Текст книги "Немой пианист"

Автор книги: Паола Каприоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

~~~

После вечернего чая Надин заглянула к нему в комнату: пациент едва прикоснулся к пирогу, оставив на тарелке больше половины куска. Подумать только, ведь пирог показался ей таким вкусным, просто объеденье… Вот уж расстроилась бы сердобольная госпожа из Йоркшира, если б узнала, что ее подарок не оценили по достоинству. Покачав укоризненно головой, Надин собрала на поднос чашку и блюдце и попыталась заглянуть юноше в глаза. Он стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, – наверное, смотрел через решетку на темные просторы парка, покрытого инеем, и Надин снова почувствовала смущение, которое пыталась побороть в себе вот уже несколько дней.

Да, не так уж далеки от истины были завсегдатаи «Красного льва», сравнив больницу с тюрьмой: взять хотя бы решетки на окнах. Роскошная тюрьма, конечно, заключенных опекают и оберегают, и никогда не услышишь тут бряцанья цепей или зловещего щелчка застегнутых наручников, но все-таки, раз попав в это место, ни за что не выберешься на свободу, пока не отбудешь положенного по приговору срока. Только единицам дозволялось покидать больницу на время – не когда вздумается, а в строго определенные часы, и Надин ни разу не справлялась, кому и за что пожалована такая привилегия: этим ведали врачи, а ей таких вещей знать не полагалось, и точно так же врачи назначали лекарство, а она лишь бездумно выдавала его пациентам. Однако после разговора в «Красном льве» ей стало казаться несправедливым, что такой привилегией не наградили Немого Пианиста, самого знаменитого из пациентов; и раз уж слава не позволяла ему войти в число избранных, то по крайней мере полным послушанием, покорностью и скромностью – качествами, которые юноша демонстрировал с самого начала, – он заслужил снисхождение.

Ну чего они боятся? Что может произойти, если ему разрешат выйти на улицу? – удивлялась она, растворяя в стакане с водой таблетку витамина. Ясно ведь, что он не из тех, кто нападает на старушек, и он никуда не сбежит, хотя на его месте я бы об этом призадумалась. Неудивительно, что у него пропал аппетит и он отказывается даже от вкуснейшего пирога, который испекла дама из Йоркшира, – от сидения взаперти и не такое приключится; она читала, что животные в зоопарке ведут себя точно так же, теряют интерес к жизни, чахнут в клетках и умирают.

Взяв стакан, она подошла к пациенту. От его дыхания стекло запотело, и теперь он развлекался, рисуя пальцем на окне, если, конечно, тут уместно слово «развлекался», – вид у него был настолько унылый и подавленный, что у Надин все внутри перевернулось, до того ей стало его жаль. Однако она успела рассмотреть нарисованные значки с любопытством и надеждой, что юноша наконец решил написать свое имя. Но то были не буквы. Он начертил параллельные линии и усеял их точками. Некоторые точки были с хвостиками или закорючками, другие соединены толстой перекладиной наподобие ножек стола. Даже Надин, которая не разбиралась в такой грамоте, поняла все.

– Неужели ничего другого для тебя не существует? Ничего, кроме музыки? – спросила она, коснувшись его плеча, чтобы он повернулся к ней.

Юноша не ответил, даже не кивнул и не покачал головой. Он молча посмотрел в глаза медсестре, потом взял стакан с витаминным раствором и начал пить. Нет, ничего, кроме музыки, подумала она с досадой; поэтому он такой бледный и худой, и ему никогда не удастся залечить свою душевную рану. Музыка истощала его, день за днем высасывала из него силы, подтачивала здоровье и постепенно уничтожала в нем человеческую природу, отдаляла от людей и рыла вокруг него ров одиночества. По сравнению с этим забранные решеткой окна – сущий пустяк. Теперь Надин с предельной ясностью поняла, узником какой тюрьмы он на самом деле был: она поняла, что подозревала об этом всегда и догадалась уже в первый день, в зимнем саду, когда увидела, как он вмиг отрешился от всего и ушел в сказочный мир, куда ей вход был заказан. Рояль казался ей коварным и злым существом, силой грозной, враждебной, и сразить его можно было только самым мощным оружием.

Да, но каким оружием? Погруженная в эти мысли, Надин взяла у юноши стакан и пошла к раковине сполоснуть его, а между тем едва заметная, лукавая улыбка заиграла на ее губах.

~~~

Вчера наш пианист посвятил вечер Шуману: в программе были «Бабочки» и «Детские сцены», как мне потом сообщил Розенталь. Возможно, я действительно смог бы окунуться в атмосферу уютной, безмятежной, тихой детской, если б не присутствие на концерте одной из самых беспокойных моих пациенток, она сидела рядом со мной, вся обратившись в слух. Миссис Дойл. Я тебе о ней уже рассказывал, точнее, всячески избегал рассказывать. Она сидела, сложив руки на коленях, и нервно сжимала кулаки, а когда мелодия замыкалась на одной теме и начинала идти по кругу, точно карусель, или кружилась в ритме хоровода, она впивалась ногтями в ладони. До крови, понимаешь, и даже со своего места я мог разглядеть алые капельки на ее белых, пухлых руках, однако решил не вмешиваться, потому что слишком хорошо знал, какие мысли вертелись у нее в голове.

Но, слушая музыкальные фантазии, которые лились со сцены в чутком исполнении пианиста, я, наверное, и без вереницы мрачных образов, навеянных присутствием этой женщины, почувствовал бы, как в мирной, светлой детской мало-помалу сгущаются тени, словно за внешним благополучием скрывалась тяжкая меланхолия, которая временами показывалась из-за ширмы и превращала идиллию в кошмар. Меланхолия таилась в куклах с их пустыми, неподвижными стеклянными глазами и жеманными лицами, застывшими, как маски, и в старых, усталых плюшевых мишках, которые лежали в темноте шкафа, забытые и ненужные; а может (ты, я думаю, поймешь, что я имею в виду), дело было в духе полного запустения – знаешь, когда кажется, что жизнь замерла, – какой царит в цирковом балагане в дни без представлений.

Детство Шумана подарило нам эти окоченевшие образы-призраки, которые словно уснули, закованные в ледяной панцирь, – это детство было счастливым или несчастным? Честно говоря, я ничего не знаю о жизни Шумана, за исключением того, что он кончил свои дни в психиатрической лечебнице, и в силу этого, замечу к слову, он мне ближе всех прочих композиторов, как будто он перебросил мост из своего мира в мир, внутри которого существую я. Кстати, в студенческие годы я даже читал статью про его психическое расстройство, но не придал ей большого значения, между тем как сейчас я бы не прочь снова пролистать и вспомнить ее. Кажется, в конце жизни у него в голове постоянно звучала музыка – то ангельский хор, то напевы дьяволов, угрожавших ему самыми жестокими пытками, и порой я думаю, не преследует ли нашего пианиста такое же наваждение и не переполнено ли его сознание нотами; возможно, поэтому у него столь растерянный, испуганный вид и он абсолютно глух ко всем голосам, кроме голоса музыки.

Не стану отрицать, что подобные рассуждения годятся для дилетанта, но профессионала они недостойны, и ты, разумеется, ждал от меня настоящего, серьезного анализа, который был бы основан на строгих научных принципах. Но все-таки не поднимай в недоумении брови, как ты делаешь при виде непутевого студента или коллеги, поставившего пациенту странный, невозможный диагноз. Видишь ли, я начал понимать, что означает носить на плечах голову, заполненную музыкой, хотя такой синдром не описан в научной литературе и к нему вряд ли подойдешь с позиций классической медицины. Эта мысль не дает покоя многим здешним врачам, с тех пор как странный юноша свалился точно снег на голову со своим волшебным искусством и вечер за вечером стал вливать нам в кровь капли то ли целительного бальзама, то ли сладостного, коварного яда. Он отравляет нас – по крайней мере это я могу сказать с уверенностью, но, как ты понимаешь, каждый организм реагирует на заразу по-своему, позволяя ей проникнуть в себя или сопротивляясь. Розенталь, например, капитулировал, и графиня тоже, а вот медсестра Надин ни за что не хочет сдаваться, несмотря на искреннюю симпатию, связавшую ее с пациентом. С некоторых пор я заметил, что она стала тщательнее следить за своей внешностью и надевает под халат кокетливые наряды, которые раньше приберегала для выходных; уже на рассвете она во всеоружии, тщательно накрашена и с немыслимой прической – сооружением из лент, косичек и разноцветных бусин, – не знаю, следует ли она обычаю, принятому у нее на родине, или это дань моде и этнический стиль скопирован со страниц журналов. У меня есть подозрение, что это облачение, на первый взгляд невинное и такое женственное, на самом деле сродни боевым доспехам и мало чем отличается от шлема, лат и тяжелых стальных поножей, с помощью которых средневековые воины защищались от врагов. Почем знать, может, подкрасить губы или достать из шкафа симпатичную блузку – все равно что заклясть себя от чар музыки; по-видимому, это способ не поддаться ее соблазну, не дать затянуть себя в ее водоворот, крепко уцепившись за свою внешнюю оболочку.

Миссис Дойл всегда одевается небрежно, неряшливо – бессменные юбки из шотландки и джемпера, пузырящиеся на локтях; веснушчатое лицо лишь слегка напудрено. Но, увидев, как она расцарапала себе ладони до крови, я понял, что и она из лагеря сопротивленцев.

~~~

К тому времени я уже давно перестала заходить в комнату сына, особенно когда мужа не было дома. «Дойл, – умоляла я, встречая его на пороге, – постарайся не задерживаться на работе допоздна, прошу тебя». Но иногда он все равно засиживался в конторе, и я ждала его в гостиной, грызла чипсы и наблюдала, как тени от предметов становятся длиннее, ползут по натертому воском паркету. Оттуда, из детской, доносились шорохи, которые раздражали меня, действовали на нервы, как скрип несмазанных дверных петель. Раньше – ничего подобного, мне нравилось прислушиваться к милым, мирным шорохам, ведь это мой сын играл в свои мальчишечьи игры. А потом, непонятно почему, все внезапно переменилось. Но поймите, я не могла выносить присутствия в доме постороннего, чуждого существа, которым подменили сына, и приходила в бешенство даже от его кашля или нежного, с поскрипываниями, звука музыкальной шкатулки, которую он заводил в долгие часы одиночества. Других звуков не доносилось: он, шельмец, научился все время быть начеку. Но проклятая шкатулка напоминала мне о его присутствии, о присутствии этого ненавистного притворщика, и напрасно я пыталась отвлечься и забыть о нем.

Поймите правильно, доктор, я не настолько наивна и глупа, чтобы верить в истории о злых духах, которые крадут детей из колыбели, подменяя их страшными, бесовскими существами. Однако, возвратившись домой после болезни – я тогда долго лежала в больнице, – я сразу же заметила, что человечек, который бросился мне навстречу и принялся скакать вокруг меня, не был моим сыном, хотя внешне походил на него во всем и я бы сама не смогла найти различия. Поверьте, это был не мой сын, и сейчас я уверена в этом так же твердо, как была уверена тогда. То, как он смотрел на меня, как улыбался, даже его голос, слегка дрожащий, – на первый взгляд все то же самое, но я почувствовала непреодолимое отвращение при каждой его попытке прикоснуться ко мне: так с глаз моих спала пелена. Кто лучше матери может ощутить это? Разве я не права? Матери никогда не противно прикосновение родимого чада. Она интуитивно понимает, что ребенка подменили, и ее охватывают ужас и отвращение, когда чужак пытается незаконно насытиться ее любовью.

Однажды вечером я завела об этом разговор с Дойлом, но он, судя по всему, решил, что я шучу, и расхохотался. С детского креслица на нас смотрел маленький негодник: его лукавые глаза светились коварством и злым торжеством, и я поняла, что теперь уже слишком поздно, бесовское отродье успело завоевать доверие мужа и обвести его вокруг пальца, воспользовавшись сходством с моим сыном. Если б мне даже удалось открыть ему истину, он бы все равно не поверил и, вполне вероятно, принял бы меня за сумасшедшую, ведь он уже успел запутаться в сетях, расставленных подмененным сыном, который терроризировал весь дом. Осознавая страшную правду, я пребывала в одиночестве, доктор, в полном одиночестве, и мне не оставалось ничего, кроме как избегать любого контакта с омерзительным существом.

Когда Дойл был дома, я делала вид, что все в порядке (такое поведение казалось мне наиболее разумным), но едва он уходил, я закрывала ребенка на ключ в детской и, только когда подходило время обеда, приоткрывала дверь и через узкую щелку просовывала ему не только стакан воды и кусок хлеба, но еще и ломтик сыра, овощи… словом, я кормила его точно так же, как кормила бы своего сына. Совесть не позволяла мне морить голодом даже это существо, к тому же, если б оно вконец ослабло и зачахло, Дойл заметил бы это и, опутанный его чарами, встал бы на его защиту. Об остальном я не беспокоилась: дрянной мальчишка никогда не рассказывал Дойлу о том, что происходило в его отсутствие, хотя я не угрожала ему и не приказывала молчать. Он вообще стал мало говорить и перешел на какое-то невнятное бормотанье, а это было совсем не похоже на моего сына.

Как знать, если бы не музыкальная шкатулка, это, наверное, продолжалось бы вечно. Вроде я ему уже говорила, что шкатулка действует мне на нервы, но в тот день даже через закрытую дверь до меня доносилась ее навязчивая скрипучая мелодия, мотив повторялся бесконечно, и я думала, что вот-вот сойду с ума. Я включила радио на полную громкость, но мелодия никуда не делась, она точно поселилась в моей голове, чтобы извести меня и навсегда лишить покоя. В конце концов терпение мое лопнуло, и я решила любой ценой заставить его остановить музыку.

Мне совсем не хотелось заходить туда, внутрь, в логово к чудовищу; более того, меня охватил ужас, но я подавила в себе отвращение, и рука моя не дрогнула, когда я поворачивала ключ в замке. Открыв дверь, я увидела его: он сидел на полу посреди комнаты и собирался в сотый раз завести злополучную шкатулку. Заметив меня, он выронил ее и посмотрел в мою сторону: Дойлу его глаза казались кроткими и чистыми, я же, наоборот, читала в них коварство и неприкрытую злобу. Два уголька из адского кострища удивленно уставились на меня. Сразу видно, он боялся. Когда я вошла, он отскочил в угол комнаты, точно хотел спрятаться под кроватью. Если б это был мой сын, доктор, он бы не испугался. Его страх лишний раз доказывал мою правоту. Теперь уродец даже не пытался притворяться и открыто выказывал ненависть, обнаруживая свою бесовскую природу.

Я старалась не смотреть на него и, шагнув в комнату, направилась прямиком к шкатулке. Чтобы сохранить спокойствие, нужно было не замечать его, поэтому мой взгляд не задерживался на его мерзком тельце и скользил по полкам, где выстроились в ряд солдатики, машинки и дремали плюшевые звери – все чудесные игрушки, которые я успела купить сыну за то короткое время, что он пробыл рядом со мной. При виде их у меня защемило сердце, и я совсем забыла о музыкальной шкатулке. Так и стояла посреди комнаты, глаза затуманились от слез, и внутри будто что-то оборвалось.

Спустя мгновенье я бы, наверное, выскочила в коридор, потому что больше не могла терпеть эту пытку, но как раз в тот миг адское отродье заставило обратить на себя внимание. Приблизившись ко мне, оно взяло меня за руку, словно хотело утешить и пожалеть. Я, разумеется, резко оттолкнула его, оно отлетело к кровати и принялось вопить, вопить, ударившись головой о спинку; и вопило так громко и пронзительно, что мне пришлось заткнуть уши, но даже тогда я слышала его визг – точно так же, как слышала скрип музыкальной шкатулки при включенном на полную громкость радио. Отродье вопило, не смолкая ни на секунду, потирало безобразными пухлыми ручонками разбитый в кровь лоб, и голос его не был голосом ребенка. Так кричат демоны, доктор, оно созывало на помощь все силы ада для борьбы со мной.

Осознав это, я решила не терять ни минуты. Я подбежала к кровати, схватила подушку, зажала ею лицо маленького чудища и долго держала ее, придавив изо всех сил. Вероятно, сначала я хотела только унять тот ужасный вопль, но потом уже не смогла остановиться и все сильнее прижимала его голову к спинке кровати, а он сопротивлялся, барахтался, вслепую размахивал крепкими ручками, пока наконец они не ослабели и, встрепенувшись в последний раз, не повисли безжизненно. Тогда я перестала прижимать подушку, однако не убрала ее, чтобы не видеть его лица. Потом вышла из комнаты и, заперев дверь на ключ, спустилась в гостиную.

Я смотрела по телевизору эстрадный концерт, когда Дойл вернулся домой. Уже в прихожей он поинтересовался, где ребенок, удивленный тем, что мальчик не выбежал встречать его, как обычно. «Наберись терпения, сейчас я все тебе расскажу», – сказала я, повела его в гостиную и усадила на диван, а сама села напротив. Я действительно рассказала ему все, с самого начала: про страхи, подозрения насчет этого хитрого притворщика, которые затем переросли в уверенность, про то, какие меры предосторожности, дабы уберечься от него, я принимала, оставшись дома одна, и, наконец, про случай, посланный самим Провидением, которое решило освободить нас от напасти. Однако я не успела рассказать до конца этот последний эпизод: Дойл внезапно встал и, дыша тяжело и прерывисто, словно задыхался, бросился в детскую. Спустя мгновенье я услышала поворот ключа в замочной скважине. Я поднялась с дивана и пошла за ним. С порога я увидела, как он стоит на коленях возле кровати, склонившись над чудовищем. Запачканная кровью подушка лежала рядом на полу. Я прокралась в комнату на цыпочках, стараясь не мешать ему, ведь я понимала: нужно время, чтобы осознать случившееся, поразмыслить над моим рассказом и убедиться в том, что я поступила разумно. Я чуткая женщина, доктор, и всегда была такой. Прошло несколько минут, но он не сдвинулся с места, не произнес ни слова – так и стоял на коленях, точно окаменев. Тогда я тихонько погладила его по голове, он резко обернулся.

Из-за его плеча я увидела лицо мертвого ребенка, и меня как будто ранили в самое сердце, пол разверзся под моими ногами, обнажив зияющую бездну. Доктор, это было уже не лукавое бесовское рыльце, но лицо моего сына, бледное, восковое, в подтеках засохшей крови. Его снова подменили, понимаете? Снова подменили, чтобы свести меня с ума.

~~~

Сегодня вечером или никогда, думала Надин, заканчивая плести косички и сооружать мудреную прическу. В этом вечере и вправду было что-то особенное, даже погода, казалось, благоприятствовала: по холодной небесной тверди, усеянной звездами, не пробегало ни облачка, над землей не клубился туман и только над морем, как всегда, поднималась легкая дымка, которая, точно вуаль, окутывала деревья и кустарники, размывая их очертания. Кроме того, промедление казалось мучительным, невыносимо было и дальше откладывать задуманное – ради блага пациента и ее собственного удовлетворения.

Накрашенная по всем правилам искусства макияжа, затянутая в платье из переливчатого алого шелка, которое, по ее мнению, было ей особенно к лицу, Надин выждала, пока все пациенты угомонятся у себя в палатах, а врачи закончат последний обход. Потом она взяла маленькую дамскую сумочку, накинула на плечи самое теплое свое пальто и выскользнула из комнаты. Бесшумно спустилась по лестнице и дальше шла осторожно, чтобы ее не заметила дежурная медсестра, которая сидела за столом в конце коридора. К счастью, медсестра была поглощена разгадыванием кроссворда, который, похоже, давался ей с трудом, судя по сосредоточенному выражению ее лица, нахмуренным бровям и по тому, как беспокойно она грызла кончик карандаша. Надин на цыпочках вошла в комнату юноши, а рассеянная дежурная даже не подняла глаз от кроссворда.

Во время ужина она успела рассказать ему свой план, и он, послушный, не стал переодеваться в пижаму и ждал ее, сидя на кровати в теплой куртке из серого вельвета, выданной в больнице вместо фрака. Теплой, да, но недостаточно, мелькнуло в голове Надин, пока она оценивающе оглядывала его. Слава Богу, в холле на вешалке всегда висят пальто, нужно только подобрать подходящий размер – вот и готово обмундирование, и пациенту не страшен никакой мороз. Это решение она приняла со спокойной совестью, ведь речь шла не о воровстве, она собиралась лишь взять пальто напрокат и вернуть на место, прежде чем кто-либо успеет заметить пропажу.

Совсем другое дело – тайком увести пациента из больницы, и неудивительно, что, пока она, держа его за руку, кралась по пустынным коридорам, у нее при каждом шаге дрожали коленки. Но хотя ноги подкашивались, ее решение оставалось по-прежнему твердым, и она ни минуты не колебалась, даже когда, задыхаясь от волнения, спускалась с ним по скрипучей дубовой лестнице, которая вела в холл, и когда, тщательно взвесив все за и против, снимала с вешалки пальто одного из санитаров (в любом случае это уж лучше, чем пальто врача) и потом осторожно открывала входную дверь, увлекая в темноту своего спутника, который, впрочем, плелся за ней неохотно и не выказывал большого желания отправляться в ночное путешествие.

«Холодно, знаю, – сказала она, когда их куснул мороз, притаившийся за колоннами портика, – но в „Красном льве“ отогреешься, там тепло, особенно если сесть поближе к камину…» У нее самой по спине пробежали мурашки, было зябко в шелковом платьице – из-за стужи, из-за страха, из-за трепета в груди, вызванного этой рискованной и смелой затеей.

Шагая по темной аллее, она машинально прижалась к юноше и взяла его под руку, словно ища защиты, хотя он всегда казался ей хрупким, беспомощным и она даже питала к нему что-то вроде материнского чувства. Теперь она вдруг заметила, что он выше ее ростом – на целую голову. Она считала это идеальным, и, значит, из них получалась настоящая пара.

Готовясь к этой авантюре, Надин припарковала машину на улице, возле высокой железной ограды, которой была обнесена территория больницы. Она усадила пациента рядом с собой и поехала по краю темной бездны – где-то вдалеке должно было шуметь море, – потом свернула к городу и петляла по его узким улочкам. Юноша смотрел прямо перед собой, уставившись в одну точку, и никак не реагировал на болтовню своей словоохотливой провожатой. Ни странность этого приключения, ни близость, создавшаяся между ними благодаря тесноте автомобильного пространства, не растопили лед его безразличия. Ну что ж, подумала Надин, подавив вздох разочарования, вечер только начался, вечер настоящей свободы для обоих, и за это время что-то непременно успеет произойти, прежде чем вокруг них снова сомкнутся мрачные стены больницы.

Зачастую около «Красного льва» негде было поставить машину, однако на этот раз удача улыбнулась им: посетители кафе, которых Надин заранее предупредила, что приедет вместе с пациентом, оставили свободное место напротив входа; они так ждали этого вечера и старались не ударить лицом в грязь перед знаменитостью.

У Надин снова пробежали по телу мурашки, когда она переступала порог кафе под руку с Немым Пианистом, но теперь это было, вне сомнений, приятное ощущение, знакомое тому, кто предвкушает долгожданный триумф, наступивший вопреки тысяче препятствий. Теперь она уже не «негритянка», нет. Теперь она героиня, которая нашла в себе мужество пренебречь опасностью ради исполнения их прихоти. Собственно, так ее и встретили, как героиню: скорее принялись освобождать место у огня для нее и ее спутника, даже вспомнили про обещанное пиво, которым в прошлый раз забыли угостить ее. Словом, счастье Надин не знало бы границ, если б пациент не выглядел таким смущенным и растерянным, если б не пришлось почти что силком тащить его к столику и, наконец, если б он хоть как-то отплатил за внимание, которым его окружили в «Красном льве», а не сидел бы, забившись в угол и сжавшись в комочек, словно испуганный зверек.

Сказать по правде, она видела, что посетители кафе даже не пытались приободрить и успокоить его. Они придвинули стулья поближе к их столику, уселись плотным кружком и уставились на юношу, ни на минуту не отрывая от него изумленных глаз; они сверлили его взглядом с тем жестоким и нескрываемым любопытством, с каким зеваки смотрят на кривлянье балаганных шутов. Спустя некоторое время, поскольку не происходило ровным счетом ничего, какой-то смельчак из толпы протянул руку и похлопал его по плечу – мало ли, а вдруг парень уснул, вдруг этот грубый жест растормошит его. Даже бармен, который нарушил этикет и сам обслужил их, поднеся к столику пиво, не стал возвращаться за стойку, он стоял, широко расставив ноги, и ухмылялся, выражая таким образом свое ехидное сочувствие юноше.

Подумать только, негодовала Надин, обычно все они с виду такие порядочные и сдержанные, даже, пожалуй, чересчур холодные, замкнутые и неприступные, люди себе на уме, которые неохотно обмениваются словом и взглядом с теми, кто ходит в «Красный лев» недавно. Ее, по крайней мере, признали не сразу: прошло около двух месяцев, прежде чем на нее перестали смотреть как на пустое место и при появлении ее в кафе начали равнодушно и небрежно здороваться с ней. Однако Немой Пианист – совсем другое дело, они уже, судя по всему, считают его за своего, ведь его фотографию печатали во всех газетах, так что им и в голову не приходило относиться к нему, как к чужаку. Еще до того, как юноша переступил порог «Красного льва», он уже влился в их компанию, а вернее, стал принадлежать им, подобно другим знаменитостям, чьими фотографиями они могли распоряжаться, как вздумается. И теперь они без тени сомнения полагали, будто вправе свободно распоряжаться им тоже, человеком из плоти и крови, и вели себя нагло, бесстыдно и вызывающе, а юноша сопротивлялся их натиску, избегая всякого общения.

Не стоило приводить его сюда, досадовала Надин, потягивая пиво и совсем не ощущая его вкуса. Отработанным профессиональным жестом она предложила пациенту последовать ее примеру – немного алкоголя не повредит, это верное средство осмелеть и собраться с духом, когда чувствуешь себя растерянным, волнуешься (от нее это, разумеется, не скрылось) и, полный смятения, не в силах вздохнуть. Но пациент, кажется, не понял ее. Тогда Надин решила показать, что она независимый и самостоятельный человек или, по крайней мере, что у нее достаточно сил, чтобы вырваться из плотного осадного кольца, в котором их зажали посетители кафе, и отвоевать для себя и для юноши чуточку свободы.

«Ладно, мы скоро пойдем, – шепнула она, взяв его за руку. – Вот только допью пиво, и пойдем». Однако и на этот раз он как будто не понял ее, к тому же кто-то включил музыкальный автомат, решив, видно, разрядить обстановку.

Самые молодые посетители, юноши и девушки, не смогли устоять перед грохочущим призывом музыки: стулья растащили по углам, освободив площадку в центре зала, и парочки принялись отплясывать, а те, кто был слишком ленив или стар, чтобы разделить их веселье, заглядывались на танцующих, барабаня в такт по столам.

При первых же звуках песни Надин начала пританцовывать на стуле, украдкой бросая на своего спутника взгляды, полные надежды, но тот словно не замечал ее и выглядел еще более подавленным и перепуганным, чем прежде.

Тем временем девушки кружились в неистовом танце. В двух шагах от их столика мелькал голый живот, колыхаясь над джинсами с низкой талией, и крупная искусственная жемчужина, украшавшая пупок, уставилась на юношу, словно остекленевший глаз циклопа. Он тоже смотрел на нее – пристально, не отводя взгляда, точно загипнотизированный. Так каменеют некоторые животные, чуя приближение опасности.

«Ну ладно. Теперь пошли», – со вздохом повторила Надин. Сделав последний глоток пива, она наказала юноше подождать ее минутку, она только быстро забежит в туалет, а потом они попрощаются с друзьями (она специально назвала их «друзьями», чтобы эта встреча не выглядела столь мрачно), возвратятся в больницу, улягутся и славно выспятся. С этими словами она поднялась со своего места и стала ловко протискиваться между танцующими и стульями, а завсегдатаи кафе провожали ее обиженными, прямо-таки враждебными, уничтожающими взглядами, словно Надин была виновата в том, что долгожданная встреча не оправдала их ожиданий. Пациент сидел в углу и не спускал с нее глаз, пока она не скрылась за дверью уборной.

Надин пришлось задержаться: взглянув на себя в зеркало, она заметила, что нужно подправить макияж, слегка попудрилась и накрасила поярче губы, но так торопилась, что измазалась помадой. Однако уже через пару минут она вышла из туалета, в уши ей ворвались волны оглушительной музыки, которую изрыгал автомат, и ритмичный, гулкий стук пивных кружек о столы.

Пробираясь обратно сквозь толпу, она вдруг увидела, что пациента на месте нет. Сначала она решила, что он пошел к стойке заказать себе что-нибудь, но там никого не было, только бармен протирал чистые стаканы; значит, подумала она, пациент тоже забежал в туалет. И она уставилась на дверь, соседнюю с той, из которой недавно вышла, на ней красовалась черная фигурка джентльмена в сюртуке и цилиндре. Мгновенье спустя дверь распахнулась и на пороге появился местный мясник, он на ходу застегивал штаны, лицо его сияло – на нем явственно читалось ни с чем не сравнимое облегчение; это выражение, столь знакомое любителям пива, не спутаешь ни с каким другим. Надин же отнюдь не разделяла его радости, какое там. При виде мясника она закричала так громко, что заглушила даже пульсирующий гул музыкального автомата, хотя мясник вовсе не был страшен, и, когда изумленные посетители поинтересовались, что стряслось, она, переведя дух, едва нашла в себе силы спросить, где ее пациент. Однако никто не знал, куда он подевался, и бармен тоже понятия не имел, он так и заявил, пожав плечами и продолжая вытирать стаканы. Парень просто-напросто вышел, вот и все. И уж конечно они не имели права удерживать его и любопытствовать относительно его намерений. Впрочем, как они могли любопытствовать, если из него слова не вытянешь? Ушел – и ладно, он ведь, в конце концов, свободный человек.

Потрясенная случившимся, Надин схватила сумку и пальто и бросилась на улицу, рокот музыкального автомата несся за ней по пятам. Посмотрела направо, налево, посмотрела прямо перед собой вдаль, куда уходила главная улица, которая, петляя и извиваясь вдоль скал, спускалась к морю, – юноши и след простыл. А вдруг он ждет в машине? – мелькнуло у нее в голове. Это была последняя искра надежды. Нет, он не в машине, чтобы понять это, достаточно было взглянуть сквозь стекла. Только теперь она заметила, что на улице холодно, и накинула пальто поверх шелкового платья. Затем, по-прежнему дрожа, отправилась кружить по темному городу в поисках пациента.