Текст книги "Капитан Шопот"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Можно? – спросил шепотом сержант. В голосе его была такая встревоженность, а в глазах столько сочувствия к молодой женщине, что она мягко улыбнулась, кивнула сержанту. Гогиашвили вскочил в комнату легко, как барс, но от двери, как и старшина, отойти не решился, хотя и хотелось ему приблизиться к Богдане, повел плечами так, будто готовился поднять тяжелую штангу; его грудь ходила ходуном, не от силы, которой была наполнена, а от волнения; он поднял обе руки, взмахнул ими, потянулся к Богдане, горячо сказал:

– Вы не бойтесь! У нас тут очень хорошо! Тут никто не скучает!.. Мы организуем самодеятельность! Мы с вами такую самодеятельность!.. Поедем и в Киев, и в Москву! Мы все с вами сделаем! Все!..

Глаза у него сухо посверкивали, горячие черные глаза, губы пламенели, он быстро облизывал их кончиком острого, упругого языка, ждал от Богданы каких-то слов, надеялся увидеть, как потеплеют, станут более мягкими, не такими настороженными ее глаза, хотя никто, и сама Богдана не просила его утешать, он стремился непременно ее утешить, рассказать, какие прекрасные хлопцы служат здесь, на заставе, какая это застава, какие тут леса и горы. Элементарный такт сдерживал Гогиашвили от того, чтобы начать расхваливать еще и капитана, сержант хорошо понимал, что с капитаном у Богданы все в порядке, что теперь ее опасения касаются лишь их маленького коллектива, этих людей, чужих для нее, непонятных, которых она боится, не решается подумать о своей будущей жизни здесь, среди них.

– Хотите, я обучу вас борьбе? – не унимался Гогиашвили. – Классической, самбо, даже дзюдо!..

Капитан и старшина появлением своим прервали поток обещаний сержанта, Гогиашвили испуганно отскочил от двери, козырнул, вытянулся в струнку.

– Вы что здесь, товарищ сержант? – из-за спины Шопота гаркнул на него старшина.

Богдана встала, легко подошла к Гогиашвили, засмеялась, посматривая на мужчин.

– Мы с сержантом... говорили о том, как организуем на заставе художественную самодеятельность.

Шопот недоверчиво посмотрел на сержанта.

– Так точно! – радостно воскликнул тот. – Кроме того, разрешите, товарищ капитан, поздравить от имени личного состава вас и вашу уважаемую жену...

Старшина украдкой показал грузину кулак. Перехватил чертов парень инициативу! Нужно было бы ему, Буряченко, поздравить капитана первым, а он, вишь, начал о подушках, о кровати...

– Катись отсюда, пока не поздно! Вот что я тебе скажу, – прошептал старшина грузину.

5.

Тридцать дней, проведанных на Адриатике, показались Кемперам расчудесными.

Ездили ужинать на остров Святого Стефана. Странный остров. Упала когда-то в море у самого берега желтоватая скала, очевидно, много лет лежала там пустынная и грустная, пока не удалось однажды дружной семье рыбаков Паштровичей захватить богатую добычу с турецкого флота, который они разгромили в Которской бухте, и вот Паштровичи, чтобы не делить между собой богатство, решили построить на острове жилье для себя, превратить пустынную скалу в рыбацкую крепость, отдав ее под покровительство своего патрона – Святого Стефана. Сотня домиков, прилепленных так тесно друг к другу, что между ними пролегали не улицы, а лишь каменные тропинки, в самой высокой части острова – маленькая церквушка, была там и небольшая площадь для родовых собраний, на которых решались важнейшие дела. Улицы-тропинки назывались просто и романтично: улица Якоря, улица Солнца, улица Рыб, улица Цветка. И на домиках вместо вывесок с названиями улиц выкованы из черного толстого железа изображения солнца, рыбы, цветка. Кто-то сообразил, что за такую романтику можно получить немалые деньги с богатых иностранцев. Так появились здесь коттеджи, виллы, рестораны, бары, в которых сидят теперь богатые бездельники, наползающие сюда со всего света и платящие за один день пребывания на острове Святого Стефана почти столько, сколько Кемперы заплатили за месячное пребывание в Будве.

Они ужинали на террасе ресторана Святого Стефана. На длинном столе горели восковые свечи в старинных, кованных из черного железа подсвечниках, с моря дул теплый ветер, внизу в баре играл джаз, стройные черногорцы-кельнеры подавали далматинскую ветчину, копченную на дымах из сорока горных трав, черное черногорское вино, огромных омаров в красных панцирях. Потом они спускались в бар, где мальчишка в сером костюме выводил перед микрофоном что-то необыкновенно протяжное и грустное, а опьяневший Кемпер подошел к нему и сказал, что хотел бы спеть для уважаемого общества русскую песню, и в самом деле спел что-то непонятное, и все аплодировали и кричали: «Браво!» А Гизелла почему-то очень испугалась и все умоляла мужа поскорее уехать отсюда.

И вот они снова в Вальдбурге. Кемпер встретился с государственным советником Тиммелем и восторженно сказал ему:

– Вы даже не представляете, как прекрасно мы провели с женою лето благодаря доброму совету вашего знакомого полковника Хепси.

– Скажите это самому полковнику, он будет очень рад услышать от вас такие слова, – посоветовал ему Тиммель.

– Но мне неудобно... беспокоить полковника... К тому же я снова начинаю тревожиться в связи с этой историей об экстрадиции.

– Сейчас это немного заглохло... Что же касается полковника, то я, кажется, скоро встречусь с ним и передам ему ваше желание... поблагодарить... Думаю, он как-нибудь свяжется с вами...

– Это было бы очень кстати.

Полковник сам позвонил Кемперу примерно через неделю и пригласил к себе.

– Вы не забыли ведь дорогу?

– Нет, – замялся Кемпер. – Но не будет ли это?.. Не лучше ли было бы нам встретиться где-нибудь в городе, в ресторане?..

– Это было бы здорово, но, к сожалению, дела мешают мне... Если бы вы все-таки приехали...

И Кемпер поехал, ибо положение у него было не столь уж блестящим, врачебную вывеску пришлось снять, он принимал теперь только своих постоянных клиентов, которые эта ли его и без вывески. К тому же чиновники в Бонне могли в любой день вспомнить о нем и снова приняться за свое. Иметь у себя за спиной такого надежного человека, как полковник Хепси, – это не так уж и плохо. Кемпер почему-то считал, что полковник при желании сможет сделать для него и намного больше, чем простой совет съездить в туристское путешествие.

Снова был пестрый шлагбаум и часовой возле него; снова офицер, похожий на японца, молча вел Кемпера по вымершему городку, убранному и разукрашенному еще заботливее и аккуратнее, чем в прошлый раз; снова блуждали они по лабиринтам коридоров и лестниц, пока, наконец, не оказался доктор в просторном кабинете полковника, где уже ждал красномордый Хепси с приготовленной бутылкой виски, с двумя бокалами, содовой и ванночкой с кубиками льда.

Потихоньку глотали виски, полковник витал в облаках вирджинского дыма, Кемпер, неторопливо наслаждаясь деталями, рассказывал об удивительном крае на берегу Адриатики, о людях, которые столетиями пробиваются сквозь камни, построили целые города среди моря, прорезали (а где не успели, сейчас делают это) в скалах дороги вдоль самого моря, возле Дубровника, где не было ни одного ровного кусочка земли, даже срезали целую гору для аэродрома, и впечатление такое, будто аэродром в центре каменоломни. Такого не увидишь, пожалуй, нигде.

Полковник дымил сигаретой, не прерывал, почти не задавал вопросов, подливал лишь виски Кемперу и себе, расположившись на краешке стола, помахивал ногой, обутой в туфлю из мягкой красной кожи. Когда Кемпер закончил, Хепси удовлетворенно воскликнул:

– У вас удивительно зоркий глаз, доктор! Вы так замечаете детали, будто тренировались для этого добрый десяток лет! Хотите послушать свой рассказ?

И, не дожидаясь ответа от ошарашенного доктора, нажал какую-то кнопку на столе (быть может, именно ту, которую грозился нажать тогда, когда Кемпер пришел сюда впервые). Через минуту откуда-то послышался голос доктора Кемпера. Кемпер сидел онемевший от удивления, плотно стиснув губы, а его собственный голос из невидимого репродуктора рассказывал:

– И вот вы имеете среди каменных гор ровнехонькое плато километр-два вширь и три-четыре километра длиною. Аэродром! Представляете: аэродром вырублен в камнях, будто это была не каменная гора, а плитка сливочного масла...

Полковник снова нажал кнопку, голос умолк.

– Зачем это вы? – протрезвляясь, спросил Кемпер. – Может... Но ведь здесь ничего... Это не военные объекты... Там проезжают ежегодно десятки тысяч иностранцев... О дубровницком аэродроме вы прочтете в любом туристском путеводителе...

– Ну конечно же, это абсолютные пустяки, – согласился с ним полковник, – за такую информацию я бы не получил ни цента! Да и не интересует меня эта страна. Есть вещи куда более интересные и важные. Например, Советский Союз...

– Я вас не понимаю, – настороженно произнес Кемпер.

– Следующим летом вы поедете в Советский Союз. Не пугайтесь и не вскакивайте с места! Поедете снова как турист. Вместе с женою. Этакая неугомонная немецкая семья путешественников. Сегодня в одну страну, завтра в другую. Все совершенно естественно. Однако... Вы не будете рассказывать об их национальных героях и поэтах: скажем, о Тарасе Шевченко, величайшем поэте Украины, куда вы поедете. Не нужно мне рассказывать о том, что во Львове или в Киеве есть аэродромы: об этом может догадаться даже шестилетний ребенок. Но... Вы меня слушаете, доктор?

– Я не понимаю вас...

– Уместнее было бы мне применить эту формулу к вам. Ведь это не меня требует одно из коммунистических правительств как военного преступника. И не я пришел к полковнику иностранной разведки и дал ему расписку в том, что завербовался для этой разведки, и не я наговорил четыре магнитофонные ленты об одной из коммунистических стран – опять-таки для иностранной, даже не для своей, немецкой разведки. Так, доктор? Так, так... Не нужно отвечать. Теперь мы продвинемся в своей игре дальше. Мы съездим на месяц на Украину, попытаемся пробраться на своей машине в тихие закоулки Карпатских гор, заглянем в густые леса... Может, и увидим что-нибудь интересное. Может, заметим там некоторые перемены, происшедшие с того времени, как доктор Кемпер исчез оттуда после своих геройств с бандеровцами... А, доктор? Ведь это так просто... и романтично: побывать в знакомых местах. К тому же никаких забот для вас. Тут уж все будем устраивать мы. Купим машину в Чехословакии, чтобы вас принимали за чеха. Пока там разберутся, что вы немец, а вас уже нет. Остроумно? Фамилию заменим, захотите – и профессию тоже. Что там еще? Ну, самое главное: это путешествие обеспечит вас на всю жизнь. Вы сможете выбрать себе для поселения ту страну, какую захотите, если ваша милая родина перестанет вас устраивать. Врачебную и вообще любую другую практику сможете оставить раз и навсегда.

– Но ведь... я протестую... – пробормотал Кемпер.

– Не нужно протестовать. В прошлый раз мы договорились, что я даю советы, вы их принимаете. Вот и все. Очень просто. Необычайно просто.

Кемпер вспотел. Полковник подлил ему в бокал, бросил туда кусочек льда, кивнул:

– Выпейте. И будьте, наконец, мужчиной, черт возьми! Я тут поинтересовался вашей деятельностью в концлагере. Вы ежедневно отправляли сотни людей в газовые камеры, и у вас ни разу не дрогнула рука. Если бы вы попались мне в сорок пятом, боюсь, что вынужден был бы отправить вас на виселицу.

6.

Терпеливейшие из всех – анонимы. Аноним всегда имеет времени вдоволь, ему некуда спешить, он может годами выбирать удобный момент, чтобы нанести вам самый сильный удар, он не признает успехов частичных, он максималист по убеждению: если уж торжество, то абсолютное, если убивать, то окончательно, если уничтожать, то дотла. Кто родил первого анонима, из какой эпохи выскочило это подлое ничтожество, эта жалкая дрянь, эта куцая душа? И как он мог зацепиться за нашу почву, надеть личину порядочности, а то и нашего друга; где набирался нахальства, чтобы смотреть в глаза честным людям; как захватил уютнейшие места, выгоднейшие высоты, откуда он видит все, сам оставаясь невидимым? Его никогда нет возле тебя там, где ты творишь, где обливаешься потом, где встаешь на бой с врагом, падаешь от ран, умираешь. Он не даст ребенку краснобокое яблоко, не подарит людям белый хлеб, он не вынесет никому кружку воды, а если и вынесет, то не пей этой воды, потому что она с ядом! Аноним приходит к тебе только тогда, когда ты в горе и в беде и не для того, чтобы помогать, а чтобы не дать тебе подняться, добить тебя, уничтожить! Он приходит и в минуты самой большой твоей радости, чтобы отравить радость черной ложью. Аноним «правдив». Он знает, что откровенное вранье только повредит его коварной деятельности, и потому упорно собирает крупицы правды для своей писанины и начинает с правды, только с правды! А потом незаметно, с ловкостью, которой позавидовали бы все дьяволы из всех адов, мало-помалу выращивает из этих незаметных зернышек правды ядовитые стебли зла, а уже на них пышно распускаются огромные, липкие, смрадные цветы лжи и поклепа, понюхав которые, человек должен проникнуться неоправданными подозрениями и недоверием. Не к анониму, нет! Он хорошо изучил механизм человеческих ощущений, он знает, на какие слизистые оболочки должен действовать его злой цветок, он всегда стремится достичь именно того эффекта, на который рассчитывал. У анонимов прекрасная репутация, внешне они порядочнейшие граждане, в своих тайных поклепах они тоже прежде всего козыряют своими гражданскими заслугами, обливают грязью свои жертвы с незапятнанных трибун ортодоксии и лояльности. Поймать анонима очень трудно. Он неуловим, как таинственный возбудитель ужаснейшей болезни – рака. И поэтому, наслаждаясь своей безнаказанностью, он наносит новые и новые удары, он неутомимо плетет свою паутину, он...

...Если вы рано ложитесь спать, он напишет, что такой-то и такой позорно спит в то время, когда все советские люди самоотверженно трудятся для построения коммунизма. Если вы ложитесь заполночь, он напишет, что вы прогуливаете целые ночи, в то время как все советские люди... и т. д. Если вы смеетесь, он напишет, что вы потешаетесь над нашими успехами. Если вы опечалены, он напишет, что вам мало наших успехов. Ох, если, если, если!..

Так вот, аноним не стал мешать первому счастью капитана Шопота и Богданы. Сжимая кулаки, он представлял себе их первую ночь в небольших белых комнатках, обставленных более чем скромно стараниями старшины Буряченко, хотя, искренне говоря, никто не может признать за анонимом способности представить чье-либо счастье. Со скрежетом зубовным думал он об их первом поцелуе, хотя и не верил, что кто-либо на земле имеет право на поцелуй, кроме него, его величества доносчика. Сомнамбулически остекленелыми глазами следил он из невидимой дали за тем, как разрастается любовь между этими двумя; мобилизовав свои неисчерпаемые запасы равнодушия, он велел себе молчать, еще и еще, ибо знал, что может выдать себя торопливостью, а еще знал, как это хорошо – бить не сразу, а немного спустя, когда двое прирастут друг к другу не минутным увлечением, а длительным, проверенным, вечным чувством. Он ждал осень и зиму, ждал весну и дьявольски захохотал, узнав, что Богдана ожидает сына. Он смеялся молча, незаметно, владел хитрым даром загонять смех вглубь, только там содрогались и подергивались его вонючие кишки: «Ах-ха-ха! Ах-ха-ха! Вот теперь мы и возьмемся за вас! А ну-ка за ушко да на солнышко! Ах-ха-ха!»

И каким же точным был аноним! Все совпадало, все сообщаемое им опиралось на проверенные основы истины, все факты возведены в такое стройное и абсолютно прочное сооружение, что развалиться оно не могло ни от каких толчков, а если бы даже и нашлась такая сила, то так или иначе под ее развалинами непременно должны были погибнуть Богдана и Шопот.

Началось с приезда на заставу неопытного капитана Шопота, который впервые попал в эти края и не знает, что здесь происходило раньше и какие опасные люди живут здесь и на что они способны.

Аноним знал частичку истины о том, что капитан Шопот недавно прибыл на заставу, но, как всякий аноним, он зацепился за самую первую и самую малую правду. Да, в конце концов, разве анонима интересовали сложные перипетии жизни капитана?

Доносчик не делал пауз в своих сообщениях, он не давал читателю времени подумать, сопоставить факты и поймать автора на вранье. Аноним торопливо излагал новые и новые, не лишенные правдоподобности факты. Капитан прибыл. Прибыл недавно. Верно? Верно. И вот тогда некоторые враждебно настроенные люди решили прибрать к рукам начальника очень важной пограничной заставы, для чего подослали к нему артистку такую-то, которая умело сыграла на чутких струнах неопытной в любовных делах души капитана, вмиг окрутила Шопота, и тот забрал ее к себе на заставу, даже не поинтересовался, кто она и что, где была до сих пор, с кем жила, кого любила или ненавидела.

В этой части своего письма аноним достигал настоящих высот: все сообщаемое им сверкало неподдельной позолотой правдивости. Никто не смог бы опровергнуть самую малейшую подробность, ибо что можно опровергнуть там, где с документальной точностью излагаются события, которые на самом деле имели место? Человеческие чувства, высокие слова «любовь», «нежность», «преданность», «верность» не принимались во внимание. Они принадлежали к категории понятий неуловимых, а с неуловимым аноним не желал иметь дела, он принадлежал к железным реалистам, разделял мир лишь по признакам самым поверхностным, видимым для примитивного глаза, знал лишь черное и белое, да и нет. Прекрасно понимая, что именно эта часть его доноса наименее уязвима, он соответственно сконструировал ее, применяя все известное ему из арсеналов подозрительности и клеветничества, и украсил риторическими фигурами заштампованных политических обвинений, в которые чаще всего выливаются печальной памяти формы «гражданского» возмущения и «заботы» об общем добре.

Он не жалел слов высочайших, самых громких и слов мельчайших, ибо где не попадает бомба и снаряд, там может оказать свою услугу горсть мелкой дроби из перевязанного веревочкой дедовского дробовика. С того времени, когда таинственный демиург разделил хаос на свет и тьму, предпринимались многочисленные попытки снова ввергнуть наш мир в состояние хаоса. И хотя это не удавалось никому, охотников не уменьшалось. Аноним был не столь глуп, чтобы возобновлять попытки, заранее обреченные на провал. Зато верил в конструирование самодельного хаоса из такого не совсем привычного строительного материала, как слова. Внезапно напасть на свою жертву и приняться изо всех сил засыпать ее словами, наваливать на нее целые вороха тяжелых, как могильные плиты, обвинений, похоронить под хаотическими нагромождениями подозрений и проклятий. А уж потом возвести вокруг хорошенькую загородку, пользуясь методами точного, почти художественного литья, и не забыть сделать в ограде узенькую калиточку, чтобы пускать внутрь тех немногих, на кого аноним распространит милость своего доверия. Так оно и было на самом деле. После невиданного хаоса грязи, в которой аноним утопил чувства Шопота и Богданы, он предостерегающе поднял палец вверх и, выждав надлежащее внимание, спросил: «Известно ли вам, в особенности тем, кому положено знать все о всех, кто такая на самом деле эта Богдана?

Нет, вам ничего неизвестно... Если хотите, то и фамилия у нее не настоящая. Она утверждает, что якобы называется Богданой Катлубович? Враки! Фамилия Катлубович принадлежала ее так называемому отцу, Ивану Катлубовичу, гражданину белорусского происхождения, что уже само по себе вызывает подозрение, ибо зачем было белорусу бросать свои всемирно известные леса и болота и направляться в наши карпатские леса, да еще и в самые глухие верховинские районы? Этот Катлубович работал здесь лесником во время панско-польского владычества, и при гитлеровцах, и во времена, когда вокруг кишмя кишело бандеровцами, и исчез, кстати сказать, тоже с бандеровцами. Его вдова, которую обстоятельно допрашивали в свое время, утверждала, что Катлубовича якобы убили националисты, но где доказательства? Марию Катлубович, мать Богданы, жену лесника Катлубовича, спасла от справедливого наказания за сотрудничество с националистами какая-то учительница еврейка, которая выдавала себя за свидетеля смерти Катлубовича. Но опять-таки: где свидетели, что эта еврейка сказала правду и не была подкуплена Марией Катлубович?

Для того чтобы хоть в какой-то мере удовлетворить высокие требования закона, молодая и коварная женщина, то есть Богдана, как и ее мать, должна была бы носить фамилию собственную, то есть Стиглая. И тут мы подходим к самому главному... (Открывалась узенькая калитка, аноним, кланяясь и прижимая руки к тому месту, где должно было быть сердце, а на самом деле лежала тысячелетняя холодная жаба, приглашал пройти и осмотреть самое главное...)

Всем теперь понятно, как ловко и коварно изменяют эти две женщины – мать и дочь – свою законную фамилию Стиглые. Положение не меняет и то, что эта Богдана обрела теперь фамилию своего нового мужа – Шопот: это продлится недолго, это не может долго продлиться, потому что мы, честные люди, патриоты, которые до поры, до времени вынуждены молчать и скрывать свои подлинные имена, не допустим, чтобы... Так вот, эта Стиглая, как и ее мать, выдающая себя за скромного кассира (и все ведь он знает, наш аноним!), обе они имеют за границей близкого родственника, о котором никогда никому ничего не говорили, не говорят и не скажут... Ибо...

Родственник этот – родной брат Марии Стиглой, а Богдане он приходится родным дядей. Есть проверенные сведения о том, что этот дядя часто бывал и даже длительное время жил у Марии Стиглой, скрываясь у нее от Советской власти; нянчил маленькую Богдану, дружил с нею и воспитывал ее в соответствия со своими враждебными взглядами. Этот брат, а также дядя, известный преступник Ярема Стиглый, воспитанник реакционных иезуитов, бывший капеллан дивизии СС «Галиция», активный бандеровский главарь, один из националистических заправил на территории Карпат. Ныне Ярема Стиглый пребывает в Западной Германии, неподалеку от города Вальдбург (сообщался точный адрес Яремы Стиглого, правда, записанный на какую-то там фрау, видимо, для маскировки), есть проверенные данные, что он и по настоящее время остается одним из активных буржуазных националистов; можно также предположить, что он тесно связан с иностранными разведками. Вся коварная операция по овладению заставой капитана Шопота была проведена с ведома и при непосредственной консультации Яремы Стиглого (ибо он, как известно анониму, имеет адрес Марии Стиглой), и не будет ничего удивительного, если мы, честные люди, узнаем, что именно на этом участке границы проникают в нашу страну вражеские шпионы и диверсанты. Но мы не можем спокойно ждать, мы не допустим, мы...»

Далее аноним любезно сообщал, что аутентичные экземпляры этого письма он направил также в несколько высших и низших инстанций, чтобы тем самым предотвратить бесследное исчезновение письма и не дать никому возможности пренебречь тревожными сигналами, которыми он хотел бы разбудить нашу передовую общественность.

Полковник Нелютов плюнул, дочитав до конца эту отвратительную писанину. В эпоху спутников и первого космонавта вдруг возникает из мрака прошлого вот этакое ничтожество... Как-то так получилось, что полковник в своей жизни не встречался с человеческой подлостью. Стоял на границе, на черте правды и лжи, честности и подлости, привык, что таранье, коварство, все грязное и отвратительное наползает оттуда, из-за рубежа, имел задачу не пускать их на свою землю. Окружали его всегда прекрасные хлопцы с чистыми душами, честные труженики-офицеры, измученные бессонными ночами, сохранил он по-детски доверчивое отношение к нашим людям и вот получил...

«Направлено в высшие и низшие инстанции, чтобы...» А чтоб ты на свет не рождался, проклятый аноним! Ты залил грязью не только тех двоих, которые случайно нашли свое счастье на самом краю нашей земли, ты опаскудил и меня, и всех, кто прочтет эту писанину!

Но хуже всего то – и это полковник осознавал все больше и больше, – аноним в самом деле попал в больное место. Он приводил факты, его доводы звучали очень убедительно... А что если в самом деле? Граница шуток не любит. Тут не имеешь права отмахнуться и до обеда забыть все, что услышал утром. Затем и стоишь на границе, чтобы не пустить сюда врага, раскрыть все его коварные замыслы. А что если на самом деле?.. Использовать красивую женщину... Хотя Богдана, кажется, не столь уж и красива. Просто необычная. Нужно обладать особенным вкусом, чтобы влюбиться именно в такое хрупкое создание... Трудно предположить, чтобы где-то в далеких штабах разведок велось на каждого нашего начальника заставы специальное досье с перечислением всех привычек, наклонностей, увлечений. Невероятно, чтобы так вот – не успел новый начальник заставы прибыть на место своей службы, как враг тут как тут, уже все знает, все ведает и уже на тарелочке с голубой каемочкой подносит капитану именно такую женщину, о которой он мечтал всю жизнь! Простое совпадение: необычной внешности и души женщина попадает на заставу (разве не сам он определял маршрут певицы!), где одиноко живет яростный романтик – капитан, а уже дальше все идет так, как оно и должно идти в нормальной жизни. Что же касается романтичности капитана Шопота, то тут никаких сомнений быть не может, хотя в характеристике ему и записали: «Скромный, сдержанный...» У штабистов всего-навсего десяток слов, в которые они пытаются втиснуть все разнообразие человеческих характеров. Самому Нелютову когда-то один из таких ретивых служак нацарапал: «Командным голосом не владеет...» Попался бы ты мне сейчас, я бы тебе показал командный голос!

Но что же делать с анонимкой? Полковник закурил папиросу, чтобы хоть дымом продезинфицироваться от микроботворного доноса, но не помогал и дым; эпидемия, распространяемая анонимом, проникала внутрь, размножалась, расползалась по клеткам, угрожала охватить холодной болезнью подозрительности весь организм, не пощадив ни ума, ни сердца. И вот уже полковник, поддавшись слабости, думает о том, чтобы посоветоваться с кем следует и создать соответствующую комиссию, которая бы все проверила, изучила, доложила, а уж потом он... они... Стоп!

Полковник схватил письмо, сложил его вдвое, вчетверо, взял за кончики, рванул раз, еще раз. Разрывал донос долго и с наслаждением. Когда уже рвать было нечего, изорвал и конверт (ясное дело, без обратного адреса и с размазанным почтовым штемпелем, так, будто доносчик сам распоряжался на почте во время отправки корреспонденции), бросил все это в пепельницу, зажег спичку, поднес к бумаге. Горело долго и неохотно. Аноним в последний раз оказывал упорное сопротивление, а когда остатки письма все-таки истлели, доносчик завладел тайными пружинами памяти полковника, вцепился в нее клещем, и Нелютов почувствовал, что не сможет изгнать его оттуда, как бы ни старался это делать.

Он вызвал машину и поехал домой. Когда-то у него было намерение написать книгу о событиях в Бескидах после войны. Старательно вел записи, собирал зарубежные материалы, накапливал документы, шутил, что станет кандидатом исторических наук и отнимет хлеб у какого-нибудь кабинетчика. Но потом пришло увлечение археологией, в ней нашел отдых для души, забыл о давнишних планах. Археология не угрожает столкновениями с такими проявлениями подлости, какие он имеет сегодня! Чего-чего, а доносов, кажется, еще не раскопал ни один из археологов. Хотя как знать! Египетские фараоны, римские и византийские императоры держались преимущественно не только силой легионов, но и тайными лазутчиками. Уже тогда старались пронумеровать каждого гражданина и зафиксировать все его мысли, чтобы своевременно узнать, откуда следует ждать угрозы властелину.

Нелютов долго перелистывал пожелтевшие экземпляры газет, копии распоряжений, акты о преступлениях. Газеты со всего мира: наши, польские, чешские, немецкие, английские, американские. Преимущественно краткие сообщения о бандеровских акциях и преступлениях, корреспонденты не могли похвастаться обстоятельной информацией, неуловимые националистические заправилы не давали им интервью. Если и печатались их сообщения, то уже назывались они не интервью и не заявлениями для печати, а показаниями перед судом. Однако... два британских журналиста – Джон Куртис и Дерек Робинсон все же удивительным образом (так до сих пор и остается неизвестным, кто помог им, кто дал точные данные, где нужно искать бандеровцев и польских националистов) пробрались к бандитским убежищам Закерзонского края[1]1
  Так националисты называли польские области за «линией Керзона», по которой прошла после войны польско-советская страница.


[Закрыть], провели там несколько зимних месяцев, присутствовали на бандеровских операциях против регулярных войск и беззащитных горных жителей, наблюдали экзекуции, моления националистов, потому что те имели даже своего священника, восторженно описывали подземный бандеровский «госпиталь», в котором распоряжался опытный специалист, европеец: бывший штабсарцт гитлеровской армии, воспитанник Марбургского университета, доктор медицины. Куртис и Робинсон сделали множество снимков, которые тайком (неисповедимы пути не только господни, но и дьявольские!) переправляли в Лондон и Нью-Йорк, и газеты печатали эти снимки на первых полосах, рядом с президентами и премьерами, рядом с модными кинозвездами, нефтяными королями, высокими церковными прелатами и дерзкими уголовными преступниками, совершившими ограбления банка, поезда с золотом или прославленной картинкой галереи. Среди снимков полковник натолкнулся на один, где на фоне дальних горных верхушек стояли трое: высокий, молодой красавец, который, как свидетельствовала подпись, именовался священником Прирвой, приземистый, широкоскулый человечек – куренной Гром и пучеглазый, напыщенный немец, тот самый доктор – «европеец», имени которого корреспонденты не называли, ссылаясь на честное слово, данное ими доктору. У священника и куренного имена, конечно, вымышленные, их можно было называть как угодно, дела это не меняло. Но одно совпадало: священник этот и в самом деле молодой. Ничем не похож на Богдану, возможно, и не родственник ей, возможно, анонимное письмо – сплошной поклеп, но лучше все-таки сделать так, чтобы рассеять все сомнения. Легче будет не только ему – прежде всего легче будет тем двоим. Пускай переживут небольшое потрясение, зато потом ничто не будет угрожать их счастью. Конечно, все глупости о влиянии дяди на племянницу и об использовании Богданы врагом не стоят ломаного гроша. Сколько лет ей тогда было? Пять, от силы – десять. Но для анонима подходят даже младенцы! Он может взять под подозрение уже самый факт вашего появления на свет!