Текст книги "Капитан Шопот"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Почему судьба к нему столь несправедлива? Почему множество людей обладает хоть каким-нибудь счастьем, а он обречен блуждать всю жизнь, слоняться под чужими небесами, под чужими знаменами, под чужими окнами? Э, почему, почему? Перед кем расплакался?

Стоял, прислонившись к дереву, давал короткий отдых ногам, а более всего – растревоженному мозгу, а потом встрепенулся, как мокрый ястреб, хищным оком взглянул в долину, послал проклятия. Действовать, действовать! Он знает еще один выход на шоссе. Возле серых скал. Через каменные голыши переберется он туда, где ветер не прогоняет даже сухих листьев, и пересечет шоссе, и окажется в безопасном месте по ту сторону дороги, за живым валом человеческих фигур, ждущих его появления. Боже, какой широкий мир был там, по ту сторону шоссе! Пробиться, во что бы то ни стало пробиться туда еще сегодня!

Уже солнце клонилось за скалы, когда Ярема приблизился к обрывистым ущельям, к недоступным обрывам, дьявольским пристанищам, где не было места ничему живому.

...Внизу снова ждали его цепи молодых парней. Студенты вместе с заводскими дружинниками избрали для себя именно эти забытые богом и людьми места: а что если нарушитель попытается прорваться именно здесь?!

Он мог склоняться теперь хоть перед каждой травинкой, поднимать каждый листик, ощупывать каждый корешок, выступавший из земли, – ничто уже не только не прибавляло ему сил, но даже не возвращало тех, которые он израсходовал, мечась по горам. Побрел назад, снова к тому пологому спуску, к далекому селу (быть может, все-таки вспомнил рождественскую ночь и теплое девичье тело под рукой? А как звали ту девушку?).

Сел под елью, так, чтобы не упускать из виду клочок шоссе, прислушивался к ударам сердца. Сумерки спускались на горы, выползали из долин, мрак застилал Яреме глаза, и они постепенно закрывались. Он дремал какую-то минуту, а может, и десяток-другой минут и проснулся от острого сознания того, что делает недозволенное. Испуганно стряхнул сон. С удивлением отметил, что мозг снова работает четко и точно, рассылая сигналы не предостережения, а тревоги. Рядом была опасность. Совсем близко. Ярема даже знал, где именно: вон там, справа. Еще не поворачивал туда головы, а уже ощущал, что оттуда на него смотрят. Хорошо, что держал руки в карманах. Теперь мог стрелять без промедления. Его учили стрелять так же легко, как дышать, и он умел это делать. Еще не двигаясь, прикидываясь сонным, Ярема повел глазом в правую сторону. Испуг ударил ему в глаза черной молнией, пронзил тело, сделал безвольной на короткий миг ту руку, которая держала в кармане пистолет. Только поэтому он не выстрелил, а минуту спустя было уже поздно. Два живых существа смотрели одни на другого, глаз в глаз. Злой глаз человека и круглый, блестящий, словно черный бриллиант, глаз птицы, скворца, который отбился от своей семьи случайно, а может, и нарочно, чтобы поживиться у заблудившегося человека крошкой или зернышком.

Зловещая подозрительность в человеческом глазе сменилась любопытством, смертельная угроза взорвалась вдруг радостью. Птица! Это всего лишь скворец! Глупая птица, которая часто становится жертвой чрезмерного любопытства, вложенного в нее матушкой природой. Никакой это не враг. Не преследователь. Птица. Милая, теплая, чудесное существо, единственный его союзник, заговорщик. Ага! Подожди! Сообщник? Заговорщик? Зловеще-черная птица с языком, словно у бабки-сплетницы. Единственный живой свидетель, а они ему не нужны. Рука, державшая пистолет, выползла из кармана, Ярема схватил палку, швырнул в скворца. Попал! Скворец перевернулся набок, закрыл черное колечко глаза мягким морщинистым веком. Ярема бросился к птичке, сграбастал ее, готов был задушить сразу же, но от прикосновения к мягкому, сухо шелестящему перу, от тепла в руках опомнился.

Подул на скворца, пока тот мигнул черным бриллиантиком, погладил ему перья, осторожно придерживая, чтобы не придавить своими короткими неуклюжими пальцами. Стоял некоторое время, задумчиво смотрел вниз, пока не вспыхнули то в одном, то в другом месте огни. Его преследователи разводили костры. Отгораживались потрескивающей заслонкой желтого огня от черной влажности ночи, от испуга.

Ярема криво улыбнулся. Боятся. Неизвестность всегда страшна и неопределенна. Никто из них не знает, где враг, зато он, Ярема, видит каждого, он знает свои дорога и он пойдет по ним твердо и непоколебимо.

Спокойно пошел вдоль потока по склону, нацеливаясь на один из костров. Шел и гладил теплого скворца.

12.

Полковник Нелютов ни перед кем не хвастался, что владеет даром физиономиста, но когда увидел перед собой задержанного немецкого туриста, чуть было не воскликнул: это же самое лицо видел он совсем недавно! Водянистые глаза, обрюзгшие щеки, искривленные в равнодушном пренебрежении губы. Доктор из бандеровской троицы, сфотографированный когда-то британским корреспондентом в Бескидах!

Полковник с огромным трудом удержался от искушения сразу же приняться расспрашивать туриста, чтобы убедиться в своих предположениях. Хорошо понимал, что преждевременно может спугнуть птичку, что, не имея в руках доказательств, все равно не заставит доктора открыться. Поэтому Нелютов позвонил в штаб, велел прислать людей, которые отконвоировали бы задержанного. Заодно он просил, чтобы по пути на заставу заехали к нему домой и взяли газету, которая у него лежит в определенном месте.

Ходил по двору заставы, нервно курил: капитану, рвавшемуся в горы, велел подождать, пока не отправит немца в отряд, даже накричал на Шопота, когда тот принялся доказывать, что его место там, где поиск.

– Не учите меня, где ваше место!

Невидимый аноним стоял за плечами у полковника, сочувственно вздыхал: «А что я говорил? Разве не предупреждал вас? Вам было известно еще месяц назад: на участке заставы капитана Шопота могут пройти враги...» А будь оно все проклято японским богом! Такое глупое совпадение!

Полковник резко передернул плечами, словно хотел прогнать анонима, но тот шел за ним неотступно и все нашептывал, нашептывал...

Приехал из штаба офицер, вручил полковнику переданную из дома газету. Нелютов чуть не бегом бросился в канцелярию заставы, развернул на столе газету, посмотрел. Доктор стоял между двумя бандеровцами, тот самый доктор, который сейчас на заставе. Ну, наконец мы узнаем имя этой птицы, хотя джентльмены из британской газеты и скрывали его так тщательно!

Полковник позвал капитана Шопота, велел привести доктора. Привели, он стал у порога, снова начал возмущаться по поводу нарушения прав свободного человека, европейца...

– Вы знали куренного Грома? – быстро спросил его Нелютов.

– Не понимаю вас, – пренебрежительно взглянул на него Кемпер.

– Так, так... А капеллана Прирву, бандеровского священника, Прирву знали?

– Еще раз повторяю, не понимаю вас, – сказал обиженно Кемпер, пошевелил пальцами, словно хотел стряхнуть подозрение, которое могло к ним пристать. – Надеюсь, это не имеет отношения к моему... задержанию?

Чуть было не произнес «аресту», но сдержался, еще надеялся на чудо, еще не верил в полнейший провал, хотя и похолодело все внутри: «О ужас, они все знают! От них не укрылось ничего! Они следят за мною уже двадцать лет!.. Они знают, видно, и о концлагере...» Удачливый «колобок» наконец попался. Бежал и от одних, и от других, батюня Отруба пропустил, пропустила учительница, поляки не поймали его, зато этот капитан с бровью, приподнятой, как курок револьвера, схватил его и теперь не отпустит, теперь конец.

– Просил бы вас не шантажировать меня, – твердо сказал Кемпер, – и дать мне возможность встретиться с ответственными государственными работниками, вашими, и... – он сделал для большей весомости паузу, – работниками посольства Федеративной Республики Германии.

– Вам будет предоставлена такая возможность, – спокойно сказал Нелютов, – я обещаю вам и гарантирую. Покамест же для завершения нашего знакомства не будете ли вы столь любезны посмотреть это фото?

– Меня в данную минуту не интересуют никакие фото, – отрезал доктор.

– Капитан, покажите, пожалуйста, господину доктору...

Шепот взял газету, окинул взглядом выцветшую фотографию, поднес ее Кемперу.

– Я протестую, – промямлил тот, не зная и сам, против чего, собственно, он протестует, ибо мог же не смотреть, мог отвернуться, закрыть глаза, мог, но не сделал этого, взглянул на фотографию, мгновенно узнал и себя, и куренного Грома, и «любимого пана Яра». Только дурак стал бы отпираться дальше. Доктор тотчас же сообразил, что у русских, кроме этого снимка, нет ничего, очевидно, они ведут картотеку всех, кто выступал вместе с бандеровцами, и он провалился не как шпион полковника Хепси и не как военный преступник, экстрадиции которого требуют поляки, а прежде всего как бывший сообщник бандеровцев. Не так уж и страшно, если бы к этому не добавились дополнительные обвинения в шпионаже. Но и это не так страшно, как поляки с их экстрадицией, трибуналом и непременным расстрелом, а то и виселицей.

– Что же, – сказал Кемпер, – я в самом деле вспоминаю этих господ... Но... один из них убит вашими... вашим пограничником... а другой... Другого я не видел более десяти лет... Кажется, он тоже на том свете. Линчеван солдатами за убийство американского майора. Вас удовлетворяют столь исчерпывающие данные?

– Покамест вполне, – сказал утомленно полковник Нелютов. – Уведите господина доктора.

Когда того вывели, капитан Шопот, не возвращая Нелютову газеты, сказал:

– Это он.

– Конечно же, он! Вы видели, как быстро сориентировался! Понял, что может заработать смягчение приговора...

– Я не о докторе.

– А о ком же?

– О священнике Прирве.

– А вы его откуда знаете? Тоже встречали, как вот сегодня доктора?

– Не знаю, возможно, и встречал. (Черное волосатое лицо, кричащий рот, огонь из рук, боль, потеря сознания... Когда это было? И с кем?) Не в этом дело... Уж очень он похож...

– На кого похож? Что за ребусы, капитан?

– На мою тещу... Те же глаза, нос, губы... Ярема Стиглый...

У полковника за плечами тихонько хихикал невидимый человечек: «Ну что, полковник Нелютов? Не я ли вам говорил?»

В комнату вошел дежурный, доложил полковнику:

– Группа старшины Буряченко нашла в горах вещи.

– Что за вещи?

– Одежда, брошенная нарушителем...

– Выходит, он бегает голенький?.. Может, утонул? Поедем туда, капитан... Отправляйте задержанного в штаб.

Собака нашла нейлоновую сумку с одеждой, когда уже смеркалось. Инструктор выпустил две ракеты: зеленую и белую. Группа старшины Буряченко без промедления бросилась туда. По рации Буряченко поддерживал связь с заставой и сразу же сообщил о находке.

Собака дальше не шла, будто нарушитель провалился здесь сквозь землю. Может, пошел в долину по узенькому ручейку? Но где-то же должен был выйти на берег?

– Спускайтесь вдоль ручейка, – приказал старшина инструктору. – Я буду ждать полковника и начальника заставы.

Нейлоновая сумка была спрятана в густом ельнике у начала горного потока. Видно, у нарушителя не было времени закапывать тряпье, а может, он и не предполагал, что его будут искать на такой высоте. Одежда насквозь промокшая, хотя сумка, прорезиненная изнутри, не пропускала воды. Старшина решил, что неизвестный переоделся в сухое. Так он и доложил полковнику и капитану Шопоту, когда они на взмыленных конях взобрались на вершину торы.

– Почему это он вместо того, чтобы мигом спускаться в долину, направился в горы?! – удивился Нелютов, осматривая мокрую одежду. – Создается впечатление, что он не углублялся на нашу территорию, а шел все время вдоль линии границы, будто намеревался драпануть назад. Главное же: все время лез на вершину. Сумасшедший какой-то. Кто это догадался искать еще и здесь?

– Я послал, – сказал капитан.

– Странный маршрут, – пробормотал полковник, измеряя найденные штаны разведенными в стороны руками. – Вишь, ростом такой, как и я. Метр восемьдесят два. Здоровенный детина.

– Когда-то здесь так ходили бандеровцы, – сказал Шопот. – Непременно, бывало, взберутся на самую верхушку гор, рассмотрят, где и что, разведают как следует, а уж потом идут наверняка. Кроме того, в эту ночь в долину неслись такие потоки, что тот не отважился в них сунуться, мог бы и не возвратиться больше... Решил, видно, переждать ливень, осмотреться, что к чему, а потом уже действовать спокойно и с точным расчетом. У дозора он проскользнул под самым носом. Возможно, даже пропустил его мимо себя, убедился, что обманул, и уже после того успокоился окончательно.

– Прекрасно, прекрасно, – бормотал полковник и все не мог оторваться от одежды неизвестного.

– Покрой заграничный, но отметок никаких, – заметил старшина, – даже на пуговицах ничего нет. Нитки – сороковой номер. Прочные.

– «Сороковой, сороковой»! – откликнулся полковник. – Приедут эксперты, установят, откуда эти тряпки, из каких краев. А нам нужно бы хозяина поймать да одеть его снова, а то ведь... голенький... такой крупный мужчина – и голый... Скандал...

Полковник причмокивал языком, никак не мог успокоиться от того, видно, что нарушитель такого же роста, как и он сам.

– Тут нужно сейчас перебрать все варианты, – скромно вмешался Шопот, – во что он мог бы переодеться? То есть... под кого замаскироваться?..

– Под кого? Под попа Ипата, у которого борода лопата, – хмыкнул полковник. Из головы у него никак не выходило, что нарушитель имеет сто восемьдесят с чем-то там сантиметров. Если принять во внимание, что и он, полковник Нелютов, тоже... и если сравнить его, полковника, с арестованным сегодня немецким доктором, а потом... а потом точно так же сравнить доктора с тем высоким, молодым бандеровским священником, то... получается очень смешная вещь: бандеровский священник Ярема Стиглый тоже имел рост приблизительно такой, как у полковника Нелютова... Ну так... А дальше? А дальше выходит, что...

Полковник не сдержался и сердито сплюнул.

– У вас есть папиросы, старшина? – спросил он.

– Не курю, товарищ полковник.

– Все вы здесь некурящие: и ваш начальник, и старшина, и вся застава некурящая...

Он еще хотел добавить: «Только шпионов пропускать мастаки», – но не сказал этого, ибо это было бы несправедливо и оскорбительно. Ведь задержали же доктора! Чудом каким-то почувствовали врага – и вот!.. А этот мастер переодевания и перевоплощения – кто он? Неужели и впрямь сам Ярема Стиглый?! Чудеса! Похоже, что вся фотография из старой английской газеты прибыла к нам... Как в фильме!

Аноним стоял у полковника за спиной и хохотал: «Га-га-га! Досиделся, полковник! Дождаться еще тебе куренного Грома – и полный боекомплект негодяев на участке одной заставы! Вот так, полковник!»

В самом деле, если бы кто-нибудь сказал сейчас Нелютову, что и куренной Гром жив и работает неподалеку лесником или землемером в районе, он бы поверил. Да и как не поверишь!

– След хоть нашли? – сердито спросил Нелютов.

– Собака не берет, – доложил старшина.

– «Не берет, не берет»... Нужно, чтобы взяла! Беспорядок у вас на заставе, старшина!

– Так точно, товарищ полковник!

– Не так точно, а нужно искать! Перетряхнуть все леса, сдвинуть набок горы, заглянуть черту в пасть, но найти этого...

Чуть было не сказал: «священника».

13.

Костры пылали вокруг, будто огненный обруч в цирке, сквозь который прогоняют дрессированного тигра. Обруч пылает красным огнем, огненные сполохи схватываются в неподвижных глазах зверя, стынет от страха его могучее тело, но бич дрессировщика угрожающе стучит над самым ухом, и тигр, преодолевая испуг, летит сквозь о гневное кольцо, зная, что там, по ту сторону, будет тишина, спокойствие, там он сможет расслабить мышцы и на миг закрыть глаза, дать им хотя бы краткую передышку. Горит шерсть на животе у зверюги, но что там тигру до клочка сожженной шерсти, если знает он, что по ту сторону обруча – покой, свобода и вознаграждение!

Ярема знал: ему нужно проскочить по ту сторону огненного кольца так, чтобы не прижгло ни одного волоска. Если озарит его хотя бы одна искорка – конец, тогда он сгорит и оставит не только клок горящей шерсти, но и всю свою шкуру. Поэтому прицеливался к прыжку еще точнее и напряженнее, нежели цирковой тигр. Шел теперь вдоль фронта пылающих костров, шел невидимый, хотя сам видел все, гладил маленького скворца – неожиданный заманчивый подарок судьбы, присматривался к людям, которые стояли и сидели у огня, подбрасывали в пламя сухой хворост, вели неторопливые разговоры. Выбрал, куда броситься, куда пристать, не хотел сворачивать туда, где стоят молодые, потому что молодые всегда более подозрительны, и каждый из них мечтает поймать нарушителя границы, в то время как пожилые думают лишь об оставленном доме и теплой постели, голова у них забита хозяйственными заботами, наверняка ведь ливень наделал беды повсюду. Была у него неопределенная надежда также на то, что кто-нибудь из пожилых мужчин вспомнит его лицо и не так вспомнит, чтобы узнать полностью (они, пожалуй, выбросили из головы страшные годы бандеровщины), а только заденет краешком памяти, но и того достаточно для успокоения человека. Скользнет взглядом по твоему лицу, и оно пройдет перед глазами его памяти так, что человек этот невольно признает тебя своим, не связывая твой образ с теми давнишними, которые сохраняются где-то в отдаленнейших уголках мозга.

Свернул на освещенную полосу леса, шел теперь между двух костров, делая вид, будто просто переходит от одного к другому, спокойно гладил птичку, сдерживая в руке дрожь, которая рождалась где-то в предплечье и угрожала дойти до пальцев. Когда приближался к костру, навстречу ему смотрели несколько мужчин. Зоркие глаза горцев, глубокие, с ночной чернотой и таинственностью. Если в его глазах промелькнет хотя бы искра страха, затеплится хотя бы малейший уголек нерешительности, они заметят это, и тогда...

Неторопливо подошел к огню, расстегнул пуговицу на кептаре, сказал:

– Вот, стало быть, нашел в лесу. Будет мальчонке забава...

Раздвинулись, уступая место ближе к огню. Кого хотели согреть: его или скворца? Один попыхивал трубочкой из-под обвисших усов, смотрел на руки Яремы, другой погладил птичку, словно хотел убедиться, что она настоящая. Ярема попросил табаку. Нарочно достал из кармана клочок газеты, чтобы видели: местная. Дал подержать скворца тому, кто погладил его, сам свернул цигарку, со вкусом затянулся, сплюнул в огонь, аж зашипело, немного постоял, сказал, обращаясь к скворцу:

– Ну, малый, пошли к своему огню.

И скворец, согревшись и, быть может, обрадовавшись людям, свистнул.

К другому костру Ярема не подошел. Незаметно свернул в темноту, стал потихоньку удаляться от пылающего рубежа. Шел долго, боялся ускорить шаг, он все еще не верил в то, что вырвался, не верил в свое освобождение, в победу. Но когда засерела лента шоссе, отбросил все страхи и колебания. Пускай стерегут пустые горы и дремучие леса! Его уже там нет, он там, где должен был быть, куда вела его ненависть, он сделает теперь все, что хотел, все, что намеревался.

14.

На заставу приехал майор из штаба округа, бледный, усатый мужчина с задумчивыми глазами. Он молча выслушал рассказ о событиях последнего дня и двух ночей, в течение которых начальник заставы так и не смежил глаз.

Майор осмотрел одежду, съездил к тому месту, где была найдена нейлоновая сумка, измерил те несколько следов, которые оставил там лазутчик.

– Нарушитель имеет примерно метр восемьдесят сантиметров, восемьдесят пять килограммов веса...

– Это мы знаем, – буркнул полковник.

– Средних лет, – спокойно добавил майор.

– А об этом ты откуда узнал? – не поверил Нелютов.

– Одежда свидетельствует. Не такая яркая, как у молодых, но не очень и темная.

– Ну, это еще ворожка надвое... – улыбнулся полковник. – Сказал бы, где его искать?

– Немного странная походка у него, – опять начал свое майор. – Короткие шаги. Так, будто он не удирает, а потихоньку ходит себе, думает...

– Или бормочет под нос молитвы... – неожиданно добавил Шопот.

Нелютов повернулся к нему всем корпусом.

– А ты, начальник, какими источниками пользовался?

– С вашей помощью, товарищ полковник. Дедуктивный метод. Подозреваю, что сюда наведался друг немецкого доктора Ярема Стиглый.

– Глупости, – насупился полковник, – из миллиона один шанс.

– Для границы теория вероятности имеет как раз противоположное применение, – сказал майор, – тут миллион шансов, как правило, не сбывается, а миллион первый – в самый раз...

– Не морочьте мне голову, – пробормотал полковник. Ему уже и самому хотелось согласиться, что нарушитель – Стиглый, но сделать это – значило капитулировать перед анонимом, который и до сих пор торчал где-то позади и нетерпеливо сопел, как тот дьявол, что пришел к алхимику за обещанной душой. И Шопот, и майор, конечно, не знали о существовании анонима, им легко было выдвигать любые предположения, а ему?

– Кто он такой, узнаем, когда познакомимся с ним лично. Покамест же необходимо распространить среди дружинников хотя бы приблизительные приметы этого человека. На тот случай, если ему удастся вырваться из района блокирования. Вырваться, не оставив следов...

– Без следов ничего не бывает, – заметил майор.

– Ты меня не учи, майор. Не бывает без следов в твоем миллионе случаев, а в миллион первом как раз может быть и бесследная чертовщина...

– Не бывает, – упрямо повторил майор.

– Тогда найди след.

– Найдем.

– Как считаешь: откуда это тряпье? Из какой страны?

– Я видел доктора, задержанного вчера. Кажется, одежда у того и другого одного происхождения.

– Из Германии?

– Да. Когда-то из Германии выходили великие философы, музыканты, писатели, а теперь, к сожалению, шпионы... Ничего. Далеко не уйдет, – уверенно сказал майор. Он настраивал себя на успех: непременно найдется незамеченная раньше деталь, какая-то зацепка...

– Не кажется ли тебе, что мы похожи на того хвастливого воина, который так вооружился, что боялся взглянуть в зеркало: сам на себя наводил страх? – прищурил глаз Нелютов. – Мы вот с капитаном уже около двух суток ловим этого «европейца», но чем ближе к нему подбираемся, тем дальше он удирает... Ты посмотри вот на это...

Полковник достал из кармана газету с давним снимком бандеровцев, подал майору. Тот долго смотрел, слушая пояснения, на его бледном лице не дрогнул ни единый мускул, в глазах не промелькнуло ни удивление, ни любопытство. Его точный ум знал только одну работу: сопоставлять, анализировать, делать неторопливые предположения, выводы. Вся его жизнь закручивалась в неразрывный круг: слышу, вижу, вспоминаю, мыслю.

– Я хотел бы проехать по всей линии блокирования, – сказал майор.

– Пожалуйста. Начальник заставы даст кого-нибудь...

– Может, я сам, товарищ полковник? – сказал Шопот.

– Тебе нужно бы поспать, капитан, потому что две ночи на ногах. Пошли с майором старшину...

Майор вышел. Капитан тоже пошел за ним.

Нелютов курил папиросу за папиросой, во рту было горько и отвратительно, он сердито сплюнул. Капитан почему-то долго не возвращался. Потеряв терпение, Нелютов заглянул в комнату дежурного.

– Что-нибудь новое есть?

– Ничего нового, товарищ полковник.

– Ну и плохо.

Полковник прикрыл дверь, снова сел к столу. Все-таки этот майор молодец. Успокаивает: найдем, поймаем, далеко не убежит...

Следует ли употреблять слово «счастье», когда речь идет о молодой женщине, которая при трагических обстоятельствах стала одинокой? Если и можно, то лишь в его отрицательной форме, ибо Мария точно так же, как и миллионы наших вдов, потерявших мужей на войне, была глубоко несчастной, и разговоры о том, что всю душу вкладывала она в воспитание дочери, а также в любимую работу, пригодны только для показного бодрячества...

Молодость давно уже скрылась за калиновым мостом, из-за которого нет возврата, красота исчезла, стертая жестокими жерновами времени. Не за горами была старость, о ней свидетельствовала взрослая дочь, ее первейшим залогом был внук, маленькое крикливое существо, которое появилось на свет несколько дней назад.

Старость особенно страшна для красивых. Некрасивые всю жизнь борются со своим природным недостатком, они всячески совершенствуют свой внутренний мир, и это накладывает на них отпечаток благородства. А красивые только и заботятся о сохранении того, что сохранить невозможно. Все силы затрачивают на ремонтные и реставрационные работы.

Мария забыла о своей красоте, как только осталась одна с маленькой дочуркой на руках. Пополнила ряды тех самоотверженных женщин, которые добровольно пренебрегают своей женственностью ради близкого, дорогого существа; стала вне круга тех, на кого обращены взгляды мужчин, сама не обращала на них никакого внимания. Работа, дочь, домашние хлопоты – вот и все, что выпало на ее вдовью долю. Не захотела нарушать установившийся ритм жизни даже тогда, когда Богдана и Шопот стали уговаривать ее перебраться к ним.

Каждый день сидела в сберкассе, стеклянный барьерчик отделял ее от тех, кто приходил за деньгами, либо приносил свои сбережения. Рядом сидел контролер, безногий инвалид с добрым лицом; за смену они почти не разговаривали друг с другом, только перебрасывались двумя-тремя словами по работе: нечеткая подпись на ордере, не дописана цифра, не поставлен прочерк.

За стеклянным барьерчиком проходили люди, им нужны были деньги, за которые они имели намерение купить и счастье или хотя бы его заменители, кое-кто, изверившись приобрести то, чего нельзя раздобыть ни за какие деньги, приносил стопки разноцветных бумажек обратно в кассу, а другие, экономя на здоровье и силе, собирали копейку к копейке, клали все это на проценты, годами ждали, пока с процентных копеек сложатся рубли; их увлекал загадочный процесс добывания денег из ничего, для них деньги переставали быть эквивалентом товара, они становились всего лишь таинственной субстанцией их хитрости. Лица у таких вкладчиков всегда были таинственными, словно у крупных заговорщиков. Марию они более всего удивляли. Всю жизнь обманывают себя, считая, что обводят вокруг пальца весь мир!

И все же больше было таких, кому очень нужно было немедленно получить деньги и бежать куда-то в погоне за счастьем. Они всегда были озабочены, боялись, что не успеют, опоздают, им так всегда было некогда, что Марии хотелось смеяться. Но она не смеялась, ей приятно приходить на помощь этим непоседам, именно они и давали ей и ее товарищам то ощущение хорошо выполненного долга, которое украшает любую, даже самую однообразную и скучную работу.

Летом, когда наступает великое людское переселение, начинаются путешествия и миграции, когда в Карпаты наплывают целые толпы туристов, в их кассе работы становилось больше, возле окошек контролера и кассира выстраивались очереди, за стеклянным барьерчиком виднелись преимущественно незнакомые лица, и опять-таки работа в сберкассе обретала некое приятное разнообразие, ибо что может быть интереснее и приятнее, чем созерцание новых и новых человеческих лиц, знакомство с новыми и новыми характерами, темпераментами, судьбами? А Мария, наученная долгими годами одинокого созерцания, умела угадывать по выражениям лиц даже судьбы.

Вот и сегодня у ее окошка толпилось, пожалуй, не менее десятка незнакомых людей, все нетерпеливо поглядывали сквозь стеклянную перегородку на то, как пальцы Марии неторопливо, по два раза пересчитывая, выкладывали небольшие стопки банкнот, выдавали тем счастливцам, которые стояли впереди. Только один из посетителей, видно, никуда не спешил, он не поглядывал на пальцы кассирши, вообще не смотрел сюда, за перегородку, стоял спиной к окошку, стройный мужчина с темными волосами под поношенной хустовской шляпой. Напоминал кого-то из местных жителей, напоминал скорее одеждой, чем фигурой. Марии показалось в нем что-то удивительно знакомое, но у нее не было времени на угадывание и рассматривание того невозмутимого человека. Она быстро отсчитывала деньги: до закрытия кассы хотелось отпустить всех, кто сегодня пришел.

Мужчина, казалось, ждал, когда кассирша отпустит всех, но не просовывался в ее окошечко, как заметила Мария, даже пропустил двух девушек, которые пришли позже него; лица своего не показывал, это уже немного встревожило Марию: не грабитель ли случайно? Она незаметно показала контролеру на незнакомца, тот прикрыл глаза веками, дескать, вижу, не беспокойся. В сберкассе это был единственный мужчина, инвалид, бывший пулеметчик с метким глазом; он еще и сейчас, видно, мог стрелять без промаха, во всяком случае, не знал, что такое страх, никакие налетчики его не пугали, когда он слышал истории об ограблениях в сберкассах, только посвистывал: «Пускай попробуют!»

Неизвестный дождался, пока в помещении кассы остались одни сотрудники, повернулся лицом к перегородке, заглянул в Мариино окошечко, сказал:

– Здравствуй, Марийка!

Она взглянула. Это был Ярема, брат!

– Ярема, ты?

– Я.

– О небо! Как же это?

– Был у тебя дома, сказали, что ты на работе. Нашел вот...

– Там же Богданка... с сыном... Помнишь Богданку?

– Почему же нет? Говорили соседи. Но я пошел к тебе, чтобы ненароком племянницу не испугать. Ты скоро закончишь работу?

– Да. Уже... Собственно...

Еще двое посетителей вошли в кассу. Опаздывали. Молодой хлопец и бабуся. У контролера в окошке стояла уже табличка «Закрыто», но он убрал ее, улыбнувшись Марии: отпустим и этих. Ярема сказал: «Я подожду» – отошел в глубину зала, стал около стола, за которым заполняли ордера, теперь уже не отворачивался, неотрывно смотрел на Марию. Его глаза некогда орехового цвета, смотрели холодно и настороженно. «Не доверяет. Боится», – подумала Мария. Она никогда не забудет того произнесенного Иваном слова, которое оказала ей София. Когда пригнали их из лесничества в бандитский лагерь, увидел Иван молодого высокого священника бандеровского и сказал презрительно: «Родственник». Будь проклято все, что сроднило ее с этим извергом!

Бабуся долго заполняла свой ордер. Хлопец написал быстрее, но контролер отложил его ордер, ждал бабусю, чтобы отпустить ее первой. Ярема не сводил глаз с Марии. От него не скрылось бы ни одно ее движение. Она сидела, делая вид, что взволнована встречей, на самом же деле лихорадочно обдумывала, что должна делать. Один за другим выдвигала планы и все отбрасывала. Вчерашний звонок Шопота о том, что приехать не может, потому что занят, бессонная ночь, которую они провели сегодня с Богданой, размышляя о том, что могло случиться на границе, внезапное появление Яремы, – очевидно, между всем этим была какая-то связь. Конечно, она не может, не имеет права чем-нибудь выявить свою настороженность или подозрение к Яреме. Попытаться задержать его здесь? Но что могут они сделать? Безногий инвалид и две женщины против здорового, несомненно, вооруженного, опасного нарушителя границы! Бабуся подала наконец контролеру ордер, тот быстро записал операции, подсунул ордер Марии. Ей нужно было поставить рядом с подписью контролера свою и сосчитать деньги. Она взглянула на ордер, выдала бабусе деньги, потом, когда к ней направился еще один ордер, быстро написала на бабусином несколько слов и цифр, подвинула его назад к контролеру (другой рукой брала ордер парня, со стороны это выглядело обычно, не могло вызвать никаких подозрений): «Позвони по этому номеру капитану Шопоту. Скажи: ко мне прибыл Ярема». Хорошо было бы попросить у контролера пистолет и положить в свою сумочку. Но Ярема это сразу бы заметил, и тогда все пропало.