Текст книги "Сваня"

Автор книги: Павел Кренев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

– Заходите, дверь открыта, – поторопил он неизвестного гостя.

Дверь тут же распахнулась. На пороге стояла Зинаида, его супруга.

– Не понукай, не запряг покудова, – сказала она одну из своих излюбленных фраз и зашла. Остановилась, не зная, видно, что делать, что говорить дальше. У Герасима отлегло от сердца: пришла наконец-то! Зинаиду давно он ждал. Пришла! Значит, теперь все пойдет по-старому. «Слава те осподи», – сказал Герасим про себя.

– Проходи, Зина, проходи да раздевайся. В ногах правды нет, – проговорил он миролюбиво, но в то же время сдержанно, чтобы не демонстрировать до поры до времени свою радость. Это уже будет суета, а Зинаида суеты не любит.

– Че, все пьянствуешь, галюзина? – сказала жена вторую из любимых фраз и села на деревянный диван: не на табуретку же садиться хозяйке, обладающей всеми законными полномочиями.

– Не, Зина, что ты, это дело я бросил, некогда…

– Некогда ему, – хмыкнула супруга, – дуру из меня он делает, видали? А что это, водица святая у тебя на столе-то?

Герасим внутренне поежился: вот приперся Витька некстати. Действительно, водка на столе… Как тут отвертишься.

– Ей-богу в рот не взял, – сказал он чистосердечно, и Зинаида как будто поверила. Разве соврешь ей, коли насквозь видит?.. Бесполезно, проверено тыщи раз.

– Ладно, посмотрим-поглядим, чего из тебя дальше попрет. Время у нас имеется, посмотрим. – Она встала, поправила куртку, пошла уверенной и валкой походкой по избе. Когда проходила мимо, на Герасима пахнуло духами. Зинаида душилась редко, только в самых торжественных случаях. Значит, готовилась, перед тем как идти к нему. Хорош-шо-о!

– Ну-ко, порасскажи, дорогой супружничек, как ты без меня жил да поживал? – пропела Зинаида с той интонацией, с какой обычно начинала крупную ссору.

Герасим не счел нужным на это отвечать, промолчал. Иначе пришлось бы доказывать, что не верблюд.

Жена тем временем внимательно проинспектировала комнату, не нашла, вероятно, следов присутствия соперниц, присела к столу, оглядела Герасима прямым и твердым взглядом.

С ее мужем, этим чудаком и довольно безвольным, на ее взгляд, человеком, что-то происходило.

Вот сейчас к примеру: сидит трезвый, держит в руках какую-то книгу, взгляд не отводит. Зинаиду это даже обеспокоило.

– Овец-то всех небось заморил? – спросила она так, будто разговаривала с последним разгильдяем. Хотя знала, конечно, с овцами все в порядке.

– Целы твои овцы, чего там, даже приплод имеется, – заулыбался Герасим.

– Так, та-ак. – Зинаида побарабанила пальцами по столу, не зная, наверно, к чему бы еще прицепиться, не зря же она столько времени у матери прожила. Прицепиться было не к чему, это точно. Что такое с мужиком? Неужели из-за лебедя все? Ведь даже пить вроде бросил…

– Ну ладно, – сказала она небрежно, – посмотрим, что ты за фрукт такой стал. Книжки вот читаешь, ворону какую-то завел… В деревне про нее звону…

Герасим поднял голову, глаза его посветлели.

– Не ворону, Зина, а лебедя!

– А что, большая разница?

– Да есть маленько…

– Ну и где подобрал ты его, дохляка этого?

– Ранил я его, Зина, теперь вот вылечить хочу.

– Хым, – сказала жена с едкостью, – сначала калечит, потом лечит. Только ты так и можешь, все у тебя через одно место.

Герасим сморщился и отвернулся, вздохнул:

– Да вот дернуло меня, по глупости как-то вышло…

Зинаида обрадовалась, разговор пошел так, как ей хотелось.

– А у тебя все так и выходит, по глупости. Вспомнить, что ли?

Герасим не ответил, только рукой махнул, и все.

– Ладно, – сказала жена, – черт с тобой. Все равно тебя не изменишь теперь. – В голосе ее зазвучали примиренческие нотки. – Иди показывай, что ли, своего калеку.

7

Разноцветными птицами полетели над деревней дни. Полет их становился все быстрее, потому что уходил с земли еще один год и дни становились короче. Птицы-дни проносились над деревней, и каждый из них навсегда пропадал во мгле стылых и бесконечных северных ночей.

В Белое море через северное его горло втекла с Ледовитого океана зима, плеснулась на все берега, сунулась во все заливы и щели, забросала дома и людей, поля и лес охапками молодого снега, задышала стужей.

Море долго ей не сдавалось.

Прогретое до самых глубин необычно жарким нынешнем летом, оно до свирепых морозов хранило тепло в глубине своей, не давало сковать себя ледяной коркой, все бурчало и ворчало, все не покорялось и раскачивалось под ветрами, демонстративно привольное и распахнутое перед лютой гостьей.

Да куда Морю соперничать с Зимой, когда и Небо сдалось, и Земля.

Сначала поселилась на море шуга – мелкие кусочки льда и снега, вроде бы хлипкие, раздробленные, не опасные – что с ними справиться? Море не заволновалось, не согнало шугу в кучу, не выбросило ее на берег и поплатилось за это пленом.

Однажды ночью украдкой кусочки льда сцепились между собой и стали единым целым. Они победили Море. Картина знакомая каждому и хорошо всем известная. Так в жизни бывает – часто. Что-то большое, величественное и свободолюбивое нередко страдает от коварства мелких существ, прилепившихся к нему, вторгшихся в его жизнь. Зима наградила шугу, превратив ее в толстый и сильный лед. И вот Море уже не живое и говорящее существо, а мертвенно-белое, бескрайнее снежное поле, утыканное кое-где бесформенно-уродливыми торосами.

Герасиму Балясникову эта зима принесла не холод – его он как-то и не замечал совсем, – а необычную, насыщенную жизнь, наполненную неведомыми раньше ощущениями. В ней было многое в этой жизни: радость познания нового, не испытанные прежде заботы, в ней было больше светлых дней.

А главное: с ним в эту зиму жили два существа, которых он любил: жена его, Зинаида, и лебедь. Появился интерес, даже азарт к жизни.

В кузницу к нему в последнее время все чаще стали захаживать мужики. Кто с поводом, кто без, а больше так, почесать языки. Герасим рассказывал мужикам много интересного. Садились в круг, закуривали, и Балясников задавал вопрос.

– А вот хоть к примеру, мужики, где вы думаете лебеди зимуют?

– Твой-то знаем где, – усмехались мужики.

Герасиму это нравилось, но он забирал глубже, чтобы мужиков же и просветить.

– Да не, ну куда они на юг-то летят? Все же видали: летят-летят, а куда – и не знаем.

Мужики посмеивались, предполагали.

– В Крым, наверно, туда все летят. Вон у меня женка замучила. Хочу, говорит, в Крым, зараза…

Герасим веселье поддерживал, но разъяснял все толком, как полагается человеку сведущему.

– Лебеди, ребята, зимуют в Северной Африке, например, в Алжире, Тунисе, Марокко. Собирается их там мильоны. Там корма много и тепло.

– Вот где с дробовкой-то посидеть, – мечтал Васька Небоженков, азартный, почище вязкого гончака, охотник, – на заряд штук пять положишь, не меньше.

– Так тебя и пустили в Африку, – сомневались мужики, – там, считай, одни миллионеры и охотятся. Ты что, миллионер?

– Не, не скопил еще деньжат, но…

– Вот и сиди со своей пукалкой, африканец, – зубоскалили над Небоженковым.

Васька и сидел. Курили дальше.

– Ты своего-то как назвал? – спрашивали у Герасима в который уж раз.

И Балясников охотно отвечал.

– Да Сваней, – и радостно посмеивался.

Кое-кто недоумевал: что за имя такое? Ну Ваня, понятно, но Сваня?

На этот вопрос отвечать было особенно приятно, и Герасим оживлялся.

– На европейских языках, ребята, почти можно сказать на всех, я проверял, лебедь называется «сван». Почему? Черт его знает, почему. Но сван и все! Хоть тресни. Ну что, назвать Сван. – Герасим тут разводил руками и делал пренебрежительно-недоумевающее лицо. – Так это всем уж приелось в Европе. А Сваня все же больше по-нашему, правильно, мужики?

Мужики соглашались и изумлялись европейской широте познаний Герасима Балясникова, родного их односельчанина.

По вечерам с женой было то же самое. Зинаида привыкла к Сване, привязалась к нему как к собаке, и ее интересовало все.

– Гераська, – просила она растолковать, – почему эт у лебедей ноги сзади. Так же ходить тяжело. Вон как переваливается баженый [3]3
  Б а ж е н ы й – бедняга, бедолага (местн.).


[Закрыть]. Что, нельзя посередке было отрастить?

– Понимаешь, – терпеливо разъяснял Герасим, – это чтобы в полете ноги не мешали, не тормозили полет. Вишь, как они далеко летают, сколько сил-то нужно. А ходьба – это же не главное. Плавать тоже легче, когда ноги сзади.

Что-то в этих объяснениях Зинаиду устраивало, что-то нет.

– Слышь, Герась, – интересовалась она, – а правда, что если подругу в полете убьют, то и друг ее тоже на землю сиганет, разобьется, значит?

Герасим ничего тут не придумывал, аргументировал данными науки.

– Последние изыскания ученых, – констатировал он, – свидетельствуют, что это не так.

Зинаида не верила.

– Много они понимают, твои ученые, сидят там зады протирают, кабинетчики… Наш бы Сваня точно сиганул.

Герасим не спорил. Он к лебедю относился точно так же, как и жена. С уважением.

Шины и повязка давно были сняты. Фельдшерица Минькова твердо заверяла, что рана заросла, крыло теперь здоровое. Но и Герасим, и Зинаида сильно сомневались: сможет ли Сваня летать?

Прогулки совершались регулярно, хотя и стояла зима. Но Герасим где-то вычитал, что лебеди выдерживают температуру до минус сорока. И в любой более менее теплый день они выходили в огород: надо было тренировать крыло, готовить Сваню к весне, к перелету.

Сваня гулял с удовольствием. Важно переваливался с боку на бок, подминал снежок, похрустывал. К хозяевам, особенно к Зинаиде, настолько привык, что давал себя гладить и теребить спину за крыльями. Голова его от удовольствия при каждом поглаживании смешно склонялась все ниже и ниже к земле, глаза сонливо щурились.

– Как собака, – смеялась Зинаида, – умора с ним, ей-богу.

И впрямь по манерам походил он на собаку.

Герасим выходил к нему, гуляющему по снегу на огороде, всегда пряча при этом в руке какое-нибудь лакомство, и звал, как дворнягу какую:

– Свань, Свань! Сванька…

Лебедь вытягивал вверх шею, столбенел на мгновение, потом колотил в воздухе крыльями, тем выражая свой восторг, кричал скрипуче и пронзительно: «килклии, клинн!».

Склонял к земле клюв, выгибал дугой шею, расставлял крылья и чуть не бегом ковылял к хозяину. Подходил вплотную, ждал, когда его погладят, потом осторожно просовывал клюв в ладонь…

Иногда, чтобы потешить народ, Герасим выходил в деревню на короткие прогулки вместе со Сваней. Кто встречался на дороге, разевал рот, кто глядел в окно, упираясь лбом в стекло так, что вот-вот выдавит. Зрелище невиданное: впереди неспешно, не оглядываясь, идет Герка Балясников, а позади его – хошь – верь глазам, хошь – не верь – вышагивает, торопится, не отстает большая белая птица. Народец катается со смеху. Вот же, едри его, собака, да и все! Форменная собака!

Стоял февраль, веселый, хлестатый месяц.

– А летать-то он не разучится у нас? – начала вдруг волноваться Зинаида как-то вечером. – Весна уже вот-вот, а он вдруг не заможет?

– Чего эт, не заможет? – не соглашался Герасим. – Что он у нас, рахитный какой? Заможет, по всем статьям. Завтра проверим.

На другой день прямо с утра он выгнал Сваню с повети и пошел с ним на море. Здесь больше года назад сломалась об лед его мечта взлететь в воздух.

С востока поддувал знобкий, неровный ветерок. Зинаида на лед не пошла, остановилась у бани, стала смотреть.

– Ну, давай, Сваня, не подведи хоть ты.

Герасим обхватил лебедя, поднял на вытянутые руки и побежал против ветра, будто запуская змея. Пробежал метров десять и подбросил Сваню в воздух. Тот расправил крылья, часто ими замахал и стал падать. У самого льда все же выправился, какое-то время летел над самым льдом, начал потихоньку набирать высоту и вдруг как-то резко взмыл вверх. Сделал маленький круг, потом побольше.

– А-а-а, – завизжала Зинаида от великой радости.

– Ура-а-а! – закричал Герасим, сорвал с головы шапку, замахал над головой.

Сваня летал недолго. Наверно, ему было холодно там, в вышине. Он вскоре длинно спланировал и сел на лед метрах в ста пятидесяти.

– Сваньк, Сваньк! – начали приманивать его Зинаида и Герасим.

Но он пошел к ним не сразу. Некоторое время сидел неподвижно. Наверно, отходил от восторга полета, который так давно не испытывал.

– Сванюшка-а!

Лебедь потихоньку заковылял к хозяевам. Шел он враскачку, но степенно и твердо, как ходят победители. Голову нес гордо на вытянутой вертикально шее. Таким гордым он еще не бывал.

– А я те што, Зинка, а! А ты – все крыло-о сломается, да не смо-ожет он! Эт Сванька-то и не сможет?!

Рот у Герасима маленько кривился. Он напился своей радости вдосталь, через край, радость его распирала. Герасим в этот момент похож был на человека, который крепко верил во что-то светлое, сильно нужное всем, верил, когда остальные уже разуверились, наломался, намучился в этой вере, наспорился с другими и с самим собой, а потом все же победил, хлопнул об землю шапкой и заявил всему миру: «Ну что, мол, говорил же я…». И никто не возразил ему: человек выстрадал свою правду.

8

Зиму прогоняют три ветра: юг, запад да шелонник. Теплые, порывисто-сильные, уверенные в своей побеждающей мощи, они осеняют покрытую снегом землю благодатью южных краев, размывают мертвенную стылость зимы, ломают и растапливают морской лед, прогоняют его от берега. И море, освобожденное, распахнутое, шуршит и рокочет острыми, молодыми валками, будоражит людей густотой и яркостью обретенных вновь красок. Как фантастические белые пароходы, явившиеся из неведомых и прекрасных сказок, высятся на его горизонтах айсберги – глыбы океанского льда.

И повсюду, в полыньях, в любом синем лоскуте воды, свободном от льда, плавают серые меланхоличные гаги и их бравые красавцы мужья гахуны, бело-черные, громадные, с туго набитыми зобами и драчливые.

И вот наконец прилетели с юга первые птицы. Запели на амбарах, на рыбацких вешалах пересмешники-скворцы, по не оттаявшему еще до конца песку морского берега забегали красноногие и долговязые кулики-сороки, изысканно-нарядные, словно столичные франты. В оттепель по высокому небу проплыли самые первые гусиные караваны.

С юга на север прилетела Весна.

В морской воде рядом с берегом плавал лебедь.

– Сванька, Сванька, – кричала ему ребятня и кидала хлебные крошки.

Лебедь играл с ребятишками, хлопал крыльями, шумно плескался и ловил крошки на лету. Герасим сидел на бревне поодаль, покуривал папироску и глядел на ребятишек и на море.

С приходом весны у него появилась большая забота. Надо было решать, как быть дальше с воспитанником? Эту проблему он, правда, начал обсуждать с Зинаидой еще зимой, но тогда ни к чему не пришли, протянули до сей поры. А сейчас весна и вопрос стоит остро: сейчас или никогда.

Зинаида говорит: нельзя ему на волю, ручной он, где-нибудь подлетит к человеку, а люди разные. Что правда, то правда.

С другой стороны, дикая птица – не курица же, не пристало ей в навозе червяков ковырять. Ей нужен простор и воля, перелеты на юг и на север, нужна подруга, чтобы где-то на самых дальних, потаенных озерах построить свое гнездо и продолжить лебединый род… Так назначено самой природой, и не Герасиму с Зинаидой переиначивать.

На другой день с самого утра Герасим пошел на Долгое ставить капканы на ондатру. Первый раз в этом сезоне. Сваню взял с собой.

– Ты только покорми его там, – все утро напоминала Зинаида.

– Сам наестся, – усмехнулся Герасим, – што он, маленький?

Но корма прихватил.

Сваню они укладывали вместе. Кое-как поместили в корзину-«нагрузку», глубокую и новую. Сваня огрызался, не хотел туда лезть, отрывисто гагакал и отводил шею, будто прицеливался долбануть хозяев в их физиономии, растопыривал крылья.

– Вот ты у меня поупираиссе, – шумел на него Герасим, – враз мешок на голову…

Но все обошлось, и Сваня сидел в «нагрузке» укрытый марлей, торчала наружу только голова – точь-в-точь гусак, которого повезли на базар.

Зинаида ни с того ни с сего обрядилась вдруг провожать, дошла до калитки, там погладила Сваню по голове. Стала вдруг печальной.

– Ты чего эт? – удивился Герасим.

Жена махнула рукой, провела пальцами по глазам, будто убрала чего-то, что мешало.

– В лес ведь несешь, а там неизвестно… жалко его…

Герасим чуть было не взъерепенился: как на поминках, куда же нести-то? Около дома лебеди не летают и не гнездятся. Не стал все же заводиться, вздохнул, качнул головой да пошел. Зинаиду тоже понять можно: она со Сваней, как с ребенком малым. Она и выходила, чего там…

На озере Середнем стоял еще лед. Ходить по нему было, конечно, уже нельзя, потому что был он темен, ноздреват, пробит промоинами, а от берега метра на два-три и вовсе оттаял. Но лежал по всему озеру, кроме – разве что одного места – устья реки, впадающей на другом, противоположном от деревни конце. Там разбухшая от половодных стоков Верхотинка раскромсала озерный лед, выдолбила в нем просторную полынью. Там и выпустил Герасим Сваню.

Освободившись от корзины и марлевых пут, Сваня вытянул шею, резко и возбужденно крикнул «ганн!», замахал крыльями и побежал к полынье, с лета бухнулся в воду. Быстро поплыл вдоль ледяной кромки, вглядываясь в нее с высоты поднятой головы, изучая новое жилище. Затем в восторге задрал кверху клюв, приподнялся над водой, шумно заколотил крыльями себя по бокам.

«Клин-клин-клин-н» – разнесся над озером Середним ликующий его крик.

Герасим сидел на кочке, приминал пожухлую, прошлогоднюю траву, курил и то ли глубоко вдыхал табачный дым, то ли вздыхал.

– Хот дает крикун, – приговаривал он, щурясь.

Что-то волновало его. И было в этом волнении что-то нехорошее, тяжелое. На душе, кроме восприятия новой, радостной для него весны, прихлынувшего осознания, что смог он все же поднять Сваню на крыло, поправить свою ошибку, лежала и ворочалась смутная тревога. Скоро он понял, что тревогу эту приносит память о недавнем его поступке, худом, постыдном до конца его дней.

Надо же! Он сидел как раз на том самом месте, откуда стрелял. Стрелял по нему, по Сване. Прошлой осенью. Вот оно что…

Герасим рывком поднялся, отошел быстрым шагом от проклятого места. Покрутился, примеривался перед тем, как сесть снова. Как собака, когда ложится на снег.

Капканы он так и не поставил. Долго просидел перед полыньей, где булькался в воде Сваня. Идти никуда не хотелось…

Перед уходом высыпал на край полыньи еду, которую принес: хлебные крошки, вареную рыбу, мелкие ракушки, собранные на морском берегу.

В полынью к Сване подсаживались утки, и он нещадно гонял их, покрикивал, давал понять, что здесь он хозяин.

Домой Герасим ушел один. В лесу пели дрозды. Небо тут и там прошили строчки гусиных стай, попадающих на север.

Вот-вот прилетят и лебеди.

9

На другой день была суббота, было открытие охоты. Герасим подготовился с вечера: набил патроны, зарядил их «четверкой» – самой универсальной дробью, снял с гвоздя ружье, дунул в стволы, щелкнул курками, нацелился в стену. Все это он проделал почти машинально, потому что так было уже много-много раз, каждый год, перед каждой охотой осенью и весной.

А утром, уходя в лес, ружье не взял. Зинаида кухарничала у печки, гремела противнями, возмущалась:

– Делов дома спасу нету, а он воздухом идет дышать! Дробовки и той не берет. Че без дробовки-то?

– Капканы же надо проверить, мешать только будет.

Жена удивлялась:

– А ты разве выставил их? Рюкзак-от полон имя. С имя ведь и вернулся вчерась-от.

Герасим вяло врал, вынужден был:

– Выставил, да не все. Все не успел.

– Пирогов хоть возьми, охотничек.

Пироги Герасим взял, а капканы вытряхнул, спрятал на повети в сено, чтоб Зинаида не уличила.

Он пошел к Сване.

С утра немного подморозило, и земля была твердой. Каблуки ударялись о нее, как о деревяшку, не оставляли на ней вмятин. Лишь на желтой прошлогодней траве, забрызганной поверху заледеневшими крохотными каплями инея, оставались от сапогов темные борозды.

В лесу бухнуло несколько дуплетов. Самые азартные ранние местные мужики уже испытали охотничью удачу.

Вдоль озера незадолго до Герасима прошло двое. Один в сапогах примерно такого же, как у него размера. Другой в необычайно больших. Герасим поставил ногу в его след. Сапог «утонул» в нем, просто потерялся: номера на три переплевывает, не меньше. «Кто из наших такие сапожищи напялил? – думал Герасим. – В деревне и мужиков столь крупных нет».

Он знал, что деревенские не тронут Сваню. Лебедя знали все. И все же сегодня день особенный, мало ли кто сорвется, обознается, всяко бывает… Лучше побыть у него, хотя бы с утра.

Он увидел лебедя издалека. Толком, конечно, не разглядел, высмотрел только белое пятно на темно-синей воде полыньи. Но это он, кто еще… Не улетел, значит, еще, не прибился к какой-нибудь стае, здесь Сванька, слава богу, здесь. Можно еще побыть с ним, посидеть рядом да покормить.

Был он уже на подходе, когда хлопнул выстрел. Герасим и не понял сразу где, потому что зашел как раз в вымоину: спереди крохотный обрывчик, справа кусты. Показалось – где-то на угоре в лесу, но совсем близко. Вскочил на обрывчик, сразу и глянул направо, на угор, да что увидишь – лес там, вот и все. По рябчикам, что ли, кто-то саданул? Потом уже посмотрел вперед.

У полыньи, на бережной кромке, стоял какой-то долговязый и толстый мужик, держал ружье и целился куда-то в полынью. Перед ним колотилась в воде большая белая птица.

– Ты че это? – спросил мужика Герасим, но тот не услышал его и не оглянулся: стоял он далеко, метрах в семидесяти, а Герасим и не говорил ничего, только выдохнул свои слова. Не мог в первую секунду ничего сказать. Потом очнулся.

– Сто-о-ой! – заорал он с визгом, с надрывом, выложился в этом гортанном крике весь, даже задохнулся, не хватило воздуха.

Крик потонул в хлопке другого выстрела. Дробь стеганула по воде, по телу птицы, она перестала биться, застыла, распластав большие крылья.

Герасим забыл себя.

– Свола-ачь, – прохрипел он, дернулся к старой огороде, рванул кол, тот сразу не поддался, Герасим его обломил…

Мужик повернулся теперь к нему, с испугом и недоумением глядел, как приближался, бежал с колом наперевес, с искаженным лицом кто-то страшно злой. Но среагировать успел.

Удар кола пришелся по ружью, которое верзила выставил над головой на руках. Второй замах был коротким; Герасиму хотелось скорее искромсать, уничтожить того, кто на его глазах убил Сваню. Он ткнул мужика колом в грудь, отчего тот страшно и дико вскрикнул, отпрянул назад, в воду.

Больше ударить не удалось. На Герасима навалился кто-то сзади, обхватил руки, повис тяжелым кулем. Герасим рванулся, пнул того, заднего, каблуком, напавший охнул, матернулся, ослабил руки… Но верзила шагнул к нему, выбросил вперед приклад, ткнул им в лицо… Перед глазами у Балясникова поплыли красные круги…

Герасим очнулся от нестерпимой боли в голове. В нее будто насыпали угольев, и они жгли, жгли. Особенно пылал лоб. Лицо покрыла какая-то жесткая пелена. Он со стоном и кряхтя поднялся с земли, проковылял к воде, забрел в нее и смыл с лица запекшуюся кровь. Потрогал лоб. Даже на ощупь было понятно, что он рассажен от волос до носа и крепко саднил. Те двое незнакомых мужиков куда-то исчезли. Убитого ими Свани тоже не было. В полынье плавали лишь белые перья и качались, как крохотные детские кораблики.

Герасим застонал…

Он добрел до дому еле-еле. Шел и шатался, в голове стоял горячий неотвязный шум. Ничего и никого не видел и не слышал. Только у самой околицы остановил его крик, летевший с неба: «килл-клин-клинн…»

Развернувшись на звук и глянув в небо, он увидел низко летящий белый клин, подсвеченный розоватым светом высоко стоящего солнца, сел на землю и заплакал, уткнув в колени голову.

Зинаиде он сказал, что ударился о камень, поскользнулся и ударился. Больше не сказал ничего. Жена вызвала фельдшерицу Минькову, и та обработала рану, наложила швы. Герасим лежал теперь на кровати лицом вверх, перебинтованный, а Зинаида, пережившая какой-никакой испуг, крепко его пилила.

Герасим лежал и молчал.

А потом, уже вечером, пришла сельсоветская председательша Валентина Кашутина, крепко почему-то сердитая, посмотрела на Балясникова, видно, немного смягчилась, но пообещала твердо:

– Придется с тобой крепко разбираться, Герасим Степанович.

– Что такое? – заволновалась Зинаида.

– Человека он чуть не убил, вот что. Даже двух.

Зинаида прямо задохнулась:

– Как двух? Когда?

– Сегодня утром двоих охотников из Северодвинска, гостили у нас…

Герасим лежал и молчал, отвернувшись к стене, а Зинаида все допытывалась.

– А за что он их, Валя?

– Они его задержали при факте браконьерства, а он на них и напал с ружьем. Стукнул одного стволом в грудь, синяк страшный…

– Ничего не понимаю. – Зинаида опустилась на табуретку. – Какого такого браконьерства? Ондатра эта, дак у него же разрешение…

– Какая ондатра, Зина, он лебедя застрелил на перелете. Лебедя! У меня в сельсовете и лежит, принесли как доказательство.

– Ты что, с ума сошел? – спросила Зинаида мужа.

Герасим не ответил, только скрипнул зубами.

– Ой, – сообразила Зинаида, – а как он мог убить, он ведь без ружья в лес-то ходил.

– Как это без ружья, на охоту и без ружья?

– Не брал сегодня, ей-богу, – Зинаида хлопнула ладонями себя по коленям, – вот и люди подтвердят, кто видел. Ты разберись-ко, Валя.

Но Кашутину сомнение не тронуло. Она встала и перед уходом сказала:

– Товарищи жалко, что уехали, но сказали, что в случае чего все письменно подтвердят, хотя пока не будут в суд… Люди благородные, власть, так сказать… Кому я больше верить должна, им или Гераське вашему. Будем прорабатывать.

Через два дня Герасим поднялся и первым делом похоронил Сваню на берегу, напротив своего дома. Еле выпросил в сельсовете.

Председательша было ни в какую, да выручила секретарь – Нина Владимировна, тихая, все понимающая. Она Герасиму всегда верила. Вынесла Сваню из холодного чулана, где лежал он, как вещественное доказательство его, Балясникова, вины, отдала.

На могиле лебедя Герасим поставил маленький белый столбик, на котором аккуратно вырезал одно только слово «Сваня». Закопал птицу глубоко, чтобы не разрыли собаки.

Через неделю его вызвали в сельсовет на заседание исполкома и проработали.

Ругали вяло, но единодушно. Встрял только Петр Григорьевич, бухгалтер.

– Нет доказательств вины товарища Балясникова, – сказал он, – ружья при нем не было, это зафиксировано. Может, зря ругаем.

Председательша Кашутина так взъелась, что бухгалтер, наверно, не возрадовался.

– Я тебе, Петр Григорьевич, не говорила разве, от кого поступил сигнал? Разве эти лица могут врать? Так по-твоему? А ружье, незарегистрированное, может, закопано у Балясникова где-нибудь, в лес уходит и раскапывает. Не может такого? Вечно ты, Петр Григорьевич, с сомнениями.

Бухгалтер больше не возражал.

После проработки Герасим Балясников три дня лежал на печи. Жена пыталась его образумить, мол, на кузне ждут… Но он не вставал, только скрипел зубами и, отвернувшись к стене, чего-то бормотал. Зинаида не разобрала чего.