355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Оскар Егер » Всемирная история. Том 4. Новейшая история » Текст книги (страница 10)
Всемирная история. Том 4. Новейшая история
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 05:04

Текст книги "Всемирная история. Том 4. Новейшая история"


Автор книги: Оскар Егер


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 54 страниц)

Условия мира были следующие: император отказывался в пользу Французской республики от своих прав на Австрийские Нидерланды; он отказался также от всех прав на те части Италии, которые образовали новую Цизальпийскую республику. В состав ее вошли: Ломбардия, прежнее герцогство Модена и папские владения. Император признал эту республику. Венецианской республикой распорядились без всякой жалости и без всякого уважения к ее правам, как будто из-за нее собственно и ведена была война. Договаривавшиеся государства поделили ее так: все венецианские владения с Далмацией поступили во владение Австрии, а Ионические острова были отданы Франции. Моденского герцога император вознаградил уступкой ему Брейзгау. Конгресс в Раштадте должен был через месяц закрепить мирный договор между Францией и Германской империей. Осуществление конгресса обеспечивалось четырнадцатью тайными статьями договора. Они определяли, что левый берег Рейна должен перейти в собственность Франции; Австрия должна в возмездие за это получить вознаграждение в Германии – архиепископство Зальцбург и часть Баварии. Немецкие князья, которые при этом и при заключении имперского мирного договора лишаются своих владений, должны быть вознаграждены за это в другом месте, а именно в Германии. Особенно замечательна была девятая статья договора, объявлявшая, что республика не намерена возвращать прусскому королю его владений на левом берегу Рейна, и что Франция и Австрия дают друг другу слово, что не допустят Пруссию увеличить каким-либо образом свои владения.

Кампо-формийский мирный договор, 1797 г.

Мир в Кампо-Формио был большим успехом; действительно, это было событие замечательное, если припомнить, что в течение последних четырех лет во Франции господствовало правительство, подобия которому нет в истории человечества. Оно силилось соединить в себе все недостатки охлократии, деспотизма и олигархии и испортить все лучшие силы народа. Это не был успех директории, но исключительно успех гениального генерала и его армии. Политические результаты этого итальянского похода и увенчавшего его мира при Кампо-Формио (17 октября 1797 г.) выказались в том особенном значении, которое приобрели через него армия и ее полководец.

Правление директории

В противоположность этим внешним успехам, внутреннее состояние Франции было очень печально. Новое правление, директория, ознаменовало свое проявление бесстыдными насилиями и грубым хвастовством, добавочными декретами и подлогами при подаче голосов. Последним злоупотреблением этого правительства был драконовский закон, который лишал прав гражданства эмигрантов и их родственников, оставшихся во Франции 300 000 французов, лучшую часть нации. Деятелей новой исполнительной власти выбрали из посредственной якобинской партии. Карно, посаженный на место Сиэйса, когда тот отказался, был единственный человек со значением, но не более, как отличный второстепенный деятель, исполнитель, но не руководитель и не государственный ум. Так как эти люди распределяли государственные должности, то большая часть плутов, воров и неспособных лиц, занимавших эти места во времена конвента, остались на них и теперь или получили их вновь; с кровопийцами последних трех лет поступили также очень мягкосердечно. Впрочем на общественные и судебные должности, куда по новому закону назначались лица по народному избранию, были большей частью назначены новые честные и приличные люди.

Государственные финансы и народное благосостояние были доведены до полного расстройства не только многолетними насилиями над людьми достаточными и предприимчивыми, доставлявшими народу работу, но в особенности выпуском бумажных денег; эту операцию продолжали с беспримерной, доходившей до бессмысленности, дерзостью; выпускали ассигнации без всякого соображения об их действительной ценности и о состоянии кредита. Ассигнации, которые обещано было выплатить впоследствии, падали конечно в цене, по мере того, как эта будущая уплата становилась более сомнительной. В июле 1793 года за 100 франков бумажками давали в действительности только 33. В следующие годы ценность их падала еще быстрее. Когда директория вступила в управление, она не нашла в казначействе ни одного су звонкой монетой. Ассигнации для расходов на следующий день печатали в течение ночи и выпускали в обращение еще сырыми.

В феврале 1796 года, для успокоения общества, разломали на глазах у народа станки, на которых печатали деньги, территориальные мандаты на 2400 миллионов: их, однако, объявили не бумажными деньгами, так как каждый мандат обеспечили определенным участком государственных земель, и им назначили определенный принудительный курс. Если, однако, топор палача не мог принудить исполнять главное – установленную правительством принудительную таксу съестных припасов, то теперешний ослабевший, искалеченный терроризм не мог, конечно, заставить людей признать бумагу за деньги. Территориальные мандаты пали скоро на 97 процентов и сами граждане-законодатели требовали, как прочие, чтобы им уплачивали содержание и жалованье территориальными мандатами не по номинальной или принудительной ценности их, а по настоящей, рыночной цене их.

Ассигнации, выпущенные в обращение во время правления директории. Французская карикатура XVIII в.

Небольшую помощь оказали миллионы итальянской добычи; потребности войск оплачивались также большей частью неприятельскими странами; но и это не помогало. С боязливой торопливостью каждый спешил сбыть сомнительные бумаги. Все старались обменять их на какую-нибудь вещественную ценность. Крестьяне, которые в этих делах всегда более догадливы, закупали на бумажные деньги, пока они имели еще какое-нибудь значение, участки земли, разные домашние вещи, вообще все, что представляло какую-нибудь существенную ценность. На этом рынке, который эмиграция и гильотина подновляла и постоянно снабжала, дешевле и выгоднее всех покупали спекулянты и самые бессовестные, продувные негодяи из самих террористов, как Фуше. Дело не остановилось на том: как везде, бессмысленное умножение бумажных денег подняло цену на все и увеличило тем общую нужду. В начале 1797 года за завтрак платили 30 000 франков ассигнациями; через несколько месяцев бумаги эти не имели никакой цены. Но в те времена и при тогдашних правителях на это не глядели трагически. Не допускали никакую серьезную попытку привести в порядок финансы и тем устранить все замешательства, которые отсюда проистекали. Банкротством, которое продолжалось уже, собственно говоря, много лет сряду, никто не огорчался. В книгу государственного долга внесли и оплачивали процентами не более двух третей долга, остальная треть была обращена в свидетельства (bons) для закупки государственных имуществ (сентябрь, декабрь 1797 г.).

Оппозиция

Против беспорядка государственного управления вооружились две партии. Управление было теперь не кровавое, как во времена до термидора, но приняло направление якобинское. Образовались: партия ультрарадикальная, даже прямо коммунистическая, и партия роялистская. Руководителем первой был некто Гракх Бабеф, человек с прошлым более чем двусмысленным. Все нелепости Сен-Жюста он еще усилил: общественное воспитание детей, из которых ни к одному не переходит имя отца; ни один француз не смеет покидать Францию; города надо разрушить, а все замки уничтожить; книг более не будет; без дозволения правительства нельзя ничего обнародовать; все французы будут носить особую одежду, все умершие подлежат суду и их хоронят лишь тогда, когда суд признает их достойными погребения. Такие и подобные нелепости проповедовали эти сумасшедшие головы! Они начали даже приводить их в исполнение, но безобразия эти прекратили без особого труда; нескольких из главарей, в числе их и Бабефа, казнили. Роялистская оппозиция стала теперь гораздо смелее; она сильнее других коренилась в народе. Никто не признавал настоящее правительство долговечным; всякий понимал, что в лице этого правительства революция еще ничего не достигла. Даже в самой директории был раздор. Трое – Баррас, Ревбелль, Ларевельер-Лепо (их назвали триумвиратом) – не сходились с остальными двумя, Карно и Бартелеми.

Гракх Бабеф (Франсуа Ноэль). Рисунок XVIII в.

В мае 1797 года состоялись опять, после долгого промежутка, первые народные выборы; в них приняли деятельное участие все те, которые не сочувствовали кучке людей, пять лет стоявшей во главе правительства, все лица, которых можно было назвать порядочными; они условились не избирать ни одного якобинца. Цель была достигнута; из 250 выбывших прежних членов конвента, едва полдюжины было вновь избрано. В обоих советах умеренные преобладали; еще один год, еще одни такие выборы и остальные якобинцы будут удалены; решительный роялист Пишегрю избран был в президенты пятисот. Якобинская партия поняла, однако, эту опасность; если этот возврат к прошлому окрепнет, им грозит смерть; во всяком случае, они потеряют свое положение и приобретенные – и как приобретенные! – богатства. Они воспользовались этим предостережением; воспользовались совершенно иначе, чем умеренное большинство, которое повторило ту же самую ошибку, какая в 1789 году уже расстроила умеренных и погубила их. Соперничая с людьми, которые ни перед чем не останавливались, они держались бумажной законности, тогда как якобинская партия с тремя директорами во главе, уже готовилась к насильственному перевороту.

18 фруктидора V года республики (3 сентября 1797 г.)

Переворот совершился 18 фруктидора V года – третьего сентября 1797 года. Бонапарт прислал им для этого одного из своих подручных полководцев, Ожеро, грубого солдата, готового на все. Солдаты выгнали членов совета из залы; выборы 53 департаментов были уничтожены; депутатов, избранных большинством, удалили, а тех, которые пытались собраться, разогнали, частью засадили в тюрьму. Меньшинство же, единомышленники триумвиров, собрались в Одеоне и в Медицинской школе. Карно удалось бежать, но Бартелеми и многие другие были сосланы в Кайэнну. В большинстве случаев, благодаря жестокости, с какой производилась перевозка, ссылка в Кайэнну была равносильна смертному приговору и заменила гильотину, применения которой теперь избегали. В общем же террористическая обстановка, люди и меры выдвинуты вновь, варварские декреты против эмигрантов и их родственников возобновлены. Вместе с ужасами времен казней, появились прежние злоупотребления. Какие люди действовали теперь, каким людям отдали на разграбление Францию, лучше всего видно из того, что не прошло несколько недель, как первый из триумвиров вошел в сношения с Людовиком XVIII и объяснил, на каких условиях он согласен помочь ему восстановить монархию! Директорию пополнили двумя незначительными людьми своей партии, Мерлином (из Дуэ) и Франсуа (из Невшато).

Римская республика

Якобинская система возобладала опять и во внешней политике; она, впрочем, постоянно господствовала там. Часть правителей была уже недовольна миром в Кампо-Формио. Между тем ни этот мир, ни конгресс, собравшийся в Раштадте в декабре 1797 года, нимало не стесняли политику насилия. Грабеж повсюду; кое-где воровство. В Риме, где с некоторого времени посланником был Иосиф Бонапарт, старший брат победоносца-генерала, вспыхнуло революционное движение; при подавлении его папскими войсками был убит французский генерал Дюфо. Он начальствовал над мятежниками, сражавшимися против папских солдат. Этим воспользовались, чтобы занять Рим французскими войсками. В феврале 1798 года генерал Бертье вступил в Порто-дель-Пополо при полном безучастии населения. В Капитолии он произнес высокопарную речь, в знакомом нам смешном стиле, и обложил затем потомков Брута и Цицерона военной контрибуцией в 36 миллионов в пользу детей древних галлов. Генерал Массена, со своей стороны, так бесстыдно крал, что его собственные офицеры отказались повиноваться ему и требовали, чтобы начальство над ними опять было передано Бертье. Бертье приказал перевести папу в Тоскану (20 февраля), а комиссар директории снял даже кольцо с пальца папы. Можно себе представить, что после этого порядочно пообчистили дворцы и музеи. Об уничтожении правительственных учреждений этого государства сожалеть нечего; они считались, совершенно основательно, наихудшими в Европе, за исключением, конечно, турецких. И они сохранили за собой славу эту до конца, до наших дней. Будет ли лучше новоустроенная Римская республика, копия плохого оригинала, с ее пятью консулами, 32 сенаторами и 72 трибунами, это должно было показать время.

Гельветийская республика, 1798 г.

Вслед за папскими владениями, в следующих месяцах того же года (1798 г.), Швейцария была объявлена единой и безраздельной Гельветийской республикой. Для осуществления этой нераздельности, Мюльгаузен (28 января) и Женеву (17 мая) включили в состав Французской республики. Здесь, как и везде, успеху революции способствовало печальное устройство общественных учреждений. Они нигде не шли с веком, нигде не обладали способностью применяться к требованиям прогресса. Замкнутость патрициев, городской знати, нерасположение их к сельскому населению и даже к городским цехам подготовили победу демократической партии, которая в настоящем случае была также французская. Начал кантон Ваадский (Во), который отделился от Берна, и провозгласил себя Леманской республикой; вскоре (апрель) там устроили директорию по французскому образцу. Конституция ее была составлена и набросана в Париже, по тамошнему образцу. Страну заняли французскими войсками. В уплату за все эти благодеяния, французское правительство, уже в марте месяце, вознаградило себя, основательно разграбив казначейство, цейхгауз и хлебные магазины в Берне. Добычу, захваченную здесь только, оценивали в 42 миллиона франков.

Партия господ нигде ни нравственно, ни физически не могла оказать серьезного сопротивления. Только в кантонах Ури, вокруг Вальдштетского озера, управление которых было демократическое, а население католическое и религиозно настроено, ход дела был иной; религиозное настроение и духовенство выказали здесь свое влияние. Надеялись заставить их покориться, запретив вывоз хлеба; но они вооружились сами и дрались недурно. При Рапперсвиле, при Ротентурме, при Арте, под начальством генерала Шауенбурга, они вспомнили прежнюю борьбу свою с французами за свободу. О победах, конечно, нельзя было помышлять: 3 мая французы заняли монастырь Эйнзидель и выслали знаменитую икону Богоматери как добычу в Париж. 5 мая кантоны Швиц, Ури, Унтервальден, Гларус, Цуг должны были признать Гельветийскую республику.

Бонапарт и директория

Между тем Бонапарт возвратился в Париж в декабре 1797 года. Победы его поддержали директорию, и он присвоил себе за это право распоряжаться в Италии, как хотел. Он тогда уже настолько был первый между окружающими его, что народная масса в своей многосторонней нужде предугадывала в нем, по верному чутью, будущего спасителя и встречала его с восторженным поклонением. Директория ревностно поддерживала эти поклонения, и он принимал их, не высказывая своих убеждений, планов в будущем, молча, по-солдатски или с обдуманной скромностью. Бонапарт ценил этих низких людей по их достоинству, презирал их и пользовался ими. Они, со своей стороны, скрывали страх, который он им внушал. В напыщенной речи, переполненной высокопарными словами, Баррас упрашивал генерала направить свой победоносный меч на Англию, до сих пор не побежденную, возобновить великое предприятие Гоша. Казалось, предприятие это должно было осуществиться. В западных гаванях закипела деятельность, средоточием которой был Брест.

В феврале Бонапарт сам объехал западные гавани и изучил их расположение. Он пришел к убеждению (возможно, что это убеждение было у него уже давно), что от нападения на саму Англию надо отказаться. Его предприимчивым, дальновидным умом овладела иная мысль: прочно заняв Египет, угрожать владениям Англии в Индии. Мысль не новая; она занимала многосторонний ум немецкого философа Лейбница, который старался увлечь ею правительство Людовика XIV и надеялся направить завоевательный дух этого государя на эту внеевропейскую страну. Письма французских агентов подкрепили Бонапарта в его намерении: оно так подходило к смелому полету французского пылкого ума! Можно сказать, это было предприятие совершенно в духе старой Галлии, который в эпоху революции удивительным образом воскрес.

Самого Бонапарта влекли к этому совершенно иные побуждения. Его предыдущие успехи только раздразнили, но нисколько не удовлетворили его жажду власти. Он был твердо убежден, что не кто иной, как он, предназначен быть владыкой Франции. Безграничный эгоизм его указывал ему на это, как прирожденное его право. Это придавало всем его действиям, даже когда он ошибался, ту вескую самоуверенность, которая еще более усиливала его обаяние и помогала ему подчинять себе умы людей. Но обстоятельства еще не были достаточно подготовлены. Он говорил: «Великой славы завоеватели добиваются на Востоке!» У него было врожденное влечение ко всему великому, беспредельному; это влечение должно было в будущем погубить его. При этом он беспредельно верил в свое счастье, и оно действительно не обмануло его в этом необыкновенном предприятии. Другого оно окончательно погубило бы в мнении народа; его, напротив, оно вознесло на высоту величия.

Египетская экспедиция 1798 г.

В Египетском походе своем Бонапарт действовал, не заботясь нисколько о выгодах своей страны; но историки империи и французского народа останавливаются на нем с известным самодовольством и рассказывают его подробно. Для более всестороннего повествования этих времен, это не более, как эпизод, в котором есть много разнообразных и любопытных сторон. Члены конгресса в Раштадте, прежде официального открытия его, посетили Бонапарта и затем углубились в свою сложную и несомненно трудную задачу; дело шло ведь о Германской империи. К этому времени окончены были вооружения в южной военной гавани Тулоне, и 20 000 отборных войск готовились сесть на корабли.

20 мая 1798 года флот поднял паруса; с подкреплениями, которые он получил в пути, он состоял из 300 транспортных судов, 13 линейных кораблей, 8 фрегатов под командованием адмирала Брюэ. С ним отплыло несколько ученых, естествоиспытателей и археологов; этим выказали, что время революционного презрения к науке миновало. Тайна была хорошо соблюдена; сумели даже обмануть бдительность англичан. Экспедиция направилась к Востоку и 6 июня пристала к скалам Мальты, владению знаменитого ордена. Гроссмейстер ордена, барон Гомпеш, был не на высоте своего положения. Измена и бессилие предали значительный и укрепленный остров этот французам (12 июня). «Очень кстати, – сказал остроумно генерал, – что остров не пустой, есть кому отворить нам его укрепления; без этого нам никогда не удалось бы войти в них». Он оставил на Мальте гарнизон в 5000 человек, и без помехи со стороны англичан, которые ничего не знали о происходящем, флот достиг 1 июля цели своего плавания, египетских берегов. Высадились без особого затруднения вблизи Александрии, и французы очень легко овладели этим городом.

Положение в Египте

Трудно было определить: против какого врага были направлены эти войска. Египет принадлежал султану и составлял часть Турецкой империи; а с султаном Французская республика, верная старофранцузским преданиям, жила в мире и дружбе. Большого сопротивления с его стороны не ожидали. Султан Селим III царствовал с 1789 года. Предшествовавшие воины с Австрией и Россией ослабили его империю. После мира с последней (в Яссах) в 1792 году он старался оживить свое государство преобразованиями и устройством войска по европейскому образцу; но он раздражил этим старотурецкую партию и всесильную гвардию свою, янычар. Он с трудом оборонялся от янычар, бывших под начальством мятежного сатрапа Пасвана-Оглу, который только что возмутил во второй раз этих преторианцев и действовал победоносно. Более того: сам Египет был наполовину собственностью султана.

Истинными хозяевами страны были рыцари совершенно особенного, чисто восточного устройства – конное войско мамелюков. Они водворились в стране около 1250 года от н. э., и с 1517 года признали власть султана Османской империи. Это была аристократия, которая пополнялась и распространялась очень своеобразно – покупкой рабов с Кавказа, своих телохранителей. Около 60–70 тыс. этих черкесских воспитанников, которыми они пополняли ряды свои, усиливали численность их войска, состоявшего из 12 000 всадников, с 24 беями во главе. Они распоряжались остальным населением Египта, приблизительно состоявшим из 150 000 египтян или коптов, и около 200 000 арабов и турок, и властвовали, как такая военная община, без всяких семейных связей, может властвовать. Бонапарт гениально перетолковал им, по-восточному, революционные начала. Он издал воззвание, в котором объявил стране, что французы, истинные мусульмане, друзья султана, которому – да исполнит Аллах все желания его – ненавистники папы и мальтийцев, этих врагов ислама, прибыли в Египет, чтобы освободить его от ига мамелюков.

Битва при пирамидах

Два особенно уважаемых мамелюкских бея, Мурад и Ибрагим, собрали свои войска в окрестностях Каира. Увлечение поэтической стороной предприятия начало скоро ослабевать у французов под гнетом затруднений. Измученное зноем, жаждой и голодом, по песку пустыни, истощенное войско подвигалось к Нилу и с восторгом увидело его. 10 июля достигли Раманьэ, одного из жалких селений, вид которого отрезвил французов. Здесь произошло первое столкновение, в котором, как всегда, дикая храбрость была разбита европейской дисциплиной, – стойкость французской пехоты отразила искусные нападения конницы мамелюков.

Затем, 21 июля при Эмбабее, у подножия пирамид, произошло главное сражение против 1000 мамелюков, 60 000 арабов и коптов. Тут Бонапарт произнес знаменитые слова, действительно не лишенные величия и которые в устах великого человека были более, чем цветами красноречия: «Солдаты, с высоты этих памятников сорок веков глядят на вас!» С одной из этих пирамид Ибрагим видел бегство своих полчищ и, обратив коня своего, также произнес слова мусульманской покорности: «Аллах велик»!» Зато французская военная история обогатилась великолепным названием «Битва при пирамидах». После этой победы, за которую французы заплатили всего 30 человек убитыми, население открыло ворота Каира победителю, которого оно называло султаном Кебиром, отцом огня. Победитель торжественно вступил в Каир. 7 августа при Салегиэ была одержана еще одна победа, над Ибрагимом, а 13-го, на обратном пути в Каир, генерал получил известие, которое привело бы в отчаяние всякого другого. Флот его был уничтожен, мост между его войском и Францией разрушен.

Битва при Абукире

Адмирал Нельсон, начальствовавший над английским флотом, ненавидел французов. Сильные, противные ветры помешали ему выследить выход французского флота из Тулона; он напрасно разыскивал его потом несколько недель, но наконец отыскал. Как только он 1 августа увидел французские корабли в заливе Абукир, подле Александрии, он тотчас напал на них. Он заметил, что французский адмирал Брюэ поставил свой флот слишком далеко от берега, тотчас провел несколько своих кораблей между берегом и французским флотом и таким образом напал на него с двух сторон. Сигналов Брюэ не поняли или не послушались; он сам был убит ядром. Битва началась в 7 часов вечера; наступила ночь, тогда на французском адмиральском корабле – он носил громкое название «Восток» (L'Orient) – вспыхнул огонь, и в 10 часов вечера огромный 120-пушечный корабль с 500 человек, взлетел на воздух. Ужасное морское сражение продолжалось всю ночь. Утром 2 августа весь французский флот был разрушен или взят в плен. Два линейных корабля и два фрегата – вот все, что Вилльнёв, преемник Брюэ, мог спасти. Из 11 000 погибло до 5200 человек.

Победа Наполеона над турками при Абукире, 25 июля 1799 г. Гравюра работы Бовена с картины кисти очевидца событий майора Ле Жёна, адъютанта принца Нёвшательского

Битва при Абукире, 1 августа 1798 г. Гравюра работы Фр. Веберна

Французы в Египте

Бонапарт мог теперь рассчитывать только на свой гений и на мужество войска, которое не изменило ему. Через несколько месяцев вся страна была совершенно завоевана и в его власти. Отдельный отряд под начальством Дезе оттеснил Мурад-бея вверх по течению Нила и очистил всю местность до первых порогов. Сначала он пытался привлечь к себе египтян кротостью и уважением к их верованиям. Страшное народное восстание в Каире 21 октября, вспыхнувшее внезапно, как бы из преисподней, разъяснило ему, каковы эти верования. Волнение распространилось во всей стране. Бонапарт поспешил выказать этому народу силу и свирепость свою так, как Восток привык видеть и понимать ее; а он умел проявлять их таким образом не хуже восточных тиранов. Из Европы он не получал никаких известий. Там над Францией собирались новые тучи, готовилась гроза, которая дала бы почувствовать Франции, что она отправила лучшего своего полководца и отборные войска вдаль, на бесцельное приключение.

Конгресс в Раштадте

В Европе более всего занимал все умы конгресс, собравшийся в Раштадте и который должен был решить дальнейшую судьбу Германской империи. Общие дела Германии были нехороши. Два главные государства, Австрия и Пруссия, и их руководители не доверяли друг другу, а государями их были посредственности и даже менее того. Австрийский император Франц II, на вид добродушный и чистосердечный, в действительности себялюбивый, ограниченный и жестокосердный государь, ввел бессмысленное полицейское управление преследовал все, что выдавалось из уровня обыкновенного. Он был помешан на величии своей власти, на безусловном исполнении его воли, как все посредственные люди, у которых в действительности нет своей воли. Все искусство его в управлении ограничивалось: внутри – полицией и наушничеством, вне оно не шло далее обыкновенной хитрости и искусного захвата земель, а в дипломатии, когда нужно – в очень откровенной лжи.

В Пруссии, вскоре после мира в Кампо-Формио, умер король Фридрих Вильгельм II (16 ноября 1797 г). Одиннадцать лет его правления принесли мало пользы Пруссии. Из событий этого времени лучшим было обнародование в 1794 году закона об устройстве земства, в котором виден еще был просвещенный дух восемнадцатого столетия и великого короля. Вокруг короля, человека чувственного, но вместе с тем романтика и богомола, теснилась толпа легкомысленных людей, какие уже не раз губили Прусское государство, знатные лицемеры, которые прикрывали свою развращенность наружным благочестием и которых низкопоклонные духовные лица защищали своим витийством.

Через два года после смерти Фридриха Великого (июль 1788 г.), издан был духовный эдикт министра Вёльнера, который, прикрываясь множеством елейных слов, решительно выступал против развития народа и защищал неприкосновенность авторитета так называемых символических книг Церкви. Государственные владения увеличились значительно присоединением добычи польской; но внутренняя сила его, покоившаяся на надежном, неподкупном, прямодушном и свободомыслящем чиновничестве, ослабела. Пример высшего общества подействовал на низшее, как это всегда случается в Пруссии, в хорошую и дурную сторону. Фридрих Вильгельм III (1797–1840 гг.), старший сын Фридриха Вильгельма II, теперь молодой человек 27 лет, подавал надежды на лучшее будущее. Человек нравственный, добросовестный, честный, но в то же время нелюдимый и застенчивый, он недостаточно был подготовлен к своему королевскому назначению. Он не любил решительные меры и поэтому не годился для этого времени, когда в борьбе с дерзким насилием и утонченным лукавством необходима была твердая мужественная воля и та особая мудрость, которой честный человек одолевает хитреца.

Фридрих Вильгельм III. Гравюра работы Мэно Гааса с портрета кисти Плеца и фон Горнемана (1798 г.)

Образование второй коалиции

Переговоры в Раштадте не привели ни к чему. Империя прислала депутацию, которой поручено было вести переговоры с французскими поверенными. Положение этих последних с самого начала было много выгоднее, так как в переговорах неизбежно выказывались неуклюжесть, разрозненность и соперничество дряхлого тела, которое называли Римской империей. На их стороне была сверх того та выгода, что при взаимном недоверии обоих великих государств, они могли втайне составлять с Австрией заговор против Пруссии, а с Пруссией против Австрии. Мелкие государства поняли, что дело идет вовсе не о целости империи, как уверяло беззастенчиво имперское правительство относительно тайных статей мирного договора в Кампо-Формио, что, напротив, предположено отказаться от всех земель на левом берегу Рейна, а это составляло почти десятую часть ее владений и ее населения, 1200 квадратных миль с 4 миллионами душ, и что на вознаграждение за это решено употребить земли духовенства.

Французские поверенные и властители в Париже были тогда окружены искательствами испуганных и жадных владетелей и князей. Для них, для их лакеев и поваров наступило хорошее время. Австрийские государственные сановники убеждались между тем более и более, что того вознаграждения, какое они особенно желали – Зальцбург и кусок Баварии, согласно 5 статье мира при Кампо-Формио – они не получат, и что они ничего не достигли угодливостью, которую оказали французам, дозволив им еще в декабре занять Майнц и всю страну, о передаче которой велись переговоры. Все показывало, что с французами добром ничего не добьешься; прежде всего события в Италии и Швейцарии, непрерывные насилия и грабежи; затем происшествие 13 апреля в самой Вене, где посланник Французской республики Бернадотт, своим дерзким поведением открыто раздражил толпу и вызвал тем оскорбление ею французского флага; затем он так же резко потребовал свои паспорта, несмотря на предложенное и даже данное ему удовлетворение. Вследствие всего этого решились составить новую коалицию. Прежде всего заключили тайный договор с Неаполем. Жалкий король его Фердинанд IV находился вполне под влиянием жены своей Марии Каролины, родной сестры казненной французской королевы; а она была в большой дружбе с английским адмиралом Нельсоном и приятельницей его, леди Гамильтон, женщиной очень двусмысленной нравственности. Делу помогло надменное требование новой Римской республики. Основываясь на том, что Неаполь состоял вассалом бывшего папского владения, теперь же владения эти обращены в Римскую республику и к ней конечно перешли все права папы, республика требовала у Неаполя уплаты ей вассальной дани. Можно себе представить, как победа, одержанная при Абукире прославленным теперь адмиралом, воспламенила ненависть к французам у обоих; у королевы и у адмирала ненависть эта доходила до безумия, притом они предвидели и знали, что вскоре должна начаться опять общая война.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю