Текст книги "Капитан Шопот"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Вот в это время и прибился к ним из Львова Ростислав Барильчак, который некогда учился вместе с Марийкиным братом Яремой, но потом его отец, обучавший будущих иезуитов гармонии и церковному пению, сумел вытащить своего Ростика из иезуитского убежища и направить по той самой дороге, по которой испокон веков шло поколение Барильчаков – музыкантов божьей милостью. Ростик учился в высоких школах и консерваториях, ухитрился не примкнуть ни к какой партии, счастливо избегал и завоевателей, и бандитов. Советскую власть хотя и не приветствовал с преувеличенной искренностью, но и к ее врагам не примыкал. Теперь он занимал значительное место в музыкальной иерархии большого города, именовался громко: «концертмейстер», ходил по земле гордо и твердо, оттопыривал губы, встряхивал курчавым черным чубом, плавно разводил перед вашим лицом руками. Артист! Маэстро!

Он объявился в их городке, навещая дальних родственников, потому что уже не было у него ни отца, ни матери, остались только двоюродные дяди и троюродные тети. К Марии заглянул, чтобы вспомнить о Яреме, а поскольку она не очень хотела заводить речь о своем преступном братике, то Ростислав обратил внимание на ее дочь – десятиклассницу, узнал совершенно случайно, что у девушки голос. Тут-то все и завертелось.

Сейчас трудно сказать, какими чувствами больше руководствовался в тот момент Ростислав. То ли ему очень хотелось загладить неуместность своих расспросов о Яремке, потом Яреме-эсэсовце, а там еще и бандюге, о роли которого в убийстве мужа Мария кое-что знала, а еще больше догадывалась. То ли Ростислав просто хотел помочь бедной вдове? Или же, не исключено, понравилась ему тоненькая беленькая девочка, нежная, как весенний стебелек, тонкая, стройная, с прекрасным чистым голосом и лучистыми глазами? Кто его знает, о чем думал этот дебелый мужчина, чуть ли не вдвое старше Богданы, когда размахивал руками перед лицом Марии и разглагольствовал о высоком искусстве, о своих заслугах в нем, а более всего – о своих связях, потому что заслуги заслугами, а без связей, как лошадь без упряжки: ни тпру ни ну!

Очень скоро выяснилось, что он умеет не только разбрасываться обещаниями, но и дело делать. Богдану приняли в консерваторию, предоставили место в общежитии, Ростислав помогал ей деньгами и советами, нанялся к ней добровольным наставником, личным концертмейстером. Она с первого же курса готовилась как известная опертая певица. Немного растерявшись в большом городе, неосознанно тянулась к Ростиславу, который со словами «Золотко мое» делал для нее, казалось, так много. Богдана усматривала в нем чуть ли не отца родного, и он воспользовался ее доверчивостью и, выждав для видимости какое-то время, взял ее в одну из весенних ночей, взял спокойно, холодно, словно вещь, которая давно ему принадлежала, а она так привыкла подчиняться ему, что не могла решиться хотя бы на незначительное сопротивление. Потом он заставил Богдану написать матери письмо, что она не может без него, что любит Ростислава и хочет выйти за него замуж.

У него был весьма солидный опыт с женщинами, и он хорошо знал, что ослепленность Богданы рано или поздно исчезнет и тогда он потеряет ее, знал, что выпускать ее в широкий свет, на большие оперные сцены – значит потерять тотчас же. Потихоньку он стал делать все, чтобы приготовить из нее этакую маленькую филармонийную певичку, пренебрежительно говорил о талантах, о призвании, о вдохновении, о славе. Она слушала и не слушала. Загадочность, которая так поразила его в десятикласснице, с годами не пропадала в ней, внешне Богдана совершенно не изменялась, в душе, очевидно, тоже. Заглянуть в ее душу Ростиславу не удавалось ни за какие деньги, он вертелся вокруг своей молчаливой, задумчивой жены и чувствовал, что чужд ей, что она как была, так и осталась равнодушной к нему. Предотвратить разрыв было так же невозможно, как невозможно удержать артиллерийский снаряд, который, будучи выстреленным из далекого орудия, летит на тебя, чтобы взорваться и рассыпаться на осколки, разрывая и тебя самого. Внешне грубоватый и циничный, даже в своих взглядах на музыку и жизнь, Ростислав обладал той необходимой дозой внутренней интуитивной чуткости, которая всегда своевременно предупреждала его о близкой опасности. Это был себялюбец с вмонтированной в него естественной радарной установкой, похожей на ту, которой обладает летучая мышь.

И когда после концерта на заставе Ростислав увидел Богдану рядом с невысоким капитаном, у которого была уверенно поднята бровь, чувство тревоги охватило его, он немедленно побежал бы за ними в лес, если бы не пришлось слушать игру заставского шофера на баяне.

Тогда, в машине, после короткой их стычки сидел, смотрел на нее, готов был смотреть до скончания века. Дома попробовал было шутить: «Влюбленный носорог всегда прыгает перед самкой, прокалывая рогом воздух, и брызгает во все стороны слюной. Ежели хорошенько поразмыслить, то все мы пускаем слюну – и на это уходит вся наша энергия. Ты прости, мое золотко, что я сегодня...» И он попытался похлопать ее по щеке двумя пальцами – указательным и средним, как это делал в минуты хорошего настроения. Но Богдана брезгливо отстранилась и сказала, что запрещает ему не только прикасаться к себе, но вообще обращаться к ней. Ростислав понял: неотвратимое приблизилось вплотную. Он лихорадочно начал обдумывать, как можно выйти из этого положения. Запугать Богдану не мог – знал это слишком хорошо. Она вообще не ведала, что такое страх. Ростислав даже удивлялся: откуда у нее такое чертовское мужество?

Обесславить ее перед лицом всей филармонии за моральное разложение? Но ведь не было никакого морального разложения! Ревность никогда и нигде не принимается за доказательство. Он имел в руках еще один удар, от которого не устояла бы ни сама Богдана, ни ее такая святая, божья матушка. Ах, ах, она не хочет и слушать о своем братике Яреме, после того, что он натворил на родной земле! А известно ли вам, любезная, что ваш братик, экс-иезуит, экс-эсэсовец и экс-бандеровец, жив и здоровехонек, здравствует и процветает в Западной Германии, да еще и интересуется вашим адресом, чтобы передать рождественские приветы, а возможно, и нагрянуть в гости?

Ростислав получил уже два письма от Яремы, ответил, в частности, и ради того, чтобы зацепить на крючок покрепче все это святое семейство и иметь его на всякий случай в руках. Он не пылал гражданским возмущением, узнав о том, что военный преступник Ярема Стиглый и до настоящего времени благополучно подвизается где-то в немецком городе, его не встревожило то, что Ярема дал о себе знать после длительного молчания и утайки, не задумался, откуда Яреме стал известен его адрес (тот прислал письмо на филармонию, и у Ростислава гордо застучало сердце: его артистическая слава проникла и за рубеж!), он никогда и никому не рассказал бы о воскресении одного из тех, кто залил кровью родную землю, если бы не припекло его самого, если бы не покушались на его крохотное благополучие. А поскольку Ростислав придерживался железного принципа «своего не отдам!» – то и обдумывал теперь лихорадочно, как использовать против Богданы и ее матери свой последний, самый крупный и самый страшный козырь.

Пока Богдана была с ним, он не мог решиться. Боялся за собственную шкуру. Да и не хотелось верить, что какой-то капитан одним движением брови мог забрать у него женщину, без которой он не представлял своей жизни. Одновременно понимал, что пассивно ждать нельзя: нужно действовать, нужно спасать то, что можно еще спасти. Но как?

– Мама, я не вернусь к нему больше.

– Почему? Что случилось, доченька?

– Когда я сказала, что хочу поехать к тебе, он закричал: «Чего тебе там нужно!» Он всегда кричит на меня. На тебя тато когда-нибудь кричал?

– Нет.

– Вот видишь! Почему же ты не удержала меня вовремя, почему отдала этому безжалостному крикуну? Ты никогда не рассказывала мне об отце. Какой он был?

– Ты похожа на него.

– Добрый?

– Да. И тихий, ласковый. Все белорусы такие, наверное.

– А этот грубый и злой, И жестокий. Он кричал, что если я уйду от него, он меня убьет.

– Может, он тебя любит?

– Не знаю. Какое мне дело! Я хочу жить так, как жила ты с отцом.

– Твой отец был добрый, а добрые люди живут недолго.

– Неправда! Просто мы не всегда их видим или же не умеем найти. А что, если бы я нашла такого?

– Что ты такое говоришь, доченька? Грех. Ты замужняя.

– Не вернусь к нему, если бы даже меня резали! И у тебя не останусь, не бойся. Он будет искать меня здесь, а я спрячусь так, что он не найдет. Я рассказала бы тебе, но еще и сама не знаю, что со мной будет. Пообещай только, что ты не помешаешь. Ты ведь хочешь мне счастья?

– Какая же мать не хочет?

– Ну вот. Это очень просто сделать меня счастливой. Просто ты молчи, где я, или еще лучше: напиши тому крикуну, что я к нему больше не вернусь и что он меня никогда больше не увидит.

– А как же твоя работа, твоя...

Мать не решилась сказать: «твоя слава», она и сама уже не верила в славу дочери...

– Ты еще скажи: талант! – вспыхнула Богдана. – Только и слышу с тех пор, как на ноги встала: «талант, талант»! А что это такое? О чем заботится человек – о таланте или же о своих удовольствиях, о своем тщеславии и выгоде? Крикун тоже чванливо изрекал когда-то: «Твой талант не может принадлежать тебе одной». Или: «Грех закапывать такой талант в землю». И что же? С кем я разделила свой талант? Кого согрела, кому принесла счастье? Быть может, тебе, мама? Но ты меня и не видишь с тех пор, как я стала «талантливой». Живу далеко, стала чужой тебе, а ты как была кассиром, так и осталась, все так же шевелишь губами, когда пересчитываешь разноцветные бумажки, которые тебе не принадлежат, которые приносят радость и благополучие кому-то, а тебе лишь хлопоты и ежеминутный страх недостачи или ошибки.

– Ты всегда со мною, доченька. В материнском сердце хватает места не только для одного ребенка. Было бы у меня десять или двенадцать дочерей – и все вместились бы в сердце. А твоему счастью я рада. Больше мне и не нужно ничего.

Богдана молчала. Выпалила матери все, что рвалось из сердца, теперь думала уже не о себе и не о постылом толстяке Ростиславе, даже не о матери. Думала о капитане. Все грезилось ей, как стоит он там, одинокий, в огромном лесу, среди черных буков, которые догорают вершинами, светят краснотой листьев даже сюда, как и его страждущее сердце.

Ни с того ни с сего спросила у матери:

– Мама, ты знаешь в Карпатах такую гору: Шепот?

– Почему бы не знать?

– Хорошая она?

– Как все наши горы.

– Но есть ведь среди них самая лучшая? Может, именно эта?

– Все может быть. Разве я знаю!

– А почему она так называется?

– Не знаю. Если бы отец твой был жив, он, наверное, сказал бы тебе. Он знал все про наши леса и про наши горы.

– Видно, на той горе всегда шепчет лес. В самую тихую погоду шепчет – потому и Шепот.

– Возможно.

– И не шепчет, а поет. Тихо, тихо напевает. Может лес на горах петь?

– Отец твой говорил, что может.

Мария заплакала.

4.

– Застава-а! – перепуганно закричал дежурный, увидев начальника отряда полковника Нелютова, который оставил свою машину у ворот и медленно пересекал двор. Грузную фигуру полковника хорошо знали на всех заставах, знали, как любит он порядок, как ценит четко отданный рапорт, потому все дежурные наперебой старались заработать похвалу полковника и драли глотки перед начальником отряда, как петухи, которые только-только начинают кукарекать. Но на этот раз полковник Нелютов, кажется, не очень и хотел слушать звонкоголосого дежурного.

– Спокойно, спокойно, – буркнул он, – как тут у вас на заставе? Начальник где?

Шопот уже шел навстречу полковнику, тоже вытянулся, прикладывая руку к козырьку.

– Здорово, капитан, – подал ему руку Нелютов, – привыкаешь на новом месте? Вижу, двор уже подмели?

– Он и до меня был подметен, товарищ полковник, – растерянно промолвил Шопот, который еще не успел изучить своего начальника.

– То, что было, вас не касается. Знаешь поговорку: новая метла чище метет? Вас ведь не на курорт сюда прислали, а для продолжения службы.

– Так точно, товарищ полковник.

– А то я знаю: как вырвется кто-нибудь из вашего брата с пустыни или с тундры к нам на западную границу, так ему все завидуют: «На курорт едешь». А тут не Сочи и не Ялта, хотя, между прочим, там тоже есть пограничники и им тоже не очень сладко приходится. Одни только курортники так голову заморочат, что и не рад будешь.

– Так точно, товарищ полковник. Я служил на Черноморском побережье, знаю, – сказал Шопот.

– Вы, вижу, всюду служили, – малость подобрел полковник.

Шопот деликатно помолчал. Получалось, что он начинает хвастаться перед полковником, а этого капитан не любил.

– Эта застава малоинтересная, – продолжал полковник, входя в комнату капитана. – Вот есть у нас в горах возле села одна застава, так там...

Шопот чуть не сказал было: «Я и там служил», – но это была бы уже откровенная похвальба, потому что именно на той заставе он дрался с бандеровцами и получил за это орден Ленина. Возможно, полковник нарочно и завел разговор о той заставе, чтобы увидеть: хвастун новый капитан или нет.

– Мы с майором Гуровым ведем там раскопки, – улыбаясь, произнес полковник. – Да ты не смотри такими глазами! Ты думаешь, какие раскопки? Археологические – вот какие! Старое славянское поселение там было... Одни черепки чего только стоят! И сколько! Будто они нарочно сидели и разбивали эти черепки, чтобы дать нам через тысячу лет материал для науки. Увлекаюсь археологией, – вздохнул он с каким-то подтруниванием в свой адрес, – видно, старею... Ты как, капитан? Есть у тебя какие-нибудь увлечения, помимо службы?

– Видите ли, товарищ полковник, – замялся Шопот, – я ведь служил...

– Знаю, знаю... На Курилах и Чукотке... Сколько лет пробыл там?

– Да... в общем около семи.

– Понравилось? Или, быть может, трагедии какие-нибудь, а? Трагедии наш брат старается заглушить расстоянием. А оно не помогает. Расстояний для души нет... Ну что ж, понимаю, понимаю... Там университетов немножечко меньше, чем у нас... Гуманитариев тоже, видно, меньше... Был и я когда-то в тех краях, там по большей части на радио нажимаешь... Концерты разные, классическая музыка... Как ты к музыке, капитан? Положительно?

– Конечно, товарищ полковник. Кто же к музыке...

– А к пению? Любишь, когда поют? А? Особенно женщины? Ну, пошли, покажешь заставу. Келью твою я уже повидал, там веселого мало. Ты что, здесь и живешь?

– Так точно.

– Пресновато, пресновато... Ну, показывай...

Они вышли во двор, капитан начал что-то говорить полковнику, но тот остановил его:

– Это я знаю... Ты вот что, капитан... Вон там стоит мой газик, так ты пойди и открой в нем дверцу. Понятно?

– Так точно, – ответил капитан, хотя ничего не понимал.

– Ну вот. Выполняйте! – неожиданно перешел на официальный тон полковник.

Шопот козырнул и быстро пошел к машине.

Старался сбросить с себя скованность, но знал, что не сможет освободиться от нее так быстро. Это повторялось всякий раз, когда он знакомился с новыми людьми, в особенности со своими начальниками, пока не устанавливались с ними, кроме официальных, привычных отношений, еще и другие мостики взаимопонимания – душевные, товарищеские. С течением времени такая душевная близость должна была сложиться непременно – это Шопот знал: он легко сходился с людьми; немного суховатый на первый взгляд и педантичный, он отпугивал от себя лишь людей поверхностных, неглубоких, которыми, собственно, и сам никогда не интересовался. Он придерживался принципа (а вернее сказать, этот принцип выработался у Шопота сам по себе как результат его жизненного поведения), что лучше сразу отпугнуть от себя десяток дураков, чем дать им окружить себя. Полковник не на шутку обескуражил капитана своим фронтальным штурмом. Не деликатничал, не вытанцовывал вокруг да около, а сразу, с грубоватой солдатской прямотой попытался выведать у Шопота, что он собою представляет, и капитан понимал, что от его сегодняшнего поведения будут зависеть их дальнейшие отношения. Знал, что нужно быть приветливее с полковником, поддержать хоть немного его непринужденный разговор, шуткой ответить на шутку, намеком на намек, но не мог так сразу сломить свой характер, да и не привык ломать его. И хотя чувствовал, что ведет себя с полковником слишком сухо, что даже сейчас идет к машине, словно связанный, напряженный и вытянувшийся, как на параде, но не мог ничего поделать с собой. Пускай начальник отряда думает, что прислали ему служаку, пропитанного солью тихоокеанских ветров, провяленного всеми пограничными солнцами, пускай потом, выкапывая со своим майором тысячелетние черепки, посмеиваясь, расскажет о новом начальнике заставы, который вытанцовывает перед ним, как дрессированный конь. А вот он такой, другим быть не может. Как говорится, не тогда облизывай губы, когда сладкие, а тогда, когда горькие!

Четко печатая шаг, Шопот подошел к газику, взялся за ручку, дернул на себя легкую дверцу. И вдруг согнулся, будто хрупкая осина от резкого дуновения ветра.

Полковник, покуривая папиросу, пристально смотрел в спину капитана, видел, какой стройный и бравый шел он к машине, как четко протянул руку, как дернул к себе дверцу, – все делал, будто заведенный. А потом фигура капитана вдруг утратила свою четкость и напряженность, поднятые плечи опустились, стали круглыми, словно бы даже мягкими какими-то, капитан неуклюже расставил ноги, так, будто боялся, что упадет, и во что бы то ни стало хотел сохранить равновесие; Шопот повел руками вперед, мягким, вовсе не военным движением. Нелютов улыбнулся и потихоньку направился к телефону, начал кому-то звонить.

А Шопот стоял перед машиной еще более рассеянный и обрадованный.

– Вы? – сказал не веря.

Долгие годы снилась ему по ночам та, которую он любил. Снилась даже тогда, когда был женат на Инне; она была бессильна прогнать Галю из его ночей. Только по-настоящему любимые женщины могут приходить в наши сны, а всем другим, как бы они того ни хотели, нет туда доступа и не могут они его получить ни за какую цену. А Галя снилась часто и снилась, что целует он ее всегда в какой-то одной и той же комнате, и всегда она одинакова – молода, привлекательна, беззащитно доверчива. И каждый раз во сне вспоминаются ему эти давние поцелуи, и уже все перепуталось, и он не мог понять, целовал ли Галю когда-нибудь на самом деле или же и раньше были только сны, а поцелуй – теперь. И потом целые дни ходил он разбитый, словно больной, и снова и снова мечтал о встречах с нею, хотя так и не узнал никогда, что же с нею, жива ли она, куда девалась, какою стала; ведь прошло много лет, почти полжизни прошло, а мы все стареем, особенно женщины стареют, неудержимо, трагично, неотвратимо. Вот почему не смог он владеть собою, когда увидел Богдану впервые на заставе: ему казалось, будто вышла из всех его одиноких снов давнишняя молодая Галя и встала перед ним, отдаляясь от него, снова угрожая убежать, исчезнуть, теперь уже навсегда.

И теперь из полутемной глубины машины полковника клонилась к нему хрупкая фигура, и большие прозрачные глаза смотрели уже не равнодушно, а с каким-то испугом – дорого бы он заплатил, чтобы прогнать этот испуг.

– Вы? – повторил он снова, не находя больше слов, не в состоянии вытолкнуть из перехваченного спазмой горла какие-нибудь звуки, кроме этого, самого примитивного, самого банального восклицания-вопроса «Вы?».

Она улыбнулась мягко и опять-таки немного испуганно, потихоньку откликнулась:

– Я.

Видно, она была еще меньше способна говорить в эту минуту.

– Вы... с полковником? – сумел он наконец произнести, хотя, правду сказать, и этот вопрос был абсурдным.

– Да, – произнесла она, и он почувствовал, что у нее пересохло во рту, и ему стало так жаль ее, что чуть было не заплакал, и захотелось вырвать ее из машины, обнять, расцеловать вот здесь, на глазах у всей заставы, у самого полковника Нелютова, но какой-то бес стыдливости и вечной сдержанности крепко держал его в своих цепях, и капитан только и смог, что протянул вперед руки, то ли собираясь поддержать Богдану, то ли просто вытащить ее из машины, сказал почти официально:

– Прошу.

Богдана несмело, будто к раскаленному, прикоснулась холодной тонкой рукой к его загорелой крепкой ладони, какой-то миг их руки только прикасались, никто первым не решался пошевельнуть пальцем, – это была своеобразная разведка прикосновением, а в это время их глаза – серо-голубые Богданы и темные Шопота – вели быструю лихорадочную беседу; глаза договаривались о будущем, они без ведома и воли хозяев заключали между собой пакт о дружбе и любви, и теперь исчезла встревоженность одних глаз и испуг других, и Богдана первой пошевелила рукой, оперлась ею о правую руку Шопота, он немного посторонился, уступая ей место возле себя, и женщина легко спрыгнула на землю.

– Здравствуй...те, – улыбнулась она Шопоту, словно бы без этой ритуальной формальности не мог войти в действие их пакт.

– Здравствуй...те, – точно так же ответил ей Шопот, и его приподнятая правая бровь еле заметно вздрогнула. – Там... полковник... он ждет...

– Да, да, он ждет, – согласилась с ним Богдана.

Говорили вовсе не о том, о чем нужно, не о том, о чем думали, но знали: именно так оно и должно быть, именно этот маленький обман нужен сейчас, в эти первые минуты их сближения, нужна была какая-то зацепка, общая для обоих. Полковник Нелютов был зацепкой! Знал бы об этом полковник!

А полковник сидел в комнате дежурного, окно которого выходило во двор заставы, ворчал в телефон: «Ну, так, докладывай, докладывай», – слушал для видимости какой-то там рапорт, а сам смотрел в окно на тех двоих и потихоньку улыбался: он рад был за своего брата-пограничника, рад за свою серенькую шинель, такую давнюю-предавнюю, такую длинную в сравнении с модными, коротенькими пальтишками, такую истрепанную. Вот идут они, офицеры-пограничники, где-нибудь в пестрой толпе, идут суровые, словно бы даже неуместные среди праздничности и беспечности со своей сосредоточенностью, со своей настороженностью в глазах, и словно бы никто на них и не смотрит, ни чьих взглядов они не приковывают, будто и не нужны никому, будто отошли в прошлое времена, когда их героизмом восторгались, пели о них песни, ставили фильмы, писали романы и пьесы. А, дудки! Разве может исчезнуть мода на героизм и мужество!

И вот вам доказательство первейшее и убедительнейшее: женщины. Самые чуткие души их точно воссоздают даже скрытые токи общества, и уж если такая женщина бросает все на свете и едет к пограничнику, то это примета весьма приятная и красноречивая. Правда, этот новый его начальник заставы тоже парень незаурядный. В служебной характеристике написано: «Скромный, сдержанный...» Вот тебе и скромный, и сдержанный... За неделю добился такого успеха! А как держится перед начальством! Как по струнке ходит... Вот так капитан!

Те двое шли к заставе. Капитан старался хоть немножко собраться, но у него теперь ничего не получалось, был какой-то расслабленный внешне, а изнутри так и светился счастьем. Возле двери они задержались, видно, капитан не решался вводить Богдану в помещение, не зная, как расценит такой поступок полковник, он еще надеялся, что Нелютов поймет его затруднение и сам выйдет им навстречу, таким образом сняв с капитана тяжесть ответственности.

Но полковник упорно сидел у телефона, он видел капитана, догадывался о его нерешительности и опасении, но у него и в мыслях не было идти Шопоту на выручку. «Я для тебя, голубчик, и так много сделал, – думал полковник. – И то сказать: начальник отряда становится свахой у своего начальника заставы. Да такой насмешки еще никто и не слыхал никогда! Отдувайся теперь сам за все. Еще и с политотделом будешь иметь объяснения. Там с тебя спросят, как это ты чужих жен отбиваешь. Политотдельцы имеют право спросить, а ты должен будешь отвечать. Счастливым стать – это не так просто, дорогой товарищ капитан».

Богдана и Шопот, наконец, вошли в помещение. Несмело остановились в коридоре, капитан слышал вздохи полковника у телефона, не решался приглашать Богдану дальше без Нелютова, снова, как у порога, ждал, что полковник выйдет к ним хотя бы здесь, а тот упорно сидел у телефона, молча слушал, лишь изредка бросая в трубку:

– Ну, давай, давай... докладывай дальше... рассказывай...

Шопот переступил с ноги на ногу, приоткрыл дверь комнаты дежурного, кашлянул:

– Разрешите, товарищ полковник?

Полковник, кладя трубку, ответил с напускной строгостью:

– Ну что, товарищ начальник заставы, нашел что-нибудь в машине?

– Так точно, товарищ полковник, – непривычная радость звучала в голосе капитана.

– Вот и хорошо, – встал полковник и направился к двери, – люблю, когда находят.

Нелютов вышел в коридор.

– Почему же не приглашаешь в свой люкс? Видели его люкс? – обратился он к Богдане.

– Видела, – ответила она.

– Нравится? Или я ошибся? Быть может, это не тот капитан? У нас ведь капитанов много.

– Тот, – сказала Богдана, – вы не ошиблись, спасибо.

– И что, он в самом деле похож на вашу карпатскую гору Шепот? – не отставал от нее полковник, когда они уже вошли в комнату капитана.

– Похож, – прошептала Богдана. – Хотя... я и не видела никогда этой горы...

Нелютов прикусил губу. Проклятая археология все-таки задела какой-то уголок его души. Не всегда чувствуешь, где нужно остановиться со своими солдатскими шутками.

– Ну что же, – с наигранной бодростью воскликнул он, – разрешите мне откланяться? Оставляю вас тут на хозяйстве, помогайте нашему начальнику заставы, поддерживайте его, так сказать, морально...

– А может, вы, товарищ полковник, – несмело начал капитан Шопот, – может, вы... побыли бы с нами малость...

– Хватит, хватит. На свадьбу позовете, ежели что. А так – я уж тут словно бы и лишний.

– Что вы, товарищ полковник! – вяло возразил капитан, а Богдана, которая поняла, что здесь не нужны длинные разговоры, подошла к Нелютову, взяла его за руку и сказала просто:

– Спасибо вам большое.

Хотя никто не сообщал пограничникам, хотя между Богданой и Шопотом не было сказано ни единого слова о том, что должно быть, уже вся застава знала о событии в жизни их начальника; ходили на цыпочках, громко не разговаривали, как будто опасались вспугнуть боязливую птичку счастья, которая случайно залетела в узенькую комнату капитана Шопота и может выпорхнуть оттуда от первого же неосторожного стука. О том, чтобы побеспокоить капитана, войти к нему, никто не мог даже подумать. В комнате было тихо, и если бы все не знали точно, что там сидит их начальник заставы с той прекрасной женщиной, пение которой они еще неделю назад слушали с таким увлечением, если бы не грозил дежурный кулаком каждому, кто неосторожно топнул сапогом или звякнул автоматом, можно было бы подумать, что комната пустая. Но там были двое. Сидели: Богдана – на единственном стуле, а капитан – на коечке. Молчали, смотрели друг на друга и не могли насмотреться.

В конце концов старшина Буряченко, как человек на заставе самый решительный, а главное – ответственный за благосостояние всех, включая и капитана, еще издали покашливая и стуча сапогами, подошел к двери и трижды стукнул так, как умел стучать только старшина: по-хозяйски, уверенно, но без назойливости.

– Войдите! – крикнул из комнаты капитан Шопот, и старшина, сначала оглянувшись через плечо и сурово нахмурив брови на любопытных, открыл дверь, неторопливо перешагнул через порог и снова запечатал капитанов тайник плотной дверью, чтобы ни одно любопытное ухо не уловило отсюда того, что ему не положено.

– Здравствуйте, товарищ... – старшина запнулся, не зная, как назвать Богдану. Хотел сказать: «Товарищ артистка», но вовремя спохватился. «Товарищ певица» звучало тоже не совсем уместно. Фамилию ее хотя и знал, но боялся, что это фамилия ее бывшего мужа, то го мордатого хвальбуши, а раз так, то зачем же его вспоминать?

– Здравствуйте, – приветливо встретила его Богдана, потому что он нес им опасение от неловкого молчания. – Меня зовут Богдана. Вы так и называйте.

– Так точно. А по отчеству?

– Можно и без этого. А если хотите, то моего отца звали Иван.

Старшина не уловил этого «звали», а может, и уловил, но решил не переспрашивать, потому что если на самом деле отец Богданы погиб, то зачем же бередить рану. Он не пришел сюда заниматься пустословием и разводить воспоминания или там охи и ахи, – он пришел с заранее определенной целью, иначе и не заглянул бы к капитану. Теперь должен был без промедления изложить цель своего прихода.

– Разрешите, товарищ капитан. Я вам как-то показывал, но вы... Разрешите напомнить, что к вашим услугам есть две комнаты... Можем посмотреть...

Старшина козырнул и отступил от двери, которую закрывал спиною. Уступил дорогу капитану и Богдане, готовый сопровождать их при осмотре жилья хотя бы чуточку более удобного и просторного, чем эта келья с солдатской койкой, застеленной серым казенным одеялом. В такой келье может пропасть самая большая на свете любовь. Это старшина знал точно.

– В самом деле! – вскочил капитан. – Пойдем... посмотрим!

– А можно мне... остаться здесь? – несмело спросила Богдана. – Я потом... посмотрю.

Видно, она просто боялась выходить из этой комнаты и встречаться с любопытными глазами, – и так отважилась вон на какой смелый поступок, теперь должна была собраться с силами для новых начинаний.

– Так, может, и мне не нужно... смотреть? – заколебался капитан. – Может, я тоже в другой раз? Мы вместе с Богданой...

Но если колебания Богданы старшина еще мог как-то понять, то понимать капитана он совершенно отказывался. Его старшинская душа не могла согласиться с таким пренебрежением к вещам, от которых – он знал это хорошо – зависело будущее благополучие капитана и, если хотите, его семейное счастье. Человек должен иметь кусок хлеба, сорочку и жилье – этого никто не станет отрицать. Тем большее право ты имеешь на все это, когда заработал и кусок хлеба, и сорочку, и крышу над головой. А кто же здесь больше тебя заработал?

– Нет, товарищ капитан, так нельзя, – решительно сказал Буряченко. – Вам нужно пойти и посмотреть квартиру, и мы должны с вами сразу прикинуть, что там и как, иначе я не могу отвечать, а я отвечаю...

Он чуть ли не силком вытащил капитана из канцелярии и повел через двор в березовую рощицу, где среди хозяйственных построек стояли жилые домики старшины и офицеров.

Богдана оставалась в одиночестве недолго. Кто-то стукнул в дверь, подождал ответа, стукнул еще раз, Богдана снова промолчала, ожидая, что же будет дальше. В комнату заглянул сержант Гогиашвили. Его красивая черная голова на крепкой загоревшей шее напоминала голову какого-то античного героя со старинной медали или монеты. Только, кажется, все античные герои и императоры были безусыми, а у Гогиашвили над верхней губой чернела узенькая полоска грузинских усиков.