро?
– Въ нашемъ озерѣ ни ребенокъ… да не то что ребенокъ, а надо сказать цыпленокъ, и тотъ не утонулъ. Ти лѣто, ти зима – озеру все равно, все озеро доброе.
– Какъ называется ваше озеро?
– Святое озеро называется.
– Почему жъ его тамъ назвали?
– А потому его назвали Святымъ, что озеро доброе очень.
До Трубчевска отъ Дмитровки дорога иногда идетъ лѣсомъ, а отъ Трубчевска въ Погару лѣсъ идетъ дорогою: среди распаханныхъ полей, на которыхъ не видите ни кусточка, лежитъ широкая дорога, указной тридцати-саженной мѣры, и по этой-то дорогѣ ростетъ лѣсъ, оставляя довольно мѣста для прохожихъ и для немногочисленныхъ проѣзжающихъ, а равно и проѣзжающіе – лѣсу.
– Чей это хуторъ? спросилъ я встрѣтившуюся мнѣ бабу, отойдя отъ Бугаевки верстъ шесть или семь.
– Это не хуторъ.
– А что жъ?
– Это шинокъ.
– Въ шинкѣ можно напиться?
– Что же? можно.
– Я пошелъ къ шинку.
– Здравствуй, служивый! сказалъ я сидѣвшему на порогѣ отставному солдату.
– Здравствуй, братъ!
– Можно попросить напиться?
– Можно: попроси у жида.
– Здѣсь шинкарь жидъ?
– Жидъ; здѣсь все пойдутъ шинкари жиды, въ Бушевкѣ былъ послѣній шинкарь изъ русскихъ.
– Тамъ отчего же русскій?
– По всей той границѣ шинкари изъ русскихъ, трубчевскій откупщикъ снялъ всѣ шинки по границѣ, да и насажалъ изъ русскихъ, чтобъ водку въ Россію не перевозили.
Я вошелъ въ шинокъ, а за мной и отставкой солдатъ. Въ шинкѣ сидѣла жидовка-дѣвка, лѣтъ 20 слишкомъ, да жидовка-женщина, лѣтъ подъ сорокъ.
– Эй, жидова! крикнулъ за меня солдатъ. – Дай человѣку напиться чего, да поскорѣй!
– Да чего же? спросила оторопѣвшая жидовка.
– Да чего-нибудь! Только ты, почтенный, воды не пей: хуже пить захочется; а спроси-ка полкарты пива – лучше будетъ.
– Коли станешь со мной пить, спрошу пива, отвѣтилъ я солдату, – а то не надо.
– Пожалуй! побалуемъ пивомъ! Эй, жидова! скорѣй полкварты пива давай.
– Только пойдемъ изъ шинка, такъ гдѣ нибудь выберемъ мѣстечко, такъ и пива выпьемъ.
– Пойдемъ сядемъ на бугорокъ.
– Давно въ отставкѣ? спросилъ я солдата, когда мы съ нимъ сѣли за вино.
– Да ужъ давно: съ 834 года на-чистую уволенъ, отвѣчая солдатъ.
– Когда жъ ты въ службу пошелъ?
– Въ службу пошелъ я въ 806 году.
– Долго же ты служилъ!
– Да послужилъ таки Богу и великому государю; всего на все моей службы больше двадцати-восьми лѣтъ насчитаешь.
– Много, чай, видѣлъ на своемъ вѣку?
– Какъ не видать?
– Ну, а когда лучше было служить: въ прежнія времена, хоть въ 806 году, или теперь?
– Съ которой стороны возьмешь: съ одной стороны было лучше прежде съ другой теперь стало лучше. Льготы солдату стало больше.
– Чѣмъ же?
– Одежа стала легче. Теперь что солдатская одежа? все равно – ничего!.. самъ и одѣнется, самъ и раздѣнется… Выскочитъ зачѣмъ изъ фронта, – самъ и раздѣлся, самъ и одѣлся, и опять во фронтъ.
– А въ старину?
– Въ старину было – не то. Бывало, не раздѣнешься самъ, а одѣваться – не то что самъ, а одинъ и не одѣнешь! Бывало, веревкой опояшутъ да кряжемъ скручиваютъ, а поверхъ веревки протупею надѣнутъ. Опять взять штаны, что лѣтнія, что зимнія натянутъ – вошь не подлѣзетъ; все равно, какъ обольютъ штанами ногу ту!.. А станутъ пудрить!..
– А тебя развѣ пудрили?
– А какъ же?
– И косу носилъ?
– Нѣтъ, косы не носилъ, а такъ барашкомъ завивали, да пудрой посыпали.
– Кто же? Другъ друга?
– Нѣтъ, солдатъ такъ не сдѣлаетъ; на это были особенные парукмахыры; завьетъ тебя парукмахыръ, натретъ голову саломъ, а послѣ мукой посыпетъ; кисти у нихъ такія были; возьметъ онъ кисть эту, обмокнетъ въ муку, наставитъ кисть на голову, да и толкаетъ кулакомъ по кисти, а мука-то на тебя и сыпется… Бывало завтра надо въ парадъ, такъ съ вечера начнутъ убираться… намажутъ голову саломъ, обсыпятъ тебя мукой, такъ спать-то и нельзя: муку оботрешь, волосики помнешь!.. Такъ и сидишь цѣлую ночь, и къ стѣнкѣ прислониться нельзя, и на руку не облокотишься!.. Да и муку-то покупали на солдатскія же деньги.
– Сами солдаты покупали муку?
– Нѣтъ, изъ солдатскихъ денегъ вычитали на муку, а покупало – начальство. Да и вся служба солдатская стала не та… Какая теперь служба? солдата никто не смѣй пальцемъ тронуть! Этого я не хвалю. У насъ, бывало, солдатъ учить можно было, а теперь какъ его выучишь? Бить его нельзя: какъ ему службу, нужду солдатскую укажешь? безъ битья рекрута въ настоящіе солдаты и не произведешь!
– Отчего же?
– Такъ, не произведешь.
– А солдату теперь лучше.
– Солдату? какъ можно! На половину… куда на половину!.. Третіей части прежней службы не осталось.
– Чѣмъ же сперва было лучше?
– Начальство было лучше.
– Чѣмъ же начальство было лучше?
– А всѣмъ, на что ни возьмешь! – Тогда были начальники крѣпкіе, твердые…
– Тѣ крѣпкіе начальники били солдатъ, а теперешніе, ты самъ говоришь, не бьютъ.
– Да и за солдата ни стоятъ.
– А прежніе стояли?
– Стояли!.. Теперь солдата поставятъ въ хату къ мужику, всѣ равно, что его и нѣтъ у тебя на квартирѣ… Да еще что? хозяину тотъ солдатъ воду носитъ, дрова рубитъ… Ну, а прежде – придетъ, бывало, на квартиру солдатъ, – спроситъ солдатъ чего, хоть птичьяго молока, хозяйка давай!
– Ну, а ежели нѣтъ у хозяйки?
– Гдѣ хочешь доставай хозяйка, хоть жаромъ духъ пускай, а солдату давай!..
– Что жъ, хозяева жаловались начальникамъ вашимъ? спросилъ я.
– Жаловаться?!.. Ну, этого не было!
– Отчего жъ?
– Ну, нѣтъ! жаловаться не ходили: пожалуется – хуже будетъ хозяину.
– Отчего жъ теперь солдаты такъ же дѣлаютъ?
– Попробуй-ка, теперь какой солдатъ то сдѣлать, такъ сейчасъ жъ начальнику, а отъ начальника теперь никакой заступы!
– А при тебѣ были другіе начальники? спросилъ я, когда тотъ пересталъ говорить.
– Всякіе были; я только одно скажу: старинные начальники – заступу дѣлали солдату – только за службу и спрашивали.
– А за службу спрашивали?
– За службу спрашивали. Былъ у насъ маіоръ изъ хохловъ же, изъ насъ;– ну, а на службѣ – держи ухо востро! – меньше двухсотъ палокъ и не отсчитывалъ…
– И любили его солдаты?
– Нельзя было не любить: своего ни за что солдата не выдастъ… А и лихой былъ командиръ: ничего не боялся, никого отродясь не трусилъ, хоть кто будь. Разъ мы пришли въ Петербургъ; привели насъ на какую-то улицу грязную; на этой улицѣ грязной сталъ смотрѣть насъ Аракчеевъ.
– А ты видалъ Аракчеева?
– Какъ не видалъ? Тутъ же на смотру былъ Аракчеевъ; тамъ былъ маленькій, черномазенькій, каржавенькій.
– Такъ что же Аракчеевъ на смотру?
– Пріѣхалъ это Аракчеевъ смотрѣть насъ… тогда къ царскому параду готовились… И то не такъ, и это не такъ! И то дурно, и кто не хорошо!..
– И Аракчеевъ ничего?
– На ту пору ничего; только вышли мы на Царицынъ лугъ; вышли наши армейскіе, вышла и гвардія. Пріѣхалъ самъ царь Александръ Павловичъ, и Аракчеевъ пріѣхалъ. Царь скомандовалъ, Аракчеевъ скомандовалъ гвардіи, да не ту команду объявилъ, – гвардейцы и перемѣшалясь. А тутъ маіоръ верхомъ на лошади… а и лошадка была плохенькая: такъ кобылка куцынькая… Майоръ-то перещеголялъ гвардейцевъ, – и своихъ армейцевъ выставилъ!.. – А тутъ подъѣхалъ царь. – «Спасибо, маіоръ, спасибо!» говоритъ царь маіору, – а Аракчеевъ такъ и остался.
– Такъ ничего маіору Аракчеевъ и не сдѣлалъ? спросилъ я разскащика.
– На ту пору ничего.
– А послѣ?
– Послѣ жъ чему-то привязался Аракчеевъ.
– А Аракчеева солдаты любили?
– Да Аракчеева никто не любилъ: ни великій князь Константинъ, ни генералы, ни солдаты.
– А въ сраженіяхъ Аракчеевъ каковъ бывалъ? спросилъ я. – Хорошъ?
– Аракчеевъ и въ сраженіяхъ не былъ ни въ одномъ.
– А ты бывалъ въ сраженіяхъ?
– Э-э! бывалъ! Я въ самое сраженіе-то почитай всю службу прошелъ.
– А въ какихъ же ты сраженіяхъ былъ?
– Да я всѣ кампаніи выслужилъ; и съ французомъ, и съ шведомъ, и съ туркомъ… Только съ французомъ больше всѣхъ войны у насъ было: сперва мы пруссаку помогали, а такъ война у насъ была съ французомъ но, какъ французъ Москву сжегъ; а такъ сами къ французу два раза ходили.
– И ты бывалъ?
– А какъ же? бывалъ!
– Такъ ты много-таки видывалъ?
– Видывалъ! Сперва говаривали: «бывалый человѣкъ: не изъ семи печей хлѣбъ ѣдалъ», а я про себя скажу: не въ семи царствахъ-государствахъ хлѣбъ ѣдалъ!
– Въ какихъ же ты царствахъ-государствахъ хлѣбъ ѣдалъ?
– А давай считать. Пруссаку помогали, у пруссака были, – это разъ; подъ турка ходили, турокъ – два; у шведа – три; какъ француза гнали, тутъ земель много прошли.
– Какія жъ тамъ земли?
– Тамъ много всякихъ: такъ Саксонія, Буварія, Австріяны – такъ, жемигульный народъ… Еще земли, гдѣ наша царевна Марія Павловна живетъ, – не велика земля, не большая, а хорошо живутъ… да тамъ много земель, и не пересчитаешь.
– Хорошо тамъ живутъ?
– Всяко бываетъ: кои хорошо, а бываетъ мои, что и дурно, а то и вовсе плохо.
– Гдѣ же плохо?
– Да вотъ хоть Австріяны.
– Австріяны плохо живутъ?
– Плохо! Сами то Австріяны, настоящіе, тѣ живутъ хорошо; а другимъ-то у нихъ ужъ очень плохо!
– Какимъ же другимъ?
– Ты развѣ не знаешь? Была Польша царство, а сосѣдомъ у Польши царства: Австріяны, Пруссакъ, да мы; сосѣди сговорились промежъ собой, да и расписали по себѣ Польшу. Такъ приписнымъ-то къ Австріянамъ, не настоящимъ, ужъ очень плохо! бѣдно живутъ!
– А прочія земли?
– Турокъ живетъ не хорошо; у тѣхъ повѣрья нехорошія.
– Какія жъ у нихъ повѣрья?
– У насъ Христосъ, Богородица, Николай Угодникъ, а у турокъ только и есть, что одинъ Мугамедъ.
– Какой Мугамедъ?
– У турокъ онъ самый и есть за всѣхъ. А такъ, распутный человѣкъ. «Вина», говоритъ, «не пей, а женъ сколько хочешь держи». Вотъ и вся ихъ вѣра; а турокъ ему одному только и молится!
– Только одному и молится?
– Одному! Вотъ еще шведъ не ловко живетъ; не то, чтобъ не хорошо, а такъ: за большимъ хлюстомъ не гонится, – ему этого же надо совсѣмъ.
– А другія царства?
– Тѣ хорошо живутъ. Вотъ что Букарія, что Саксонія, что земля, гдѣ живетъ наша царевна; живутъ – и Боже мой!.. Вотъ еще французъ…
– Какъ тѣ живутъ?
– Да вотъ я у француза два раза былъ, а больше полфунта хлѣба въ день и не съѣшь.
– Отчего?
– Того да сего хватишь – ну, и сытъ!.. фрукты разные… А вина простаго нѣтъ: все вино ренское!
– Ренское вино лучше нашего?
– Ренское лучше: выпьешь стаканъ, два, хоть и три – ни рукой, ни ногой не владѣешь, а не ошалѣешь, память не отшвибетъ. Нашей водки выпьешь два стакана – и память всю отшибетъ, и на другой день голова болитъ, а отъ ренснаго и голова не болитъ.
Гриневъ 27-го іюля.
– Какая у васъ рѣка? спросилъ я переправлявшихся на паромѣ со мною козаковъ съ возами дровъ, подъ самымъ городомъ Погаромъ.
– Наша рѣка прозывается Судогость, отвѣчалъ мнѣ одинъ изъ нихъ: вода ужь очень сладкая, оттого я называется Судогостію.
– Я какъ-то въ тонъ не возьму; вода сладкая въ рѣкѣ, оттого и рѣка называется Судогостію.
– Вода сладкая, рѣку и назвали Сладостію; рѣка наша сперва такъ и называлась.
– Какъ же она теперь называется не Сладостію, какъ ты говорилъ, а Судогостію?
– Татары такъ ее назвали: по нашему сладость, а по татарски судогость, все одно и тоже слово. [6]6
Это же я слышалъ отъ О. А. Круковскаго, привѣтливостію котораго я пользовался, бывши въ Погарѣ. Авт.
[Закрыть]
– Да вашъ и городъ сперва былъ не Погаръ, прибавилъ другой козакъ.
– А какъ же?
– Сперва онъ прозывался Радовое.
– Не Радовое, – Радувуль, поправилъ первый козакъ.
– Это все равно: что Радувуль, что Радовое, а только не Погаръ. Сперва, кто ни заѣдетъ въ нашъ городъ – всѣхъ радовало; а тамъ, какъ сталъ нашъ городъ горѣть: то ноньче пожаръ, то завтра другой… да пожары какіе были? весь городъ выгоритъ! «Какой говоритъ народъ, кто Радувуль? Это Погаръ!» Съ тѣхъ самыхъ поръ и стали называть Погаромъ.
– Для кого Погаръ, а для кого остался все тотъ же Радувуль: у насъ въ городѣ всѣ живутъ по закону, какъ Богъ велѣлъ.
– Я думаю, есть и всякіе?
– Какъ не быть! А все-таки про нашъ городъ ничего дурнаго нигдѣ ты не услышишь… А сколько изъ нашихъ простыхъ козаковъ, сколько въ хорошіе поди вышли, въ чиновные…
– Кто же?
Онъ мнѣ сказалъ нѣсколько именъ.
– Да не то, что вышли въ люди, это бы ничего; это важно, что въ хорошіе поди: какому-бъ служить и не въ нашемъ городѣ, а онъ служитъ въ Погарѣ: «я, говоритъ, лечить, учить буду въ своемъ городѣ!» И отъ своихъ близкихъ не отрекается: приди къ нему родня хоть въ какой свиткѣ – все родня!
Похвалу своему городу, своей родинѣ, вы услышите часто отъ многихъ – только на чужбинѣ; на мѣстѣ же, дома, мнѣ привелось слышать только другой разъ: одинъ разъ я слышалъ въ Ярославлѣ, а другой здѣсь въ Погарѣ… Что за счастливые въ самомъ дѣлѣ эти два города!
Поднявшись на крутую гору, вы въ самомъ центрѣ города Погара. Много есть на Руси деревень, за какія то услуги, произведенныхъ въ города, и эти города какъ то неловко назвать городомъ; къ числу такихъ мѣстечекъ повидимому принадлежитъ и Погаръ городъ, только къ его титулу «городъ» прибавлено извинительное слово – «заштатный»: все какъ-то не такъ совѣстно.
Мнѣ кажется, что мы только изъ трусливой учтивости называемъ, титулуемъ «городами» Богодуховъ, Валуйки, Нижнедѣвицкъ, точно также какъ пьяная баба титулуетъ «кавалеромъ», а часто и «вашимъ благородіемъ» будочника, который ее тащитъ въ часть. Это сходство еще увеличивается, ежели припомнимъ, что эти славные города, тѣмъ только и отличаются отъ нетитулованныхъ деревень, что въ нихъ есть разные суды, къ которымъ простой народъ причисляетъ и частъ, въ которую, какъ и вообще въ судъ, безъ денегъ ходить нельзя…
Точно также и въ Богодуховъ и въ Новый Осколъ мужикъ ѣдетъ съ деньгами, только ни для покупокъ какихъ: такъ и купить то ничего нельзя; а ежели ѣдетъ туда мужикъ, то, вѣрно, есть дѣло какое, въ которомъ могутъ помочь частные, становые пристава, городничіе, исправники… А потому и эти деревни надо почтить хоть какимъ нибудь титуломъ, хоть городомъ назвать!.. Но я долженъ сознаться, что моя гипотеза можетъ встрѣтить возраженія, а потому приведу примѣръ безкорыстнаго титулованія.
Городъ Елецъ стоитъ на Соснѣ рѣкѣ, и этой Соснѣ Елецъ обязавъ своими многочисленными богатыми мельницами; многія мельницы приносятъ доходу болѣе 1000 р. сер., и горожане жили себѣ покойно, пока ихъ тщеславіе не одолѣло; и обидѣла Елецъ та-же рѣка Сосна, по милости которой городъ славится своей знаменитой елецкой крупичатой мукой! А вышло и дѣло такое, что и перенесть горе было нельзя! И вышло всѣ отъ ученья: стали дѣти въ училище ходить (въ Ельцѣ купцы есть милліонеры, а потому многіе посылаютъ дѣтей и въ уѣздное училище, гдѣ многіе дѣти ихъ доходятъ и до третьяго класса), стали дѣти географію учить, и выучили по географіямъ господъ Арсеньева и Ободовскаго, что Мценскъ стоитъ на судоходной рѣкѣ Зушѣ; Бѣлевъ – на судоходной рѣкѣ Окѣ… Одинъ только почти Елецъ стоитъ не на судоходной рѣкѣ Соснѣ! Городу безчестье большое! Какъ тутъ быть?..
На счастье города, городской голова былъ хорошъ, рачителенъ до города; сталъ голова хлопотать – сдѣлать рѣку Сосну въ Ельцѣ судоходною; поѣхалъ въ Петербургъ хлопотать; да ѣздилъ не разъ, не два, а хлопоталъ, говорятъ, лѣтъ десять, и кончилъ таки, что назвали судоходною. Пріѣхалъ голова изъ Петербурга съ бумагою, въ которой объявлена Сосна – рѣкою судоходною! Отслужили на Соснѣ молебенъ съ водоосвященіемъ, окропили Сосну святою водою и зажили по прежнему; только что Соснѣ дали титулъ судоходной, а то мельницы мелютъ все тѣ же и такую же елецкую крупичатую муку; по судоходной Соснѣ плаваютъ тѣ же суда; у каждаго мельника есть лодка и плавать можно, когда мельница не спущена… все по прежнему; но городъ успокоился: теперь Елецъ стоитъ на судоходной рѣкѣ!.. Разсказчикъ мнѣ говорилъ, что Сосна уже болѣе 15 лѣтъ какъ стала судоходною и городу чести прибавилось!..
Погаръ городъ, кажется, не такъ честолюбивъ: онъ довольствуется званіемъ заштатнаго города, и съ этимъ званіемъ соединенною властію – частнымъ приставомъ.
Кромѣ этого отличія отъ простыхъ деревень, Погаръ имѣетъ уѣздное училище, про которое сказать ничего не могу; я былъ въ вакаціонное время, стало быть и училище видѣть не могъ, но меня поразило то, что въ такомъ городѣ, какъ Погаръ, полный комплектъ учителей, а болѣе всего разсказы, будто во всѣхъ училищахъ Кіевскаго округа – то же!..
И такъ, Погаръ довольствуется званіемъ заштатнаго города; а былъ и Погаръ городомъ. Еще до татаръ стоялъ городъ Родотостье; потомъ сталъ зваться и Радувулъ и Радовое, а наконецъ и Погаръ… Былъ этотъ городъ и княжескимъ, былъ сотеннымъ мѣстечкомъ Стародубовскаго полка, наконецъ и заштатнымъ городомъ; но какъ взглянете изъ за Судогоста на этотъ городокъ, засыпанный весь садами, то, вѣрно, скажете, что Погаръ – городъ, и городъ, который стоитъ на веселомъ мѣстѣ. Верстъ за десять отъ Бугаевки показываются Погарскія церкви, и вы никакъ не ожидаете найти такой маленькій городъ; придя только въ городъ, невольно спросите: для кого же построены 9 церквей? Я въ церквахъ погарскихъ не былъ, но повидимому можно сказать, что онѣ очень бѣдны.
– Сколько у васъ церквей, сказалъ я козаку-хозяину, у котораго въ хатѣ остановился въ Погарѣ, – а всѣ церкви съ виду бѣдны.
– Бѣдны, отвѣчалъ козакъ:– приходы не большіе, съ чего и богатымъ имъ быть? А приходы такъ бѣдны, такъ бѣдны, что не только церковь, а и попъ бѣдствуетъ! А объ дьяконѣ у насъ и не спрашивай…
– Дьяконъ еще бѣднѣй?
– Объ дьяконѣ въ Погарѣ не спрашивай.
– Отчего же?
– Да въ Погарѣ дьякона нѣтъ.
– Во всѣхъ девяти церквахъ дьякона нѣтъ?
– Во всѣхъ девяти и нѣтъ.
– И никогда не было?
– Какъ не быть! Были, только теперь во всемъ Погарѣ-городѣ ни одного дьякона нѣтъ.
– Отчего жъ такъ?
– А Богъ святой знаетъ!
– Давно вашъ городъ стоитъ?
– Отъ начала вѣка вашъ городъ! Въ нашемъ городѣ сперва самъ сотникъ жилъ.
– Какой сотникъ?
– Чинъ такой былъ: все равно, что губернаторъ; Погаръ стало быть былъ тоже губернія.
– А какъ давно въ Погарѣ сотники были? спросилъ я у козака-хозяина.
– Да и были они еще не такъ давно: были старики козаки, что и видали самихъ сотниковъ.
– А теперь нѣтъ сотниковъ, прибавилъ другой казакъ, самой невоинственной наружности, братъ хозяина.
– Отчего же?
– Перевелись!
– Насъ было и въ мужики записали, да такъ ужъ Богъ помиловалъ, да и добрые люди помогли.
– Точно, что добрые люди помогли, подговаривалъ флегматически братъ хозяина.
– Ты знаешь Гриневъ? спросилъ меня хозяинъ.
