Текст книги "Собранное из Килла: Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Патрик Килл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Натан подчинился, чтобы не нервировать ее. Он опустил губы и поцеловал холодный, мясистый на ощупь комок плоти. На вкус – медь и соль. Его вырвало. Он перевел дыхание. И его вырвало снова.

* * *

Родители Натана должны были приехать с минуты на минуту.

Он мерил шагами комнату, пока Дженни меняла подгузник Дэниелу и готовилась сменить подгузник и Натану-младшему.

Святое дерьмо, – подумал Натан. Он планировал прошлой ночью пробраться в детскую и устроить этому куску последа долгую прогулку. Он хотел сказать Дженни, что Натана-младшего украли. Но тогда она вызовет копов. Те наверняка заберут ее, и он останется с Дэниелом, а он понятия не имел, как ухаживать за младенцем.

– Иди сюда, милый! – позвала Дженни. – Смотри! У Натана-младшего первый грязный подгузник.

Натан закрыл глаза и начал безумно смеяться.

Он подошел к пеленальному столику и увидел, на что она показывала. Но, разумеется, это не было какашкой. От этой массы просто отвалился подгнивший кусок и упал в подгузник. Дженни улыбалась, вытирая все это влажными салфетками и размазывая повсюду засохшую кровь. Она сменила подгузник и выбросила старый в контейнер для подгузников.

Раздался звонок в дверь.

Натану нужно было тянуть время. Но он услышал, как дверь открылась, и крик его отца:

– Мы приехали! Где мои драгоценные новорожденные?"

– Он сказал "новорожденные"? – прошептал Натан.

Он сразу понял, что Дженни звонила им без его ведома.

Дженни отдала Натану сморщенное тельце его так называемого сына и с Дэниелом на руках пошла встречать гостей. Натан остался позади, услышав, как в гостиной лает собака. О, Господи, – подумал он, – они даже Спота притащили.

Его мысли закружились в водовороте, тело трясло. Но потом он впервые после родов начал улыбаться.

Он засмеялся громче, глядя на вытянутый кусок последа, который держал в руках.

– Тю-тю-тю-тю, – сказал он, щекоча его, потом согнулся пополам – боль пронзила живот, когда он попытался подавить смех.

Он представил, как Дэниел растет вместе со своим братом-последом. Играет в бейсбол на заднем дворе. Натан-младший лежит на внешнем поле, а птицы срываются с веток деревьев, чтобы выклевывать куски из его запекшейся плоти. Натан подумал о поездке в Кингс-Айленд – Натан-младший не сможет прокатиться на американских горках, потому что он всего лишь футовый кусок гнилого мяса. Он подумал о первом дне в детском саду, о несчастной девушке, которую назначат на его первое слепое свидание, и, конечно, о всех прививках, которые ему придется сделать, чтобы поступить в школу.

Видения захлестнули Натана; он схватил с комода пустышку и засунул ее в полусгнившую массу "младенца". Резиновая соска пробила оболочку, кровь потекла по руке Натана. Дрянной запах ударил в нос.

Он засмеялся еще громче и сказал:

– Это пиздец, Младший! – oн поднял кусок последа в воздух, на уровень лица. – Папочка извиняется, но он не собирается так жить. Твоя мать – психованная сука, а ты просто кусок гнилых внутренностей. Так что пошли вы оба!

Спот снова залаял в гостиной. И тут Натану пришла в голову идея.

Он свистнул – и через секунду в детскую, гремя жетонами, вбежал Спот.

– Сюда, мальчик! У меня для тебя угощение, – сказал Натан, когда Спот сел перед ним.

Натан содрал подгузник с последа и бросил запекшуюся массу на пол.

Спот обнюхал ее, не зная, что и думать. Он прыгнул на нее, потом залаял. Наконец он вцепился в массу и принялся яростно трясти, пока засохшие куски не отлетели к стене. Когда Спот вгрызся глубже, он обнаружил влажную середину. Струйки слизи с кровью разлетелись по голубым стенам. Пес вцепился в полусгнивший комок последа и начал жевать, разрывая его на части.

Натан просто стоял и смотрел, громко смеясь, когда пес проглотил кусок.

Даже когда Дженни ворвалась в детскую и завопила от ужаса при виде новой игрушки Спота, смех Натана только усилился.

* * *

Натан не мог перестать смеяться. И самое страшное было в том, что это не было ни капли смешно. Он знал, что его рассудок пошел по наклонной. Но по крайней мере с близнецами было покончено. Больше никакого маскарада, что существует второй ребенок.

Дженни каким-то образом вышла из детской и убедила родителей Натана, что Натан-младший заболел и им придется прийти в другой раз. Но, как ни странно, она оставила Спота.

Натан свернулся калачиком под одеялом. Ему было плевать, убьет ли она Спота. Это были бы наименьшие из его проблем на данный момент. Он вымотался от безумного хохота и стресса из-за того, что его девушка превращается в какую-то психопатку. Он раскачивался взад-вперед под простынями, отгораживаясь от всего мира, пока не пришел сон.

* * *

Дженни разбудила его около полуночи.

– Натан-младший хочет поспать с тобой, – сказала Дженни.

Натан лежал под одеялом парализованный страхом.

Он почувствовал, как Дженни натягивает простыни рядом с ним. Перед уходом она сказала:

– Смотри не перевернись на него.

Натан надеялся, что это просто кошмарный сон. Но когда он высунулся из-под одеяла и вгляделся в темноту, то почувствовал что-то рядом с собой. И на этот раз оно не было холодным. Оно было теплым.

Он пошарил в темноте, и его руки нащупали что-то рядом под простыней.

Сердце заколотилось.

И он наконец нашел источник тепла.

Его руки коснулись теплой поверхности, которая вдруг хлюпнула у него между пальцами.

И тут же по спальне разнесся запах собачьего дерьма.

«Сучкошлёп» 

Беда заводской жизни в том, что здесь одновременно много людей, но они никуда не движутся, и все заперты в одном здании. Фрустрация нарастает, дни проходят впустую, жизнь растворяется в бесконечном повторении. Человеческие существа превращаются в номера, тратящие драгоценные часы жизни ради корпоративных мотивов и дурацких социальных норм.

Неудивительно, что я в такой обстановке ненавидел Дебору. Честно говоря, я бы ненавидел ее в любой обстановке, но заводская жизнь – идеальная питательная среда для ненависти. Будучи такой сукой – мол, люблю Иисуса, но готова сосать тебе член каждый день, кроме воскресенья, – она была слишком раздражающей, я просто не мог выносить ее инфантильное ребячество и назидательный тон. Она была лицемерным, подлизывающимся к начальству ублюдочной отродьем Всевышнего (то есть доллара, хотя, учитывая то, как этот мир устроен, Господу пришлось бы быть еще большим долбаным безумцем-творцом, чем он или она уже является, чтобы трахнуть кого-то настолько никчемного и родить такое пустое место, как Дебора).

Дебора была той еще консервативной сучкой, которая выплясывала повсюду, совала нос в чужие дела, подшучивала над другими, а потом визжала, как разозленный младенец, когда подобную шутку играли с ней.

– Моя цель – повесить Иисуса в каждой комнате моего дома, – сказала она однажды вечером на работе, имея в виду, конечно же, репродукции с его изображением.

Я тайком улыбнулся, восприняв ее слова буквально, и представил Иисуса, висящим на виселице в одной комнате, а потом свисающим с люстры в другой. Понимаете, мой мозг иногда так работает – называйте это стрессом, называйте легким безумием. Просто так мой разум справляется с пребыванием в этой среде – как лабораторная крыса, бегущая по лабиринту за сыром, но для меня я бегу по этому бесконечному лабиринту за американским долларом, просто чтобы выжить изо дня в день.

Однажды я попытался выпустить пар и всю ночь рисовал. К утру я закончил дюжину картинок: Иисус в образе сутенера, сумоиста, стриптизера, таксиста, порнозвезды, пирата, мима, балерины, зомби, сантехника, проктолога и регулировщика. Я скрепил их все вместе, сделал ежегодный календарь и назвал его «Второе пришествие Иисуса». На следующий день на работе я положил все это ей в шкафчик для ее домашней галереи.

Дебора не обрадовалась.

Меня отстранили на три дня. И моя ненависть выросла.

Я пытался подавить эту неприязнь и игнорировать ее, но мы работали в одной зоне. И когда Дебора начала распевать госпелы вслух, меня прорвало.

По крайней мере, мою руку.

Дебора улыбнулась мне, и я понял, о чем она думает: Ха-ха – смотри, кто смеется последним. И когда она это сделала, моя рука распрямилась, сама собой взметнулась в воздухе, врезав ей прямо по щеке.

– Оооууу! Будь ты проклят! – закричала Дебора.

Как только она заговорила, моя рука снова отвесила ей сучкошлёпину. Да, именно так – оплеуху для мерзкой сучки.

Я просто стоял, пораженный тем, что не могу вернуть контроль над правой рукой. Это было похоже на дурной сон – все вокруг смотрели в неверии.

– Какого хрена, ты...

Моя рука снова шлепнула ее. На щеке Деборы мгновенно вздулся красный рубец.

Пот выступил на моем лбу, пока я пытался сдержать руку.

– Ты... – начала она.

Моя рука снова вырвалась и снова врезала ей. Дебора отшатнулась, потом взяла себя в руки. Ее губы дрогнули, и вдруг выползла улыбка.

– ...ты будешь...

ВЖЖИК... ШЛЁП! ВЖЖИК... ШЛЁП!

У нее треснула губа, по подбородку потекла кровь.

– ...уволен.

Я никогда не видел, чтобы рука двигалась так быстро. Как заправский сутенер, я хлопал рукой взад-вперед по обеим щекам с такой молниеносной скоростью, что Дебора не поняла, что ее ударило. Клянусь, я даже слышал, как хрустнула ее шея от яростного мотания головой.

Когда она потеряла сознание, у меня наконец появилось время подумать о том, что только что произошло. Каким-то образом моя рука полностью отделилась от моего разума как самостоятельная сущность. Единственное объяснение, которое я нашел: я так глубоко затолкал свою ненависть, что она каким-то образом проявилась в моей правой руке. Вся злость и ненависть словно вселились в мою правую конечность, вызвав это жестокое событие.

В комнату хлынули начальники, двое из них схватили меня. Они быстро отступили, когда увидели, как моя рука снова начала хлопать. Некоторое время спустя приехали двое полицейских и отстрелили мне руку. Я отсидел шесть месяцев в тюрьме и получил многолетний испытательный срок.

Так это случилось в первый раз.

* * * 

В следующий раз это произошло в баре. Какой-то мужик, очень похожий на злого мистера Роджерса^[2], насмехался над отсутствием у меня конечности.

– Эй, кто-то спер мое пиво – наверное, это однорукий парень, – сказал злой мистер Роджерс, и за этим последовал хор смеха.

Другой мужик подхватил:

– Ага, кто-то спер мою жену – это сделал однорукий!

Наконец включился и третий идиот:

– И кто-то накрутил мне счет – это был однорукий!

Я спрыгнул с табурета, и злой мистер Роджерс вытащил нож.

– Чудесный день в местном пабе, – пропел я. – Чудесный день для драки с ножом. Ты бы ударил меня ножом? Смог бы меня ударить?

– Ты че, педик какой-то, что ли? – спросил злой мистер Роджерс.

– Не могу сказать, – ответил я. – Наклонись – узнаешь.

Он не наклонился. Вместо этого он бросился на меня. И моя левая рука ожила, отвесив сучкошлёпину, которая выбила нож из его хватки. Моя рука продолжала отвешивать ему оплеухи, гоняя по полу бара, пока мы не добрались до музыкального автомата, где играла какая-то песня для деревенщин о какой-то шлюхе-суке, которая бросила певца ради другого мужика. Слезы, пиво, женщины и грузовик, бла-бла-бла – по сути, всем насрать... кроме трех ублюдков-дегенератов в баре где-то в Зажопинске, штат Индиана.

Моя ярость достигла пика, и я разбил его головой всю витрину музыкального автомата. Пластинки треснули. Искры рассыпались по полу. Толпа разбежалась под звуки далеких сирен.

В конце концов приехали полицейские и отстрелили мне вторую руку. Четыре года тюрьмы и длительный испытательный срок.

* * *

В последний раз это произошло всего месяц назад. Моя жена трахалась с другим мужиком (типа как в деревенской песне, что играла в баре тем вечером). Я знал об этом месяцами и подавлял свою злость. Я больше не представлял опасности, потому что у меня не осталось рук, чтобы отвешивать ей сучкошлёпины.

Она пришла домой поздно, пьяная в стельку, ширинка у нее все еще была расстегнута, не говоря о том, что лифчик таинственным образом пропал.

– Какого хрена, где ты была? – заорал я.

– Не твое ебаное дело, – пробурчала она, еле ворочая языком.

– Я знаю, что ты трахалась на стороне.

– О, да? – сказала она. – С чего ты это взял? Потому что я несчастна и замужем за уродом, который даже обнять меня не может...?

– Не надо, – перебил я.

– ...или который не может удовлетворить меня по-другому. Знаешь, то, что у тебя нет рук, еще не значит, что твой член не работает.

– Пожалуйста, не надо.

– У тебя же и язык еще есть, да? Черт, пользуйся пальцами ног, если надо!

Я почувствовал, как моя злость перемещается, накапливаясь в обеих культях. Они заколотились, беспомощно дергаясь.

– Готова поспорить, если б я начала отсасывать у тебя, у тебя бы даже не встал.

Она пошатнулась, упала на колени и расстегнула мне ширинку.

И мой член встал перед ее изумленными глазами.

Он высунулся из ширинки и внезапно хлестнул ее по лицу. Он замотался взад-вперед, снова и снова отвешивая ей оплеухи. Я усмехнулся, увидев отпечаток моего члена на ее роже. Я смутно различил след головки и ствола на ее бледной щеке.

После девятой или десятой оплеухи она потеряла сознание.

Но этого было мало. Моя ненависть все еще горела.

И мой член все еще был тверд, поэтому я засунул его ей в рот. Протолкнул его глубже, в горло. Рвотные позывы тут же начали массировать его. Она закашлялась, задыхаясь, но не проснулась.

– Как тебе теперь мой член, сука?

Полицейские выломали дверь. Они взглянули на задыхающуюся жену и отстрелили мой член. Полагаю, в этом уже не было ничего удивительного. Мой адвокат говорит, что я в глубокой жопе, и мне светит как минимум десять лет. Но к этому моменту мне уже насрать. Что мне, черт возьми, делать в обществе без рук, без члена – разве что участвовать в эстафетах по прыжкам в мешках или играть в футбол?

Но здесь, внутри, я не чувствую себя в безопасности. Особенно потому, что у меня есть самая важная вещь, которая нужна мужику в тюрьме: жопа. И мой сокамерник Джимми любит меня таким, какой я есть. Беспомощным, злым и голым большую часть времени. Я просто лежу, прижавшись лицом к холодному бетону, не могу сохранить равновесие и защитить себя, потому что у меня больше нет гребаных рук.

В последнее время Джимми играет грубо – моя задница вся в синяках от его неустанных толчков.

Моя ненависть не знает границ. Особенно после того, как я усвоил один жизненный урок, против которого восставал с самого начала. Как аукнется, так и откликнется – неважно, прав ты или виноват, – жизнь в итоге всегда отвешивает тебе сучкошлёпину. И сейчас моя очередь – меня шлепают сзади.

Но, как водится, единственное, на что можно рассчитывать в жизни, – это перемены. И мои геморрои начали расти, шишки с каждым разом становятся все крупнее, и, кажется, уже готовы оторвать ему член.

«Великан»

После долгих тоскливых лет одиночества Джинджер наконец нашла свою родственную душу. Проблема была лишь в том, что он был ростом двадцать футов^[3], и никто другой его никогда не видел.

Он жил в ее лесу, укрывшись от общества из-за своего чудовищного гигантского роста. Она поселилась и прожила на этом участке несколько месяцев, прежде чем заметила странный шорох на опушке. Несколько раз Джинджер ловила взглядом гигантскую голову, выглядывающую из-за деревьев, но списывала это на усталость глаз или разыгравшееся воображение.

Он любовался ею издалека – от ночных купаний в пруду до долгих прогулок по тропинкам. Следовал за ней повсюду, она знала это. И боялась, что теряет рассудок.

Но две недели спустя Джинджер... влюбилась в великана. Она застала его спящим у пруда во время ранней прогулки. Она вскрикнула – никогда еще не видела его так отчетливо. Теперь Джинджер знала: это не воображение. Все его тело колыхалось перед ней, разбуженное ото сна. Он медленно поднялся, и она ахнула от его огромного роста – голова скрылась в кронах деревьев. На нем была синяя брезентовая накидка на бедрах, грудь и ступни были обнажены.

– Кто ты? – крикнула Джинджер.

Деревья закачались, и его голос прогремел сверху:

– Я не желаю тебе зла. Прошу, оставь меня в покое.

Хотя голос был низким и громким, он звучал почти испуганно.

– Кто ты?

Его лицо показалось из листвы, и Джинджер поняла, как он красив. Лицо было загорелым, глаза сверкали зеленью в послеполуденном солнце. Волосы длинные, грубо обрезанные по плечи, словно он подстригал их ножом.

Он опустился на одно колено и приглушил голос:

– Прости, что вторгаюсь, но мне больше некуда идти. Этот лес стал моим домом. Это одно из немногих мест, где я могу жить, никому не попадаясь на глаза.

– Как ты стал таким большим? – спросила Джинджер, медленно приближаясь.

Она предостерегала себя следить за любыми его резкими движениями. Ступней он мог раздавить ее, руками – переломить пополам, а затем легко закинуть в рот и проглотить целиком.

– Мои родители были такого же роста.

– Они тоже здесь? – спросила она.

Глаза великана увлажнились, он опустил голову:

– Боюсь, что нет.

– Ты один в этом мире, да? – спросила Джинджер, внезапно ощутив с ним взаимную связь. – Что ж, больше тебе не придется быть одному.

* * *

Его звали Эд, и он был очаровательным, нежным великаном. Они гуляли вместе по вечерам, она загорала на его животе в пруду. Они часами говорили об одиночестве и печалях, о том, как хотят сбежать из этого мира и обрести свободу.

Прошли месяцы, и Джинджер наконец поцеловала его. Сначала руку, а потом губы, когда он лежал на траве у опушки. Она провела рукой по его накидке и ощутила мягкую плоть, поднимающуюся между ног. И ахнула.

Их отношения натолкнулись на первый барьер.

Было много способов любить великана как обычного человека, но в физическом плане это оказалось сложнее. Когда Джинжер откинула накидку, она поразилась размерам его члена. Наверное, для двадцатифутового великана тридцатидюймовый^[4] член не так уж плох, – подумала она, чуть не усмехнувшись. В следующий раз, когда она навестит сестер, она точно улыбнется, когда они начнут говорить о размерах мужей или любовников. Член ее мужчины был длиной с бейсбольную биту и в обхвате с мяч для софтбола. Остальные покажутся недоеденными коктейльными сосисками по сравнению с этим.

Она провела рукой по его стволу, и он застонал. Она взялась обеими руками, лаская его, как вдруг он отдернулся.

– Что случилось, ты испугался? – спросила она.

Он покачал головой:

– Дело не в этом. Просто... просто это слишком опасно.

– Это просто рука, Эд, это не секс и ничего такого.

Эд нахмурился:

– Если я оплодотворю тебя, ты точно умрешь.

Джинджер задумалась. Если бы она носила внутри гигантского ребенка, он точно разорвал бы ее на куски. Но забеременеть было почти невозможно с членом в десять раз больше ее влагалища. Проникновение было просто немыслимым.

* * *

Той ночью Джинджер лежала в постели одна и мечтала о том, как занимается с Эдом любовью.

Она взобралась на его ствол, на кончике блестела молочная капля смазки. Она провела языком по его члену и набрала полный рот его соков. Когда все стало достаточно скользким, она запрыгнула на него верхом, оседлала, потираясь промежностью о мокрый кончик, грудь вздымалась в предутреннем солнечном свете. Когда Эд с глухим стоном достиг экстаза, она почувствовала, как давление гейзера поднимает ее и уносит прочь от мира, выбрасывая ее тело в небо, а ее собственный оргазм усиливался, когда она выгибалась и впервые в жизни чувствовала себя свободной.

Джинджер проснулась на мокрой простыне. Никогда еще она не переживала ничего столь яркого и всеобъемлющего – никогда не чувствовала себя такой женщиной, как в ту ночь.

Она выглянула в окно и увидела Эда у леса – он все еще спал в траве.

Джинджер сбросила одежду и задернула шторы. Обыскала дом в поисках пустых банок и бутылок и вернулась в постель.

Все еще глядя на Эда, лежащего в траве, она часами ласкала себя, пальцы входили в ее плоть, раздвигая, растягивая до предела...

Затем она попробовала банки из-под газировки и бутылки из-под моющего средства. Взбивая пену, она вводила их все глубже и глубже, растягивая себя изнутри, надеясь на невозможное.

Она истекала кровью до самого вечера и ждала несколько дней, прежде чем попробовать снова.

Затем она запихнула в себя бейсбольный мяч. Боль пронзила ноги, но ей удалось засунуть его внутрь, швы раздирали ее плоть. Боль только разжигала желание...

Она тренировалась еще несколько недель, пока уже не могла сдерживать себя.

Хотя Эд был категорически против идеи заняться с ней любовью, были и другие способы обойти это. И одно она знала точно: Эд спал очень крепко.

* * *

Однажды утром она встала очень рано, скинула пижаму и пересекла небольшое поле, отделявшее ее дом от леса. Там, где Эд спал глубоким сном, она тихо забралась к нему на ногу и начала массировать его член. Он мгновенно отреагировал, наливаясь и оттолкнул ее так, что она чуть не упала. Джинджер посмотрела на кончик и заметила, что его уретра тоже гигантская. Темнота внутри канала была пугающей, но и захватывающей тоже.

Она энергично работала, пока Эд спал, выжимая крошечную влажную каплю, которая покрыла его головку и стекла по стволу.

Джинджер взобралась на него и прижалась низом живота к кончику его полностью эрегированного члена.

Обхват его члена в возбужденном состоянии оказался гораздо больше, чем рассчитывала Джинджер, – он стоял наготове, но сам Эд еще спал и ничего не чувствовал. Он тихо застонал, будто ему снился сон, и внезапно толкнулся вверх, отбросив ее тело на несколько ярдов вперед, прямо ему на грудь.

Джинджер вернулась, снова оседлала его, используя собственную влажность как преимущество, и плотно прижала свою нежную плоть к его члену.

Но он не мог войти в нее.

Она начала быстро раскачиваться, и он отвечал крошечными толчками во сне. С каждым толчком мягкая плоть на кончике его члена вдавливалась в ее канал, вызывая спазмы экстаза.

Джинджер бешено скакала на нем, пока не почувствовала, как он кончает.

Струя ударила ей в живот, сила толчка отбросила ее так далеко, что она кубарем покатилась по земле. Джинджер улыбнулась, глядя, как белая струя разбрызгивается по траве. Затем его член извергся снова, окатив все ее тело.

И в этой жидкости что-то переворачивалось – живое.

Прежде чем она успела убежать, чешуйчатые существа обвились вокруг ее ног. Джинджер посмотрела вниз, заметив сотни безглазых, похожих на головастиков тварей, хлеставших хвостами вокруг нее.

Она встала, спотыкаясь, как вдруг новый гейзер извергся и дюжины существ дождем обрушились на нее, бешено извиваясь, как лососи, плывущие против течения на нерест. Их мясистые хвосты рассекали воздух и сами они падали на траву, подтаскивая свои тела ближе к Джинджер.

Один внезапно обвил хвост вокруг ее лодыжки и начал взбираться вверх. Джинджер схватила его за голову и отшвырнула, но другой скользнул по траве и врезался ей в бок. Она потеряла равновесие и упала в грязную траву. Голова сперматозоида стала вытянутой, почти заостренной, когда он снова ринулся на нее. Он ударил ее по животу, выбив дыхание.

Прежде чем Джинджер успела прийти в себя или закричать, еще несколько набросились на нее, сбивая с ног, а затем вгрызаясь головами в ее кожу. Она попыталась выбраться из-под них, но они уже покрыли ее целиком – все новые и новые присоединялись к рою, впиваясь в кожу.

Джинджер не могла поверить в их размеры. Они сами были гигантами – казались слишком большими для того, чтобы выйти даже из тела Эда.

Огромные сперматозоиды продолжали атаковать ее, некоторые нацелились в голову. Один проник в рот и в горло.

Джинджер, задыхаясь, перевернулась в траве, выплевывая кровавые остатки оторванной головки. Ее вырвало кусками его хвоста, когда новые гигантские сперматозоиды насиловали ее сзади. Она почувствовала, как несколько проникло в прямую кишку, и один легко скользнул в ее влагалищный канал.

Но ее уже не волновала беременность – Эд начал двигаться, бессознательно заканчивая то, что она начала. Еще один гигантский фонтан спермы вырвался рядом с ней и сперматозоиды быстро взобрались на нее сверху, проникая в глазницы и ушные раковины, сквозь разорванную плоть, которая когда-то была ее ноздрями. Она чувствовала их внутри себя – они терзали ее, проникали все глубже, в поисках того, чего никто из них никогда не найдет.

Ее онемевшее тело забилось в последней судороге вожделения, когда сперматозоиды вокруг ее лица на мгновение расступились, открывая спящее тело ее возлюбленного – полностью эрегированное и бешено подрагивающее.

Она улыбнулась на мгновение, позволив новой волне серых, безглазых тварей найти открытый вход в нее, заполняя ее внутренности семенем Эда – они извивались, скользили, пробивали себе путь к новому вместилищу, к новому началу.

«Психотика»  

I. ПРОБУЖДЕНИЕ 

Калэп открыл глаза. Перед ним простиралась песчаная, бесплодная равнина, на которой чернело озеро с темной водой – ее черные волны размывали берег. Он сделал первый вдох после ремиссии, выдыхая в потоки теплого бриза.

Он не знал, сколько лет проспал. Какое-то время Бог был к нему милостив, позволяя мирно дремать. Калэп сидел там, где мост внезапно обрывался, повиснув в воздухе над темной водой. Дальше стена тумана и мглы колыхалась, скрывая смутные очертания другого мира – того, где люди жили свободно, без Бога, постоянно срывающего на них свой нрав. Стена окутывала конец моста, тянулась во всю ширину и заслоняла дальнейший вид на таинственное озеро. Калэп часто гадал, что случится, если он шагнет с обрыва. Попадет ли его нога на мост в главном мире, или он рухнет в черную воду и исчезнет навсегда?

Он сидел и вглядывался в стену тумана; в ней мелькали образы мира, частью которого Калэп так хотел стать. Главный мир, по ту сторону моста, разросся. В нем жило больше людей, и двигался он куда быстрее, чем Калэп помнил по прошлому пробуждению.

Бог снова разгневался. По ту сторону его явно что-то раздражало. Иначе зачем бы Он стал будить Калэпа, если не для того, чтобы тот исполнил Его жестокие замыслы?

Калэп не до конца понимал, почему избран именно он – созданный лишь для того, чтобы быть Божьей игрушкой, помещенный в одиночестве в другую реальность, где Бог давал выход своим скрытым порывам, избавляясь от темной части своего естества.

Бог в душе был трикстером: в один миг жестоко шутил, в другой – разыгрывал причудливые фантазии. Калэп сомневался, что кто-то по ту сторону знал Бога так близко, чтобы видеть Его темную сторону – Он редко выказывал ее. Но Калэп имел дело с Ним напрямую, будучи единственным обитателем мира, где Владыка наблюдал за ним, мучил его и восстанавливал.

У подножия моста он услышал голос – тонкий, женский:

– Кто ты?

С момента появления в этом параллельном мире он никогда не встречал других. Калэп улыбнулся, прежде чем обернуться, обрадованный тем, что сценарий наконец изменился. Он наблюдал за людьми по ту сторону и часто фантазировал, каково это – желать и любить, сливаться с другим существом. Но восторг был недолгим – он тут же понял, что все происходит под неусыпным надзором божества, которое наверняка использует этот миг лишь для того, чтобы причинить ему еще больше боли.

Женщина была красавицей – груди упруго выпирали из ее тонкой фигуры, изумрудные глаза сверкали, длинные каштановые волосы увлажнились туманом. Она была обнажена, и Калэп понял, что на нем тоже нет одежды, хотя Бог часто раздевал его без предупреждения. Однажды он оказался одет клоуном. Но вместо того, чтобы получить пирогом в лицо, стая огромных птиц принялась кружить над ним и поливать его пометом. В другой раз он посмотрел вниз и увидел, что на нем розовая пачка балерины и мягкие туфельки. Ветер усилился, он пустился в пляс по пустыне, закручиваясь и увязая в песке все глубже.

Внезапно Калэпу пришло в голову имя, когда он увидел, как женщина оглядывается вокруг, очевидно сбитая с толку внезапным появлением из небытия.

– Эрика, – сказал Калэп, его улыбка стала шире.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Калэп обвел рукой пространство вокруг:

– Ты теперь в Его мире.

Эрика посмотрела в черное небо и через пустынные равнины, где пыль закручивалась в миниатюрные смерчи.

– Кто это – ОН?

– Владыка, наш создатель, который придумал нас для своих больных забав.

Эрика нахмурилась и прикрыла наготу руками.

– Ты уже был здесь?

– Да, – сказал Калэп, – я держусь у этого моста, надеясь, что однажды он соединится с той стороной.

Эрика всмотрелась в черное небо:

– Мир красок – голубое небо, разноцветные птицы, зеленые деревья, люди темные и светлые. Все свободны...

– Ты описала это очень точно, – сказал Калэп, глядя, как она закрывает глаза. – Откуда ты знаешь?

Эрика пожала плечами:

– Просто пришло в голову.

Калэп смотрел, как она вглядывается в искаженную стену. Образы с той стороны появлялись и исчезали. Когда она уставилась в туман и мглу, нависшие над обрывом моста, Калэпа охватила ярость. Он устал быть игрушкой – существом, которое стирают, избивают и просто издеваются над ним с единственной целью – позабавить Творца. И все лишь потому, что люди по ту сторону восставали и отрицали Его, пока Создатель не обрушивался на Калэпа, чтобы снять свое напряжение. Калэп никогда не мог понять, как Бог, создавший вселенную, может считать это справедливым. Он часто думал, почему ему так не повезло и почему Бог не может обратить свой гнев против настоящих обидчиков. Он делал это несколько раз в начале – с историей Адама и Евы и с тем потопом, но потом вступило в силу обещание, данное после радуги, – и с того самого дня, как Калэпа создали, он и стал козлом отпущения.

– Эй! – закричал он, потрясая кулаком в воздухе. – С меня хватит. Я хочу уйти, освободиться от твоих когтей. Я требую, чтобы ты отпустил меня!

Калэп понял, что в просьбе отказано, когда его нога отвалилась. Кровь хлынула на песок. Он снова потряс кулаком, чувствуя, как его глазное яблоко лопается, и зрение в одном глазу затуманилось.

– Видишь, что я имею в виду? – бросил он Эрике, которая смотрела на него с интересом. – Очень смешно. Теперь я безногий, одноглазый урод.

Эрика прикрыла рот, пытаясь скрыть смех.

– Но по крайней мере ты не мертв.

– О, давай посмотрим на это с хорошей стороны, – сказал Калэп, сжимая кулаки. Он вгляделся в покрасневшее небо и заорал: – Ладно! Давай, что у тебя еще есть! Я выдержу все, что ты можешь!

Вторая нога отломилась, и он упал в песок. Калэп забился, пытаясь вырваться, но вдруг прирос к земле, словно стебель к внезапно окаменевшему корню.

Он оглянулся и увидел, как Эрика ухмыляется, а красные облака чернеют, становясь угрожающими. Внезапно хлынул ливень такой силы, что песок превратился в почву, кишащую червями и жуками.

Калэп почувствовал, как пульсирует и растет. Его голова начала раскалываться, череп разошелся – он распускался, полный крови.