Текст книги "Продюсер"

Автор книги: Павел Астахов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Адвокат

Пятый час оперативники, следователи и два криминалиста ворошили лист за листком, шмотку за шмоткой, обыскивая квартиру Медянской-Шлица. Первый обыск был достаточно поверхностным, потому что Агушин, честно говоря, не хотел травмировать вдову. Но теперь, после заявления Ротмана об угрозах и пистолете, он твердо решил без вещдоков не уходить. Если уж вдову и арестовывать, то надо делать это безукоризненно. Вот только пистолета в указанном сейфе не оказалось. Медянская не отрицала, что он был, и даже добровольно открыла сейф, однако внутри оказалась лишь пустая коробка и памятная бронзовая табличка.

– Виктория Станиславовна, вы понимаете, что вас подозревают в убийстве собственного мужа? Иосифа Давыдовича Шлица. Понимаете? – который час подряд задавал Агушин одни и те же сначала напугавшие Медянскую, а затем и наскучившие ей вопросы.

– Угу, – односложно отреагировала она.

– Нет, вы отвечайте, – настаивал Агушин, – идет допрос во время обыска. Я имею право задавать вам вопросы. Допрашивать вас.

Геннадий Дмитриевич не привык, чтобы его вопросы оставались без ответов. Он славился особым умением доставать истину из самых потаенных областей подсознания.

– А я? – Медянская смотрела на него немигающим равнодушным взглядом.

– Что вы?

– А я на что имею право?

– Вы имеете все права, гарантированные вам законом. Например, давать показания собственноручно. Хотите, я дам вам время и лист с ручкой? Может, вам так будет проще вспомнить?

Но Агушин обнадеживался напрасно.

– Не-а! Пусть контора пишет. А я никогда не писала доносов и не буду.

– Господи! Виктория Станиславовна, какие еще доносы?! Вы можете написать то, что сказать вам тяжело. То, что боитесь, что я не пойму или перепутаю. Это же ваше право.

– А еще что? Кроме доноса на себя саму я могу?

Агушин мысленно чертыхнулся.

– Я вам, Виктория, расскажу анекдотец один забавный. К адвокату приходит клиент и спрашивает: «Я имею право?» Он говорит: «Да, имеете!» Тогда тот в ответ: «Ага. Значит, я могу?» Тот отвечает: «Нет! Не можете…»

В следующий миг Агушин пожалел обо всем – Виктория вдруг вся подобралась и четко выговорила:

– Я знаю! Я имею право на адвоката. Хочу адвоката! Не-мед-лен-но!

– Ну, вот… – обиженно протянул следователь, – а так хорошо начали: «Пистолет дома, в сейфе…» А теперь что? Адвокат, пятьдесят первая, имею право, могу. Ну, как знаете. Я хотел вам по-человечески помочь.

Следователь сделал вид, что даже обиделся. Он пытался победить вдову, сыграв на ее женских чувствах, но глубоко ошибался. Чем больше пытались с Хозяйкой Медной Горы говорить на «женском языке», давить на слабости, тем сильнее в ней проявлялось волевое начало. Оно было заложено отцом, который всегда мечтал о мальчике и воспитал ее соответственно. Даже звал ее часто «Виктор», делая ударение на «о».

Виктория закурила и, глядя прямо в подбородок Агушину, жестко повторила:

– Немедленно пригласите адвоката. Я настаиваю. Ни слова не скажу без него. Жду!

Агушин, сдаваясь, махнул рукой:

– Будет вам адвокат. Будет. Не спешите. Сейчас запросим дежурного…

– Мне не нужен дежурный. Мне нужен либо Резник, либо Павлов.

– Во как?! А Перри Мейсона вам не вызвать из Штатов? – продемонстрировал неплохое знание классики современной адвокатской прозы Агушин, однако, наткнувшись на два лазерных луча, исходящих из глаз вдовы, не стал продолжать эту перепалку.

– Эй, ребята, позвоните-ка в адвокатскую палату и запросите Резника и этого Павлова. Скажите, что за-дер-жан-ной Медянской требуется бес-плат-ный защитник.

Он произнес два последних слова, которые должны были унизить Викторию, предельно отчетливо, но вдова не отреагировала на это никак, а минут через десять к Агушину подошел сотрудник:

– Геннадий Дмитриевич, Резник в Питере. Павлов здесь, в городе. Просит переговорить с Медянской, прежде чем ответить. Как быть?

– Ишь ты! С каких пор нам адвокаты стали условия выдвигать? – начал заводиться Агушин. Он даже начал исполнять известную песню о «продажных и лживых» защитниках, которые только мешают следствию и путают клиентов. Но Виктория резко его оборвала:

– Дайте мне трубку. Два слова. Тогда будем работать. Я все расскажу.

Агушин замер… и кивнул:

– Это меняет дело. Держите.

Он протянул ей мобильный телефон с ожидающим на связи адвокатом, и вдова схватила аппарат:

– Артем Андреевич? Это Медянская. Мне нужна ваша помощь. Нет, не по наследству. Здесь другое. Хотя и по этим вопросам тоже. Меня… меня обвиняют. В чем? В убийстве собственного мужа. Вот так. Да. Роман Ротман написал заявление, что я как будто приходила к нему с пистолетом и угрожала убить. Да. Бред! И я говорю. Здоровье? Нет никакого здоровья, Артем. Я измучена этим следствием. Довели до нервного срыва. Упала на ступеньках подъезда, пока меня пытали своими допросами…

Агушин заерзал. Он знал, что Медянская выложит все в инфернальном, негативном свете, и все равно настроение портилось.

– Обыск весь день в квартире идет, – продолжала жаловаться подозреваемая, – нет. Ничего не нашли. Нигде. Пистолета нет. Хорошо. Жду. Передаю.

Агушин принял телефон и задумался. Он уже почуял, что эта «железная леди» вряд ли пойдет на какую-либо сделку и будет помогать следствию. А теперь у нее появился еще и новый мощный козырь – адвокат Павлов, владеющий полной информацией о «пытках», «многочасовых обысках и допросах», «бредовых обвинениях» и мучениях несчастной вдовы.

«Зараза!» – мысленно ругнулся Агушин.

После того как этот Павлов представлял в Верховном суде Правительство и разгромил в этом процессе оппонентов-олигархов, устроивших ценовой сговор торговых сетей, его обоснованно побаивались и заслуженно уважали во всех госструктурах. Такие услуги не забываются. Вот и Агушину придется сначала побороться заочно с тем шлейфом, который тянется за этим нахальным успешным юристом, а затем уже подгадать момент, когда можно будет вдоволь потоптаться на его профрепутации.

Агушин приложил телефон к уху:

– Слушаю. Старший следователь по особо важным делам, госсоветник третьего класса Агушин, – по полному рангу представился Геннадий Дмитриевич.

Адвокат должен был знать, что генерал-майор юстиции – это серьезная величина. Их, «важняков», всего-то три десятка на всю страну. Проигрывать не приучены – недаром генеральские погоны носят.

– Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Рад слышать, – послышался в трубке энергичный голос адвоката, – сочувствую вам. Президент не простит такой ошибки. Вы представляете резонанс, какой уже начался по стране? Вы уверены на сто процентов в том, что делаете? Если у вас есть хоть капля сомнения – отпускайте Медянскую. Немедленно!

Агушин приосанился.

– Да что вы все заладили! Немедленно, немедленно! Я – лицо процессуально самостоятельное. Нечего меня пугать Президентом. Он мне и сам звонил.

Но, если честно, попытка переломить едва начавшийся разговор при помощи Президента вышла какой-то неубедительной. И, похоже, многоопытный Павлов уловил тончайшую дрожь в интонациях голоса следователя.

– Ах, вон оно что! Тогда вы сами и расскажете Президенту о том, как арестовали вдову и мать несовершеннолетнего ребенка – сына убитого продюсера Шлица, – моментально отреагировал он и тут же начал добивать заочного оппонента: – Мало того, что не можете найти убийцу, так еще ребенка сиротой сделали. По первому заявлению скандального радиовладельца бежите арестовывать женщину?

Агушин возмущенно пыхнул, но парировать было нечем.

– Продолжайте, товарищ Агушин, в том же духе! – пожелал адвокат. – Встретимся у вас в кабинете через два часа.

Агушин открыл рот, чтобы ответить, да так и остался стоять с открытым ртом. Медянская ехидно ухмылялась.

Следствие

– Почему вы мне не сказали ничего про ребенка? Я же не знал. А где он, кстати?

Агушин зашагал по кабинету. Он нервничал, так как чувствовал, что упустил какие-то важные подробности. Их знал адвокат, и он уже прошел КПП и поднимался где-то внутри огромного здания следственного комитета.

– А я разве обязана кричать на каждом углу, что у нас со Шлицем есть ребенок? Не думаю… – Медянская, несмотря на вывешенную огромную табличку «Не курить!», без остановки дымила, втягивая в себя сигарету за сигаретой.

– Нет, конечно, это ваше личное дело. Но следствие…

– Мне до вашего следствия нет никакого дела! Даже если вы найдете убийцу, мужа мне не вернуть. – Виктория потушила сигаретку и прикурила следующую.

Агушин повел ноздрями и тоскливо вдохнул табачный дым.

– Виктория Станиславовна, мы стараемся.

– Стараетесь? Вы что, издеваетесь надо мной? Старается он! Я сижу у вас под арестом! Убийца на свободе. Вы проверяете какого-то урода, написавшего полный бред! С ума посходили! – Виктория бросила сигарету, зябко поежилась и закуталась в огромную черную шаль.

В дверь постучали – громко и настойчиво, и тут же вместе с обрывками протестов секретарши в кабинет вошел Павлов.

– Геннадий Дмитриевич, что же у вас такая помощница активная? Не пробиться до вашего тела. Здравствуйте еще раз. Виктория Станиславовна, как вы?

– Нормально. Устала только очень. Время потеряла. – Медянская вздохнула, снова поежилась и натянула шаль сильнее.

Павлов по-хозяйски оглядел кабинет.

– Так. Нам надо переговорить с моей клиенткой. Господин следователь, прошу вас предоставить нам такую возможность.

– А нельзя ли сперва допрос, а потом разговор? Может, он вам вообще не понадобится? – не уступал следователь.

– Нет! Нельзя. Мне необходимо поговорить именно сейчас, – нажимал Павлов.

Адвокат знал, что в следственном комитете пытались культивировать процессуальный педантизм, а не давать свидания с защитником было противозаконно. Медянская из-под челки угрюмо глянула на Агушина и вдруг поняла, что тот сдался. Вот он молча убрал документы со стола в сейф, закрыл сейф на ключ, подхватил какую-то папку, кивнул – как на прощание:

– Общайтесь. Закончите – позовите секретаря. Она меня найдет, – и вышел.

Павлов дождался, когда захлопнется дверь, и тут же приложил палец к губам. Прошептал:

– Тихо! Нас слушают! – Тут же поднялся со стула и подошел к ней вплотную. Наклонился и зашептал на ухо, вдыхая аромат выкуренных сигарет, смешанный с остатками дорогого французского парфюма: – Не волнуйтесь. У них ничего нет. Главное – все отрицайте. Нам надо часок продержаться. Хорошо?

Виктория потянула его за рукав, и теперь настала ее очередь вдыхать какой-то необычный пряно-хвойный аромат.

– Я не знаю, куда дела пистолет. Потеряла где-то. А что делать с заявлением этого хмыря Ротмана? Он же меня топит! Что делать, Павлов?

– Спокойней! Не волнуйтесь. Никакого заявления не будет. Пистолет найдется. Просто расслабьтесь и не говорите ничего конкретного. Вас не было у Ротмана. Пистолет вы сдали, как положено, в органы МВД.

– Но я же ничего… – начала было Виктория, но Павлов приложил палец к губам. Посмотрел на часы:

– Время, Виктория. Надо заканчивать, а то, не дай бог, задержат до утра. Нам это ни к чему. Зовем?

– Угу! – кивнула Вика.

Ей вдруг стало очень спокойно. От адвоката прямо исходили уверенность и спокойствие. Она откинулась на неудобном кресле и снова закурила. Павлов поморщился – не любил табачного дыма, – но открыл дверь и позвал секретаря:

– Девушка, мы готовы! Передайте Геннадию Дмитриевичу.

Не прошло и двух минут, как на пороге появился хозяин. Видимо, был совсем рядом и явно торопился начать допрос. Быстро сел, защелкал компьютерной клавиатурой и объявил:

– Виктория Станиславовна, перед началом допроса сообщаю, что ко мне поступило заявление от гражданина Ротмана. Он обвиняет вас в том, что вы угрожали ему убийством. Размахивали пистолетом. Требовали деньги. Получили какую-то расписку. Вот об этом я и хотел бы с вами побеседовать, Виктория Станиславовна. В присутствии адвоката. Вам ясно?

Медянская пожала плечами и вопросительно посмотрела на Агушина:

– Вполне. Только не понимаю, что за заявление вы все время поминаете?

Павлов ободряюще кашлянул и добавил:

– Позвольте, господин следователь. У меня есть перед началом допроса предложение закончить его, не начиная.

– Что вы себе позволяете? Господин адвокат, не забывайтесь! Вы, может, и защищали Правительство, но только сейчас у вас другой клиент. Вам это известно?

Адвокат кивнул:

– Без сомнений. И все же ознакомьтесь, Геннадий Дмитриевич, да и вы, Виктория, с этим заявлением.

Виктория доверчиво протянула руку, а вот Агушин помрачнел. Опытный следователь, он уже чуял, что его ждет сюрприз. Скорее всего, неприятный.

Заявление

Артем дождался, когда Виктория пробежит глазами по строчкам, и передал заявление Агушину.

– Оно получено мною лично от господина Ротмана. Он узнал о том, что Виктория Станиславовна задержана, и тут же его передал. Для вас. Ну же, берите!

Павлов всунул окаменевшему от такой наглости Агушину листок, тот принял заявление и бегло прочитал. Снова перечитал. Еще раз и опять вернулся к тем же строкам:

«Прошу считать мое предыдущее заявление против Медянской В. С. недоразумением. Мне, видимо, померещилось, что она ко мне приходила. Тем более с пистолетом и угрозами. У меня надежная вооруженная охрана, помощники и секретари, через которых она не могла бы прорваться. Настаиваю на аннуляции моего заявления. Претензий к г-же Медянской В. С. не имею. Подпись…»

Агушин перечитал его еще раз и с убитым видом пододвинул Виктории. Она жадно проглотила текст и беззвучно засмеялась, похлопав так же беззвучно в ладоши. По какой-то неведомой причине Роман отозвал заявление, поданное всего лишь несколько часов назад. Это меняло все.

– Что же теперь? – посмотрела Виктория на стушевавшегося Агушина.

Тот лихорадочно и зло подшивал заявление в папку с материалами проверки заявления, которое только что было отозвано. Наглость, с которой Ротман то ставил всех на уши, рассказывая об угрозах и пистолете, то вдруг отказывался от своих слов, была просто возмутительной. Его бы следовало привлечь за заведомо ложный донос, но Агушин так торопился изобличить Викторию, что позабыл, а точнее – просто не успел, взять с Ротмана вместе с заявлением подписку о том, что его предупредили об ответственности за заведомо ложный донос. Теперь признаваться в собственной нерасторопности было поздно да и неумно.

Агушин стиснул зубы. Он ненавидел этого улыбчивого адвоката, которого в других условиях и обстоятельствах он, скорее всего, хотел бы видеть среди ближайших друзей. Он ненавидел Медянскую за то, что она обкурила весь его новый кабинет и соблазняла отречься от данного обета. Он ненавидел Генерального прокурора, который не дал «добро» на преследование народного артиста Кирилла Фарфорова, нежащегося теперь где-то на белоснежных пляжах Лазурного Берега. Одно только перечисление всех, кто был сейчас не мил Агушину, заняло бы добрые полдня. Однако следователь вспомнил кое-что еще, оживился и фальшиво улыбнулся:

– Вы все так ловко обстряпали. Даже сукин сын Ротман забыл о подписке и обязательстве не разглашать тайну следствия. Ну, да он свое еще получит – два года за заведомо ложный донос.

Павлов, словно обозначая невидимую, но явную юридическую границу, поднял ладони:

– Ну, это моей подзащитной не касается! И вообще, уважаемый Геннадий Дмитриевич, подобное заявление не вашего уровня. Его должны милиционеры в районном ОВД расследовать, а не генерал-следователь. – Он протянул руку Медянской, схватил и потянул к выходу. – Давайте прощаться, Геннадий Дмитриевич. Время уже позднее. Надо и честь знать.

Но Агушин хитро прищурился и покачал головой:

– Нет! Не выйдет на этот раз, господин Павлов. Мне еще надо выяснить, куда пропал наградной пистолет из сейфа. И если не выясним, то Виктория Медянская отсюда не выйдет.

Вдова пошатнулась, и лишь внимательный адвокат не дал ей упасть.

– Что скажете, господа? А? – торжествующе и зло ощерился Агушин.

Павлов ободряюще кивнул вдове:

– Виктория Станиславовна, ответьте нашему дорогому товарищу следователю, что с пистолетом.

Виктория задумалась, а затем, вспомнив разговор с адвокатом наедине, заученно выпалила:

– Пистолет моего мужа, Иосифа Шлица, сразу же после обнаружения дома в сейфе я сдала в органы милиции.

Агушин опешил.

– Куда? Как сдала? – он в который раз за этот вечер почувствовал себя в дураках.

– А вы позвоните начальнику отделения милиции, – посоветовал Павлов и протянул открытую на нужной странице книжечку адвоката, – вот телефончик…

Агушин, глядя на ряд цифр, машинально набрал телефон и услышал бравый рапорт:

– Подполковник Карасев слушает.

– Это говорит старший следователь Агушин, следственный комитет Генпрокуратуры.

– Здравия желаю! – приветствовал смежник. – Чем можем помочь?

– Я веду дело об убийстве продюсера Иосифа Шлица. Слышали?

– Да-да, конечно.

– Мы ищем его пистолет. Говорят, что он… как бы это сказать… у вас. Это так?

Агушин замер.

– У нас. Сегодня вечером получили. С ним письмо, что Виктория Медянская сдает его в милицию, так как дома хранить боится, и это опасно и незаконно. Видите, сама все понимает. Молодец, вдовушка.

Агушин зажал трубку, ненавидяще посмотрел на Павлова и Медянскую, схватил со стола бланк протокола, на котором, кроме даты и времени начала допроса, так ничего пока и не появилось, и с той же булькающей ненавистью скомкал его в жамканный шарик.

– Свободны! Понадобитесь – вызову повесткой.

Он переживал профессиональное унижение, которое никогда, пожалуй, и не испытывал в жизни. Его мягко, без нажима, изящно и даже красиво – и от этого еще более унизительно – поучили правильно работать с заявителем. Это было невыносимо.

Буки-бяки

Виктория возвращалась домой вместе с Павловым. Не только обвинения, но даже подозрения были полностью сняты. Газеты срочно меняли первые страницы, убирая сенсационные заголовки о жене-убийце. Радиостанции извинялись за необоснованно выданные в эфир новости об аресте Виктории Медянской. Не опростоволосились только телеканалы. На ТВ не спешили с новостями, пока не получали хорошую «картинку», а как раз «картинки» с арестом Медянской или хотя бы ее выходом из следственного комитета все не было.

Нет, все было сделано профессионально: целых две камеры дежурили возле подъезда и проходной, но Павлов вывез свою новую клиентку в автомашине, которую специально пропустили внутрь по приказу самого Агушина. Адвокат предложил ему сотрудничество в поиске настоящего убийцы, и здравый смысл опытного следователя одержал верх. Ну а чтобы окончательно снять напряженность и как-то обосновать смысл визита Медянской к следователю, если возникнут ненужные вопросы со стороны медиавуайеристов, тут же было составлено постановление о признании Виктории Станиславовны потерпевшей. А адвокат Павлов с этого момента становился законным представителем потерпевшей от преступления стороны.

Это меняло абсолютно все – уже в силу того, что по закону представитель потерпевшего всегда выступает на стороне обвинения. Именно поэтому сразу же после разрешения недоразумения с пистолетом Павлов и Агушин неплохо поговорили на общем для них юридическом языке, хотя адвокат крайне скептически отнесся к «голубой» версии, которую следователь считал основной.

– Вряд ли такой величины звезда, как Фарфоров, будет затевать тяжкое преступление, – мягко улыбаясь, изложил свою позицию Павлов, – он и курицу зарезать не сумеет, а тем более убить человека. А чтобы заказать убийство, надо посвятить в план как минимум еще одни уши, а у ушей есть язык.

А спустя еще час адвокат и его новая подзащитная уже подъезжали к ее дому. У подъезда журналистов было не видать, но Виктория на всякий случай попросила Артема проводить ее до двери квартиры.

– Артем, хотите чаю или кофе?

– Я не откажусь, – наклонил голову Артем и тут же деликатно заметил: – Но если вы хотите побыть одна, я прощаюсь.

– Ой, Артем, – отмахнулась Медянская, – я никогда не оставалась одна. Ненавижу одиночество. Нормальное состояние для меня – коллектив. Тусовка. А последние дни, не считая поминок, вокруг меня вакуум. Он кричит во мне! Я так не могу, Артем.

– Может быть, вам уехать? – подал ей руку Артем и повел к подъезду. – Хотя бы на время? Навестите сына.

Медянская встала как вкопанная.

– Да, кстати, откуда вы знаете про сына?

Она не задавала этого вопроса в присутствии следователя, который был также крайне удивлен информацией, которой не владел. Но сейчас Виктория намеревалась добиться ответа. Павлов дружески подмигнул ей:

– Вам нужна вся правда?

– Желательно.

– О'кей! Дело в том, что мой хороший друг Георгий Яровой – ваш сосед в Майами. Я у него бываю иногда. Как-то видел вашего мальчика. Вот и все.

– Так просто? – вздохнула Медянская.

Павлов кивнул.

– Я понимаю, что вы по каким-то личным причинам не распространялись. Но в данной ситуации следователь все равно бы узнал о нем – раньше или позже. И момент требовал сказать что-то… ну, ошеломляющее для него. Неизвестное! Показать его слабость и переломить ситуацию.

– Вам это удалось, – покачала головой Виктория, – удивили даже меня.

Разговор продолжился в гостиной. Вику остро интересовало, как адвокату удалось за два часа развязать весь клубок: и получить заявление Романа Ротмана, и найти и переправить пистолет, да еще и убедить всех в ее невиновности. Столь же остро ее волновал вопрос, как распорядиться имуществом, активами, проектами, обязательствами – всем, что называется наследством. И вопросов было так много, что даже Павлов замахал руками и попросил дать ему возможность отвечать поэтапно.

Проще всего оказалось объяснить, как удалось помочь Медянской избавиться от наезда Агушина. Пока они ждали его в прокуратуре, он успел встретиться с Ротманом и убедить того забрать заявление в обмен на обещание вернуть расписку. Ротман поверил и дал адвокату заявление об отказе от претензий под честное слово.

– Что ж, правильно… – вздохнула Медянская.

Она и сама уже понимала, что погорячилась, и хотела эту расписку уничтожить, а потому вернула расписку Артему. И Павлов немедленно убрал ее в карман пиджака, зная, что ему еще предстоит сегодня заскочить к Ротману. Тот ждал адвоката, периодически посылая ему эсэмэски с одним-единственным вопросом: «Когда?»

А вот с пистолетом пришлось повозиться. После разговора с вдовой Артем первым делом приехал к ее подъезду и, точно зная, что в руках следствия этого пистолета нет, тщательно осмотрел ступени и площадку. Здесь в щели меж ступеньками он злосчастный пистолет и обнаружил.

– Нет-нет, никакого чуда! – с ходу отверг он восторженное предположение Виктории. – Обычная халатность нашего следственного аппарата. У них такие проколы не редкость.

Адвокат забрался под крыльцо, выудил из-под него завалившийся «ТТ», тщательно обтер его носовым платком и отправил с помощником в качестве курьера в местный отдел милиции.

– А это разве можно? – удивилась Виктория.

– Нужно, – заверил Павлов, – по закону всякий, кто нашел или случайно стал обладателем запрещенного к свободному обороту оружия, обязан его незамедлительно сдать органам. Именно это я и сделал.

На самом деле все было чуть сложнее. Сначала помощник набрал на переносном ноутбуке сопроводительное заявление и тут же распечатал его на мини-принтере. Павлов обязал всех своих адвокатов возить с собой в машине целый мини-офис: факс, ноутбук, принтер и даже копировальный аппарат. Благо современные производители сумели создать весьма миниатюрные модели. В условиях ненормированной и ненормальной работы такой «карманный офис» себя постоянно оправдывал. Оправдал и сейчас.

Ну а окончательную реализацию плана защиты Виктория видела собственными глазами и даже талантливо адвокату подыграла.

– Артем, – задержала она его руку в своей при прощании, – я вас очень прошу не оставлять меня. Я чувствую, что они меня сожрут.

– Почему вы так решили? Ведь вам вроде вся тусовка сочувствует…

– Да-да. Как крокодил. Знаете, он, когда ест свою добычу, всегда заливается слезами. Так и эти. Я чувствую. По-женски. Мне не надо ничего объяснять. Митю я чувствовала всегда. И знала, что он слабый и может предать. Фрост – понятно. Имя холодильника и сердце такое же. Вместо души – телевизор «Рубин». Все эти Ротманы, Гарики, Чуки-Геки, Бяки-Буки. Они все – стая шакалов.

Артем молча слушал. Можно было и прокомментировать, но зачем?

Виктория на мгновение задержала дыхание.

– Я не многим могу верить. А вы, вы – неравнодушный. И еще, вы… только не смейтесь! Вы – честный.

Артем горько усмехнулся.

– Спасибо, Виктория. Но только разве адвокат должен быть честным?

Медянская вздохнула и выпустила его руку.

– Не знаю. Может, и не должен. Но вы – честный! Спасибо, Артем. До завтра!

– Теперь уже до сегодня! – негромко рассмеялся Артем. – В обед я позвоню и заеду! Спокойной ночи!

Он повернулся к двери, но Виктория снова коснулась его руки.

– Хочу вам сказать, что вы меня удивили. Вам все удается. Скажите, завтрашний день будет лучше?

Артем на мгновение замер и, не в силах погасить надежду в ее глазах, подтвердил:

– Вне всяких сомнений, Виктория. Надо верить в лучшее. Всегда!

Он вышел, притворив бронированную дверь, но спать Виктории так и не пришлось. Еще один гость потревожил вдову, чтобы окончательно посеять сомнения в честности, совестливости и просто порядочности окружающих ее людей. Она потеряла мужа, а теперь теряла бизнес. Но главное – она теряла друзей. Хотя были ли они? Трагедия великого человека в том и состоит, что ему суждено иметь в жизни только врагов или рабов.