Текст книги "Южный комфорт"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Видите ли, – Твердохлеб никак не мог найти подходящих слов, – здесь какое-то недоразумение... Я не могу брать ответственность...

– Ответственность? – резанул его печенежско-половецкой улыбкой Пиетет. – Об этом можете не беспокоиться! Мы все берем на себя! А если уж мы что-то берем, так не нужно ничьей помощи.

– Дело не в том, – при всей своей деликатности все же не уступал Твердохлеб. – Я привык подписывать не сам, а чтобы подписывали мне. Вы понимаете? Протоколы. Профессиональная привычка. А тут... Я не хочу вмешиваться в ваши дела, ломать ваши привычки, но... Приглашение к Корифею принимаю с благодарностью, но подписать... Вы меня простите – не могу. Не имею права. А с правом, вы ведь сами понимаете, мне приходится довольно часто...

Пиетет махнул на него печенежским чубом, словно хотел смести Твердохлеба и весь его род земной.

– Жаль, жаль. Мы так надеялись. Юрист в таком письме – это сила. Корифей оценил бы. Но смотрите, смотрите... Вы еще не знаете нашего Корифея!..

Он действительно его не знал, хотя и сидел за тем же столом в столовой. А кто знал?

Когда собрались после ужина в "люксе" Корифея, расселись вокруг камина, в котором снова гудело пламя, зажали в кулаках настойчиво всученные граненые стаканы с киевской (сваренной на меду по древним рецептам) водкой и Корифей милостиво кивнул Пиетету, тот вскочил, тряхнул чубом и слабо прокричал:

– Товарищи-друзья! Кто мы и что мы? Нас много, но что из того? У нас разные имена, но кому до них дело? Наше ДОЛ огромно, оно охватывает всю республику, и можно ли мерить все общество одним именем? Но вот я называю только одно имя, – и оно исчерпывает все наши знания и представления о ДОЛ, и потому мы произносим его с трепетным пиететом... И я...

– Мы сегодня выпьем или не выпьем? – заорал Сателлит. – Кто как, а я за нашего великого Корифея! Вря! Вря! Вря!

Все пили и приговаривали, Корифей благостно сощурился, протянул руку, чтобы взять письмо-портрет, о котором начал вещать Пиетет, и углубился в чтение.

Он читал долго и придирчиво, проверял подписи, просвечивал сквозь огонь, словно какую-то ценную бумагу. Тем временем снова пили за здоровье Корифея. Пиетет разносил закуски и заедки, мыл мисочки, приходил в восторг, делал заметки в памяти, что и сколько съедено, выпито, кем, как и что сказано и как вел себя при этом сам Корифей...

А Корифей, блаженствуя от тепла, от внимания и восторгов, позвал Пиетета, прижал к себе, обнял.

– Вот! Видите этого человека? Нет дороже для меня! Он для меня...

– А я?.. – выкрикнул Сателлит. – А я?

– А ты сиди и помалкивай! Кто б еще так за мое здоровье и за мою жизнь, как наш добрый Пиетет? Никто, и вы это знаете. Так что давайте выпьем за него. Дай я тебя поцелую, мой дорогой...

– Вря! Вря! Вря! – закричал Сателлит.

Где-то за полночь, когда уже было выпито достаточно и переговорено все, что только можно сказать, Корифей, который за это время пережил несколько стадий опьянений и полнейшей трезвости, неожиданно возвратился вдруг к истокам этого баламутного вечера (теперь уже ночи) и позвал к себе Пиетета.

– Где то самое? – спросил он сурово.

– Что? Что вы имеете в виду?

– Сам знаешь! Письмо! Письмо с подписями. Где оно?

Письмо было снова положено пред его ясные очи, Корифей желтолицо уставился в него, долго читал, еще дольше изучал, затем, пройдясь взглядом по всем доверенным и допущенным, тихо спросил:

– Кто это выдумал?

Сателлит встрепенулся первым и первым же все уловил:

– Кто? Да ясно же кто – Пиетет! Я ему говорил, а он: трепетно – хоть режь его!

– Ага! Пиетет? Ну-ка, где ты там? Подойди! Бери читай! Что ты здесь понаписывал? Что я чуть не сгорел? А почему? Был пьян? Ты этого хотел? Молчи! Я тебя знаю! Я вас всех знаю! Хотели послать эту дурацкую петицию, чтобы меня опозорить. И все подписали!

– Я не подписывал! – вскочил Сателлит. – Такая придебенция. Что ж тут подписывать?

– Гони его в три шеи. И всех, кто подписал. Хотели меня... Кого? Меня? И кто?

Сателлит стал всех выталкивать из "люкса", надувал щеки, горел румянцами бесстыдства, увидел Твердохлеба.

– А вы? Не подписали?

– Я не подписываю вообще, – улыбнулся кротко Твердохлеб. – Мне подписывают, а не я. Мне, понимаете? Вам это что-то говорит?

Сателлит, как баран, надувал свои румяные щеки. Не знал, как себя повести. Не имел соответствующего опыта.

– Так вы как? Хотите остаться?

– Ни малейшего желания!

– Тогда как же?

– Я уйду, но без выталкивания. Понятно?

– Все ясно! Вас не было и нет! И никто ничего... Вы – великий юрист! Это я вам говорю! Знаете что? Я вам одну придыбенцию...

– Только не сейчас, – предостерегающе поднял руку Твердохлеб.

– А кто говорит – сейчас? При случае! Только при случае! Позволите?

– Ну, если будет подходящий случай...

Он еще не знал, с кем имеет дело. Сателлит раскопал его уже на следующий день. Корифей отдыхал после обеда, каждый из его паладинов мог делать что угодно, Сателлит налетел на Твердохлеба.

– Вы не удите рыбу?

– Не люблю воды.

– Я тоже. Жабы, рыбы, придыбенции... Посидим на лавочке?

– Отдаю предпочтение ходьбе.

– Думаете, я бы не ходил! А нужно сидеть возле Корифея. Корифей такой человек – в бараний рог кого угодно! Я вам обещал одну придыбенцию, так это как раз оно. Придыбенция с кабинетом.

– Здесь еще и кабинеты?

– Да не здесь, не здесь! В нашем ДОЛ. Там же у нас целый департамент. Президентик развел. Курьеры, секретари, референты, правые руки, левые руки. И каждому кабинет, и каждый сидит и надувается. Ну, мы и подговорили Корифея. Мол, как же это так, чтобы у вас да не было в ДОЛ своего кабинета? И не какого-нибудь, а большего, чем у Президентика, то есть такого кабинета, чтобы всем кабинетам кабинет! Чтобы музей, храм, пиетет и дрожание в коленях у недопущенных! А Корифею только скажи. Сразу надевает самый желтый свой костюм, идет в ДОЛ, ходит, смотрит и говорит: вот этот! Президентик – на дыбы! Собирает весь свой синклит и начинает разводить пары. Дескать, помещение не позволяет, дескать, нарушится ритм, дескать, негде будет работать референтам, консультантам, советникам и советчикам. И в протокольчик решение: считать нецелесообразным. А мы у Корифея выпиваем по рюмочке – и нам такой подарочек на именины! Что – рвать и метать? Вы не знаете нашего Корифея. Он терпеливый, как все прогрессивное человечество. День молчит, вечер молчит, а ночью... Ночью – телефончик к Президентику. Что там и как там? Тот: считать, принимая во внимание, потому что превыше всего интересы коллектива. Ах, превыше всего? Ах, принимая во внимание? Так, может, и вы меня превозносите и уже считаете там? Вы зазнались, вы заелись, вы закомфортились! Так я вас раскомфортую. Президентик – наповал! Придыбенция!..

Твердохлеб не знал: удивляться или расхохотаться.

– Слушайте, неужели вы это серьезно: какие-то кабинеты, какие-то слова?

– Не какие-то! Вся придыбенция в этом! Вы же слышали: закомфортились и раскомфортую. Здесь весь ключ! Код и шифр!

– Ничего не понимаю.

– Вы человек посторонний – объясним. Все объясним. Значит, так. Перед этим Президентик месяц сидел тут, в "Южном комфорте". Сидел, как все. В такой, как ваша, комнате, а не в "люксе", где Корифей. И за путевочку платил, а не бесплатно, как Корифей. Трусливый – вот и живет, как все.

– Может быть, честный?

– У нас это – трусливый. А уважают кого? Смелых. Боятся кого? Наглецов. Трусливых же только пугают, как зайцев. Когда ему Корифей это "закомфортились", он уже знает, что назавтра слух: полгода сидел в "Южном комфорте" в трехкомнатном "люксе", выпихнув оттуда самого Корифея, и жил там бесплатно. А если еще и "раскомфортую" – то это означает, что слух распустим так, что по всем материкам пролетит!

– Это же клевета! – возмутилась юридическая Твердохлебова душа.

– А кто будет проверять? И кого – Корифея? У нас Корифею верят. На том держимся. Зная это, президентик вмиг сник. Будьте любезны, вам кабинетик. И не просто кабинетик, а кабинетище! И мебель – импорт, валюта, и ковры ручной работы, и картины кисти заслуженных и народных, и кондиционер не харьковский, а тот, что за долларчики, и бар с разноцветными бутылками. Корифей там бывает сколько? Раз в год! Вот вам и придыбенция!..

Они нарочно морочат мне голову, подумал Твердохлеб. Узнали, что юрист, и решили поиздеваться. Наверное, у всех у них колоссальное чувство юмора, а я начисто его лишен. Тогда что же? Нужно терпеть и не подавать виду. Но как это сделать, когда душа горит от возмущения? Привыкший к жизни деятельной, до предела переполненной хлопотами, нервозностью и неприятностями, Твердохлеб внезапно очутился в положении Фауста, которому угрожал черт: "Ты затеряешься в дали пустой. Достаточно ль знаком ты с пустотой?"

Эти люди были сплошной пустотой. Что-то они вроде защищали, что-то оберегали, от чего-то отступались, еще на что-то закрывали глаза, там поднимали руки, там затыкали уши, там отворачивались, в ответ на наглость улыбались, от угроз съеживались, жалобы отбрасывали, просьбы не слышали, при необходимости отсутствовали, вместо настойчивости напускали на себя наивность, шелестели словами, шуршали одеждой и фигурами и зевали, зевали до хруста в челюстях, так что в этих зевках могли бы утонуть все заботы мира. Когда-то они вышли из народа, потом оказались над и вне народа, но не замечали и не хотели замечать. А что им, действительно? Кого-то снимут, кого-то переставят. Этого возвысят, а того спустят в ад, а ДОЛ останется, потому что есть устав, есть незыблемость, есть традиция, есть история. Они ничего не охватывают, ничего не обобщают, ни за что не отвечают, у них только протяженность от макушки до стоп, и песок под подошвами, и суесловие, и пустословие. Они нашли комфорт для души, избавившись от обязанностей, а комфорт для тела – в этом приюте покоя и лености. "Южный комфорт" славился кроме лесов и вод еще белыми песками, лежащими здесь, пожалуй, пластом километровой толщины. Все шло в песок. Пусть где-то там глины и экскаваторы, пусть черноземы и пшеницы, кукурузы, пятьдесят миллионов тонн буряков ежегодно, пусть разверзаются бездны небесные, и грязища течет к самой Африке, и гумус со степей выносится могучими реками в океаны, а здесь тихо шуршит под подошвами песок всех возможных фракций, ибо над ним тоже фракции, модификации, корифейность и деекомфортность.

Ох, провести бы генеральное, всегосударственное, планетарное следствие, чтобы разоблачить, заклеймить, пролить гнев праведный! А кто проведет? Кто и от кого может получить такие полномочия?

В "Южном комфорте" целое крыло отводилось для помещений, так сказать, культурного назначения. Большая библиотека и читальный зал, бильярдная (два бильярда чуть ли не из Англии или из Швеции), спортивный комплекс, кинозал. Где-то на третий или четвертый по прибытии день Твердохлеба пригласили на просмотр кинофильма. Какая-то старая лента о морской катастрофе. В тумане столкнулись два пассажирских судна. Один капитан все командовал "право руля", поскольку так велит морской закон, и протаранил борт встречного судна, которое оказалось у него как раз по правому борту. Ясное дело, процесс, прокуроры, адвокаты, судьи в мантиях, дамы с платочками у глаз, скука даже для Твердохлеба. Члены ДОЛ смотрели не так на экран, как на Корифея. Следили за его реакцией, чтобы соответственно реагировать самим.

А назавтра Корифей за завтраком внушительно и весомо, словно осчастливив всех вокруг, изрек:

– В море, как и на суше, имеются свои дороги...

– Вря! Вря! Вря! – зацокал языком Сателлит.

Твердохлеб решил, что это следует принимать как шутку, и слегка усмехнулся. Но на следующее утро снова услышал:

– Эх-эх! Сколько славных кораблей погибло в разбушевавшемся море вместе со своими обессиленными командами!

– Вря! Вря! Вря! – проассистировал Сателлит.

Из-за колонны отозвался Хвостик, который уже где-то нашел нужные слова, чтобы подладиться к Корифею:

– С исчезнувшего корабля никто не возвращается, чтобы поведать нам, какой ужасной была его гибель, какой неожиданной и болезненной стала предсмертная агония людей!

Время здесь имело единственное измерение: срок путевки, двадцать шесть дней, ничего перед тем, ничего после, поэтому нужно было найти, чем заполнить эти дни, и вот Корифей, очевидно, нашел: море! Ибо это – стихия, а стихия – это жизнь.

– Теперь обратимся к акулам, от одного названия которых стынет кровь, заявил Корифей на следующее утро.

Сателлит "заврякал", Хвостик прочитал свое:

– Никто не расскажет, с какими мыслями, с какими болями, с какими словами на устах они умирали.

Вообще говоря, Хвостику не хватало лаконизма, в чем все за следующим завтраком убедились, когда Корифей в присущем ему стиле развил тему акул дальше:

– Акулы привыкли пожирать все, что они находят на поверхности.

Хвостик понял неуместность своего способа выражения и произнес только часть фразы:

– Но есть нечто прекрасное в этом неожиданном переходе...

– Чем больше мы их наблюдаем, тем меньше понимаем, – сообщил на следующее утро Корифей. Хвостик выглядел жалким со своим обрывком мыслей: "...от жестокой борьбы и напряжения сил..."

Зато Корифей блаженствовал от провозглашения своих открытий:

– Ложе океанов составлено из тяжелых материалов, континенты же сооружены из материалов более легких.

Хвостик пытался запугивать словами: ...от разъяренного сопротивления, неукротимого желания удержаться на поверхности до страшного покоя глубин, дремлющих в неподвижности от сотворения мира.

Этим спазматическим словечкам Корифей противопоставлял торжественно-величавые открытия:

– Великие океанские течения, переносящие огромные массы воды, либо нагревают, либо охлаждают омываемые ими берега...

"Куда я попал? – думал Твердохлеб. – Ох, Наталка, Наталка, как немилосердно ты шутишь со мной! А ты чего хотел?" – издевался он над собой. Женщина – это такая же пропасть, как и мужчина, а две пропасти, приблизившись друг к другу, неизбежно создадут пропасть еще побольше и адский, дьявольский сквозняк, который всасывает души, взвихривает и закручивает, – и тут либо преодолеть, либо кануть в бесславие. Может, и хорошо, что Наталка его все время испытывает? А что такое "Южный комфорт", как не испытание?

Твердохлеб пытался убегать от доловцев хотя бы по вечерам, запирался в своей комнате, читал, смотрел телевизор. Утешительного было мало. Международные обозреватели ежедневно сообщали, как обостряется обстановка в Ливане, в Никарагуа и Сальвадоре. Куда уже было дальше обостряться! Подсчитывали, сколько еще ассигновано на бомбы и ракеты в обеих Америках, в НАТО, в Японии. Рассказывали, какие бомбы и супербомбы вылеживаются, как груши, в военных арсеналах. Когда-то бомбы бросали в царя, теперь президенты замахиваются на весь мир. Вот так домахаются, доиграются – и разорвется, грохнет, лопнет мировое пространство от мегатонного ужаса – и ни звезд, ни журавлей, ни весеннего ветра над набухшими почками, и дымы вместо неба, последние дымы в безысходности последней жизни, и даже ангелы ослепнут, и ничего не будет – только голень какого-нибудь президента, большого любителя крылатых ракет и бескрылых слов. А когда-нибудь выползет осколок термоядерного истребления из пещер и дебрей, найдет голень президента и проклянет!

О, если бы люди прокляли уже сегодня, а не утопали в пустяках и суете!

Однажды ночью Твердохлеба разбудил Хвостик. Было уже далеко за полночь, но он, видно, еще не ложился, не сбрасывал свой полуженский костюм, излучал решительность и бодрость.

– Я бы вас не будил, но Корифей сказал, что тут нужен юрист, – объяснил он.

– Зачем вам юрист в три часа ночи? Что-то случилось?

– Приехал Племянник и привез ключ.

– Какой ключ?

– Разве вам еще не говорили?

– Ничего не слышал.

– А я думал, вам говорили.

– По-моему, вы морочите мне голову! – рассердился Твердохлеб.

– Вы все-таки одевайтесь, потому что там все ждут, – не отступал Хвостик.

– Я же сказал, не морочьте голову.

– И Корифей, – тоскливо продолжал Хвостик. – Он тоже ждет вас. Сказал: без вас не начинать. Мы это готовили уже давно. Не было ключа. В прошлом году Племянник пообещал сделать и вот привез.

– Так к чему все-таки ключ? – убедившись, что Хвостик не отстанет, спросил Твердохлеб. Он медленно одевался, еще не решил, пойдет или нет, но уже знал, что заснуть до утра не удастся. Так не все ли равно – где быть, куда идти?

– Тут есть одна дверь, – торопливо объяснял Хвостик. – Никогда не открывается, никто не знает, куда ведет, что за дверь. А где она? Неподалеку от Корифеевого "люкса". Раньше как-то никто ее не замечал, может, ее и не было, а этот Шулик покрасил, поставил бронзовую ручку, но не открывает. Кажется, он ее и поставил, хотя мы и прозевали, когда именно.

– Спросите директора!

– Так он вам и скажет! Кто его сюда поставил! Президентик! Чью волю он здесь вершит? Ясно чью. Побудет два года – мы его сковырнем. Это он знает, Президентик тоже знает. Здесь для них пересадка. Так они нас послушают? С самим Корифеем как? Будьте любезны, будьте любезны, а делают свое. Мы и надумали: открыть, увидеть и изобличить, да так, чтоб аж загремело! Мы и сами могли бы, но Корифей велел, чтобы и представителя правосудия...

– Я здесь не по службе. И вообще ломать дверь противозаконно.

– А мы не ломаем – отпираем.

– И отпирать без санкции прокурора незаконно.

– Это когда в чужое помещение. А мы в своем доме! Это собственность ДОЛ, а мы все – члены президиума ДОЛ.

– Тогда зачем я?

– Ну, как наш друг. Да и просто: разве вам не интересно?

– Как можно интересоваться тем, о чем никогда не слышал?

– А теперь услышали от меня, и я вас забираю, забираю, забираю!..

Хвостик схватил Твердохлеба под руку, поволок за собой, хоть тот и упирался.

Около таинственных дверей собралась вся компания. Не было, правда, Корифея, который должен был бы объединять своих оруженосцев, но его место занял не знакомый Твердохлебу молодой человек, нечто джинсово-высокое, гибкое, самоуверенное.

– Это наш Племянник, – прошептал Хвостик, а ко всем другим громче: – Мы здесь, можем начинать.

– Привели прокурорчика? – небрежно взглянул на Твердохлеба Племянник. Красивенько. Начали и закончили! Прошу!

Он клацнул ключом, лязгнул замком, дверь легко открылась, все подались вперед и тут же отпрянули назад. Потому что за дверью не открылись никакие ловушки, никакие тайны, ничего коварного, – просто маленькая комнатка, в которой был смонтирован, судя по широким решетчатым дверям, грузовой лифт для хозяйственных нужд.

После первой оторопи все ринулись к лифту. Кто-то открыл дверь, прыгнул в кабину, за ним двинулись другие. Твердохлеба втянули с собой как представителя закона. Закрыли дверь, нажали на кнопку, кабина поехала вниз. Ползла медленно, с грохотом и шипением, ехала так долго, что всех охватила паника. Регулировать движение нечем, только лишь две кнопки – вверх, вниз, кабина не остановилась ни на втором, ни на первом этаже, провалилась в неведомые глубины, когда же лифт остановился и они открыли дверь, то увидели, что это склад белья.

Кто-то в сердцах плюнул, кто-то выругался, кто-то многозначительно откашлялся, только Пиетет не поддался общему разочарованию, походил, потрогал накрахмаленные простыни и пододеяльники, затем остреньким, как печенежская сабля, шепотком предложил:

– Ну-ка, еще разок наверх, а там подумаем как следует!

Неуклюжий ковчег прогромыхал на третий этаж, там они сбились на тесной площадке перед лифтом, и Пиетет выложил то, что созрело в нем, наверное, еще внизу:

– Вы думаете, это для белья? Такая огромадина? Они ждут, чтобы умер наш великий Корифей и чтобы свезти его тело вниз этим грязным лифтом, который для этой цели они и построили! Вы теперь понимаете, какой позор и сам Президентик, и его ставленник Шулик? Я предлагаю составить протест и обратиться к общественности и к самым высоким... Мы не можем этого так...

– Вря! Вря! Вря! – поиграл бесстыдными румянцами Сателлит.

– В этом что-то есть, – сказал Метрик. – Я даже начинаю тут... Какой-то живописный эффект...

– Грандиозно! – тихо закричал Сантиметрик. – Это ложится в "Полотно пребывания"! Что мы делаем? Объясняю. Мы изображаем этот лифт. Реалистически-натуралистически. Такой, как он есть, – разинутый и ненасытный. Кто лифтер? Вы уже угадали – наш Корифей. Неотвратимый, как Харон, мудрый, как Хирон. Что в лифте? То, что ОНИ запроектировали: гроб, а в гробу директор Шулик!

– Президентик! – выскочил вперед Хвостик. – Президентика в гроб, а Шулик пусть его поддерживает или подталкивает!

– Вря! Вря! Вря! – надул щеки Сателлит.

Твердохлеб решил, что с него достаточно. Теперь здесь до утра будет продолжаться соревнование в изобретательности раболепства, и никто не заметит его исчезновения.

Что же выходит: пока он боролся за справедливость, пока миллионы людей выращивали хлеб, добывали руду и уголь, строили и созидали, где-то на окраинах жизни игралась комедия суетности и никчемности.

Как же так? И почему такое возможно? Или, быть может, это расплата за то монструальное добровольно-принудительное порождение, которое называется государством и объединяет в себе и то, что защищает человека, и то, что его пожирает?

Он не умел ответить на эти вопросы, сомнения раздирали ему душу, но нужно было жить дальше.

За завтраком на его месте сидел Племянник.

– А, Прокурорчик-чик-чик! – хмыкнул он. – Приветствую и поздравляю! Пришлось вас пересадить! Вы заняли мое место! Вам ясно: мое место!

Еще не позавтракав, уже попыхивал ароматным дымом импортной сигаретки, небрежно опирался на стол локтем, джинсовая нога на ноге, бжик-бжик словами сквозь импортный дым, просто в лицо Твердохлебу.

– А, Прокурорчик-чик-чик! Кажется, вы сели не на свое место! Пересадим! Нет проблем! Что? Есть вопросы? Какие могут быть вопросы? Суды, как во всех конституционных странах, действуют исправно и регулярно, прокурорчики необходимы везде, мы тоже не отказываемся! Вот стул – пожалуйста! Но не мой и не возле меня, потому что тут будет Солнышко, до которого прокурорчикам дудки!

Твердохлеб стоял как в воду опущенный. Племянник для него – как воплощенный кошмар. В дерзкой рубашке трех или больше цветов, какие-то погончики, клинышки, карманчики на груди, на рукавах, непристойно высокая голая шея, как ритуальный столб, как фаллос в древних культах, – и наглость без конца и края. Сколько их, подобных, вокруг! Все они знают, все умеют, всего достигли, все видели-перевидели, а сами – ничто. Дармоеды, пустота, ничтожество. В столице уже не умещаются, вываливаются, словно тесто из квашни, расползаются во все стороны, шныряют, ерзают, нагоняют тоску, ломают жизнь.

Твердохлеб мог бы многое сказать этому Племянничку, но привык сдерживаться, загонять страсти в самые глубокие недра души, поэтому ничего не ответил на выпады Племянника, молча кивнул и сел так, чтобы никому не мешать. Тут как раз появились доловцы во главе с Корифеем. Корифей едва ли заметил Твердохлеба, зато к Племяннику бросился, словно к спасителю, забыл про свой торжественно-патетический тон, быстро опустился на грешную землю, стал расспрашивать Племянника по-отцовски внимательно, даже с какой-то сердечностью, а тот процеживал ему сквозь зубы то да се, пренебрежительно и свысока, как и полагалось при таком раболепии. Так заманчиво было Корифею болтать о море, акулах и волнах, находясь за полтысячи километров от моря, на миллионнолетней гранитной платформе, не знавшей ни землетрясений, ни катастроф, ни катаклизмов, – но вот негаданно-нежданно появилась новая сила и заткнула тебе рот, ты опровергнут, твои слова стерты и затерты. Сателлит выпустил воздух из надутых щек, обмяк, словно проколотый мяч, вмиг потерял свой бесстыжий румянец. Пиетет из-за колонны напускал уже всю трепетность не на Корифея, а на Племянника. Метрик и Сантиметрик узкоглазо стригли только тот отрезок, в котором пребывал Племянник. Хвостик аж стелился в сторону новой силы. Невозможно было поверить, что эти люди когда-то что-то делали, решали какие-то проблемы и снова будут решать, уехав отсюда. А что, если бы задержать их тут навсегда и задержать им подобных во всех таких санаториях, домах отдыха, пансионатах, кемпингах, турбазах, – остановилась бы жизнь или, напротив, освободившись от балласта, неудержимо двинулась бы вперед?

Твердохлеб не мог скрыть отвращения ко всем этим притворщикам. Заячьи сердца, в них бьется еще и заячья кровь. Какое самодовольство торжествовало тут еще вчера, и что от него осталось сегодня? Даже официантка, которая всегда подавала еду прежде всего Корифею, сегодня поставила тарелочки перед Племянником, а тот царским жестом пододвинул их Твердохлебу, сверкнув зубами:

– Нужно покормить Прокурорчика!

– Я просил бы вас не называть меня этим словом, – тихо, но твердо произнес Твердохлеб.

Однако Племянник был сплошная любезность.

– Это у меня от любви. Я всех так называю. Корифей – Корифейчик, Сателлит – Сателлитик. Даже директора тоже: "Шулячок, Шулячок, попадешь на язычок!" Тут же комфорт, а комфорт нужно соответственно оформлять...

– Это дело ваше, а что касается меня... Я просил бы не стараться.

Твердохлеб спокойно размешивал сахар в чае, еще спокойнее отхлебывал из стакана, даже Племянник чуть не поперхнулся от этого спокойного прихлебывания и не нашелся чем ответить.

– Один – ноль! – прошептал после завтрака Твердохлебу Сателлит. – Один – ноль в вашу пользу! Вря! Вря! Вря!

Обедать сели молча, официантка, на мгновение заколебавшись перед их иерархичным столом, поставила первую тарелку с борщом перед Твердохлебом, он тактично подождал, пока поставят борщ Корифею и даже Племяннику, и именно тут двери столовой защебетали, и вдруг прозеленело легонькое платьице, нежноруко просверкнуло, ослепило и окончательно огорошило.

– Федор... здравствуй! Вот и я!

Племянник, рванувшийся было навстречу Наталке, осел и обмяк, пробормотав растерянно:

– Сюрприз! Солнышко-Собачка нас не замечает!

– Ах, песик! И вы здесь? Еще не сняли вашего дядюшку? – Наталка издевалась над Племянником беспощадно-язвительно. Затем приветливо помахала Корифею и его оруженосцам.

Корифей ожил и произнес свою очередную сентенцию:

– Каждый по-своему доходит до истины или составляет легенды, встретившись с такими явлениями, как приливы или сильные ветры.

– В честь нашего Солнышка – вря! вря! вря! – закричал Сателлит.

Пиетет демонстрировал трепеты. Хвостик крутился и выкручивался. Метрик и Сантиметрик перешептывались, быстренько вкомпоновывая Наталку в "Полотно пребывания" (ибо разве же не она спит в кровати с вертолетом, украшенным портретами Корифея?).

Наталка была ветром, но уставшим. Устало придвинула стул к Твердохлебу. Подальше от Племянника. Тот нагло бросал на нее взгляды.

– Я вас не узнаю, потому что не узнаю совсем! Что такое? На вас действует Прокурор-чик-чик?

Даже Глевтячок было не таким обидным, как этот Прокурор-чик. Да еще при Наталке!

– Слушайте, – сжимая зубы, сказал Твердохлеб. – Я же вас просил! Предупреждал!

Наталка тоже презрительно взглянула на Племянника.

– А вы все продолжаете здесь хамить?

Тот деликатно-испуганно поднял руки.

– Перед объединенными нациями сдаюсь и каюсь!

Обед был испорчен, радость от прибытия Наталки испорчена, но ведь не жизнь же!

– Пойдем к реке, – шепнула ему Наталка, когда они выходили из столовой.

Он молча кивнул.

– Ты подождешь, пока я переоденусь?

– Подожду.

Он слонялся перед раскрыленными окнами "Южного комфорта", чувствуя, что где-то из окон хищно следит за ним Племянник, ехидно подглядывают Сателлит и Хвостик (Корифей этого никогда себе не позволит, и Твердохлеб был ему благодарен), посматривает, наверное, и сам директор, все ждут, что же будет дальше, а он и сам об этом не думает и ничего не знает, никаких планов он не выстраивал, не рисовал себе ничего определенного, а только клубящиеся надежды, только неосознанные желания и намерения, только нетерпение в сердце и тоска по счастью, толкающие тебя к бегству и к попытке скрыться, может быть, и от самого себя. Как у поэта: "На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля. Давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег".

Наталка выбежала к нему в легонькой безрукавной кофточке и... в джинсах. К нему ли? Черное подозрение царапнуло ему душу.

– Ты эти джинсы – для Племянника?

Она вспыхнула:

– Ну, для Племянника! А вышла – к тебе. Мы идем или нет?

– Да идем... – Но он не сдержался и снова завел: – Он ведь тут не впервые?

– Кто?

– Этот, Племянник.

– А-а. Он второй раз.

– А ты?

– И я!

– Так что же?

– А ничего. Интересно, почему ты прицепился с этим Племянником?

– Потому что он откуда-то знал, когда ты приезжаешь, а я нет.

– Умнее – потому и знал. Пошел в Общество и спросил, с какого числа у меня путевка. А ты не догадался.

– Мне было неудобно. Ты ведь сказала – будешь, вот я...

– Буду-буду! Когда дали путевку, тогда и... Наше объединение коллективный член этого общества. Всех обществ, сколько их там есть! И всем платим огромные взносы, а они нам за это по одной или по нескольку там бесплатных путевочек в год. И сюда тоже. В прошлом году досталась мне. Если хочешь, то ту шляпку, что я меряла на Крещатике, я покупала по дороге сюда.

– Для Племянника?

– О боже, какой ты глупый! Да не знала я ни сном ни духом никаких Племянников! Приехала сюда, а он тут и начал приставать. Корифей меня защищал.

– Корифей?

– А ты думал! Самый порядочный человек, какого я знаю. Все эти – ты на них не обращай внимания, а Корифей – он как отец. Доброту нужно видеть. Ты ведь вон какой добрый, а внешне хмурый и противный.

Она погладила его руку, тепло сверкнула глазами, и у Твердохлеба отлегло от сердца.

Прыгнули в лодку, переплыли через тихий проливчик (ненавидел воду, а теперь должен был полюбить ради Наталки), оказались на бескрайних лугах, ведущих к укрытой за зеленым простором, за столетними вербами и еще более старыми дубами речке, шли по травам, обцелованным и обласканным солнцем, теплом земли, нежностью небес, одиночество и покинутость в этом воспетом птицами мире несли им успокоение, радость и некую вознесенность.

– У меня душа теплеет, – сказала Наталка задумчиво.

– Разве она у тебя холодная? Новость для меня.

– А что ты знаешь обо мне? То, что и я о тебе? А у меня все будто покрыто льдом. И после того, что пережила, да и вообще. Может, такая жизнь, не знаю. Женщины стали равноправными и самостоятельными, – об этом все говорим, а что одинокими – никто и не пискнет! Самостоятельность – это прекрасно! Никому не подчиняться, никому не принадлежать, ни от кого не зависеть. Но тогда и тебе тоже никто не принадлежит – ни муж, ни дети, никто, никто... Люди должны льнуть друг к другу, а бес независимости толкает тебя под бок и сеет вражду. Ты заметил, что женщины не любят "везучих" мужчин?