Текст книги "Говорящий от Имени Мертвых. Возвращение Эндера"

Автор книги: Орсон Скотт Кард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Календарь держал тонкие деревянные стрелы на вытянутых руках и пел им что-то на языке отцов. Миро узнал песню, хотя и не понимал слов. Мандачува когда-то объяснил ему, что это молитва. В ней свинксы просят мертвое дерево простить их за то, что они пользуются инструментами, сделанными не из древесины. В противном случае, говорил он, деревья могут подумать, что малыши разлюбили их. Религия. Миро вздохнул.

Календарь унес стрелы, а его место занял молодой свинкс по имени Человек, который подошел и уселся перед Миро, держа в руках предмет, завернутый в листья. Он осторожно положил его наземь и развернул.

Экземпляры «Королевы Улья» и «Гегемона». Миро принес их свинксам несколько лет назад. Тогда возник небольшой спор между Миро и Квандой. Это Кванда заговорила со свинксами о религии. Впрочем, она не виновата. Мандачува спросил ее: «Как можете вы, люди, жить без деревьев?» Она поняла вопрос. Он, естественно, говорил не о лесе, а о богах. «У нас тоже есть Бог. Человек, который умер, но все-таки жив», – объяснила она. «Только один? И где он живет теперь?» – «Никто не знает». – «Тогда какой вам от него прок? Как вы говорите с ним?» – «В наших сердцах. Он живет в наших сердцах».

Свинксы пришли в полное недоумение. Либо потом долго смеялся и говорил:

– Вы видите? Для них наша утонченная теология – собрание предрассудков. Живет в наших сердцах, ну как же! Что же это за религия! А своих богов они могут видеть, касаться…

– Забираться на них и стряхивать масиос, – вставила Кванда. – Я уж не говорю о том, что им наверняка пришлось срубить парочку, чтобы построить большую хижину.

– Срубить? Срубить дерево? Не имея каменных или металлических орудий? О нет, Кванда, они молятся, пока дерево не падает.

Но Кванде не нравились шутки о религии.

По просьбе свинксов Кванда потом принесла им копию Евангелия от Иоанна – упрощенный перевод на звездный. Но Миро настоял, чтобы одновременно свинксы получили «Королеву Улья» и «Гегемона».

– Евангелист Иоанн ничего не говорит о существах, живущих на других мирах, – указал Миро. – А Говорящий от Имени Мертвых объясняет, открывает жукеров людям, а людей – жукерам.

Кванда пришла в бешенство от такого святотатства, но годом позже они обнаружили, что свинксы используют Писание как трут для растопки, а «Королеву Улья» и «Гегемона» хранят, завернув в листья. Кванда долго переживала из-за этого, и Миро быстро понял, что дразнить ее не стоит.

Человек развернул книгу на последней странице. Миро заметил, что все свинксы тихонько подтянулись к нему. Маслосбивающий танец окончился. Человек провел рукой по последней строчке книги.

– Говорящий от Имени Мертвых, – пробормотал он.

– Да. Я видел его вчера вечером.

– Он подлинный Голос – так говорит Корнерой.

Миро предупредил их, что в мире много Голосов и тот, кто написал «Королеву Улья» и «Гегемона», давным-давно умер. По всей видимости, они все еще не могли отделаться от мечты, что сюда прилетел настоящий, тот, кто создал священную книгу.

– Я думаю, он хороший Голос, – сказал Миро. – Он был добр к моей семье. Ему можно доверять.

– Когда он будет Говорить с нами?

– Я его еще не спрашивал. Об этом нельзя говорить сразу. Мне нужно время.

Человек запрокинул голову и завыл.

«Это моя смерть?» – подумал Миро.

Нет. Другие свинксы стали нежно и осторожно поглаживать Человека, потом помогли ему снова завернуть книгу в листья и унести. Миро поднялся, чтобы уйти. Никто из свинксов не последовал за ним, даже внимания не обратил. Нет, они не бойкотировали его, просто все сразу оказались заняты. Человек-невидимка, ксенолог-невидимка.

Кванда догнала его на краю леса. Подлесок прикрывал их от любых любопытных глаз Милагре. Хотя кто там будет смотреть на лес?

– Миро! – тихо окликнула она.

Он повернулся как раз вовремя, чтобы поймать ее за руки. Она налетела на него с такой скоростью, что ему пришлось отступить, чтобы не упасть.

– Ты пытаешься убить меня? – спросил Миро, вернее, попытался спросить – она целовала его в губы, и потому ему было трудно выговаривать слова. Наконец он сдался и ответил ей долгим и крепким поцелуем. Она оторвалась от него.

– Ты становишься сладострастен, – сказала Кванда.

– Со мной так всегда случается, когда в лесу меня атакуют юные девушки.

– Спусти пары́, Миро, нам еще долго идти. – Она ухватила его за пояс, притянула к себе, поцеловала снова. – Должно пройти два года, прежде чем ты сможешь жениться без согласия твоей матери.

Миро даже не пытался спорить. Ему было глубоко плевать на запреты священников, но он понимал, насколько необходимы такому маленькому поселению, как Милагре, жесткие брачные обычаи. Большие и стабильные общества могут позволить себе терпеть разумное количество несанкционированных личных отношений, но Милагре слишком мал. Квандой руководила вера, Миро – практические соображения, а потому, несмотря на тысячи возможностей, они были целомудренны, как монахи. Хотя, если бы Миро узнал, что им и в браке придется соблюдать целомудрие, как монахам ордена Фильос, девственность Кванды оказалась бы в непосредственной опасности.

– Этот Голос… – начала Кванда. – Ты знаешь, что́ я думаю о его приходе сюда?

– Сейчас в тебе говорит католицизм, а не разум.

Он попытался поцеловать ее в губы, но она опустила лицо, и он страстно поцеловал ее в нос. Она рассмеялась и высвободилась из объятий.

– Ты неуклюж, Миро, твои действия оскорбительны. – Она вытерла мокрый нос рукавом. – Мы уже послали к чертовой матери научный метод, когда начали помогать свинксам повышать их уровень жизни. У нас есть еще десять, может, двадцать лет, прежде чем результаты нашей деятельности станут заметны со спутников. К тому времени мы, наверное, успеем закрепить перемены. Но у нас не будет шансов, если мы посвятим в проект постороннего. Он кому-нибудь расскажет.

– Может быть, а может быть, и нет. Ты же знаешь, я тоже когда-то был посторонним.

– Посторонним, но не чужаком.

– Ты должна была видеть его прошлой ночью, Кванда. Сначала с Грего, а потом когда Квара проснулась в слезах…

– Одинокие, несчастные дети – что это доказывает?

– И Эла. Смеющаяся. И Ольяду – он на самом деле включился в семью.

– Квим?

– Перестал требовать, чтобы неверующий убирался прочь.

– Я рада за твою семью, Миро. Надеюсь, он сумеет исцелить их. Действительно надеюсь. Я вижу, ты изменился, в тебе появилась… надежда? Но не приводи его сюда.

Миро втянул щеку, пожевал ее, затем отошел. Кванда кинулась за ним, поймала за руку. Они уже выбрались на открытое место, но между ними и воротами стояло дерево Корнероя.

– Не оставляй меня так! – яростно сказала она. – Ты не можешь просто так уйти…

– Я знаю, ты права, – ответил Миро. – Но не могу изменить то, что чувствую. Когда он был в нашем доме, это словно… словно Либо пришел туда.

– Отец ненавидел твою мать, Миро, он не переступил бы порог вашего дома.

– Но если бы… В нашем доме Голос вел себя так, как Либо на Станции Зенадорес. Ты понимаешь?

– А ты? Он приходит к вам и ведет себя так, как следовало бы вашему отцу, и вы все тут же валитесь брюхом кверху, как новорожденные щенки.

Ее презрение разозлило его. Миро захотелось ударить Кванду по лицу. Вместо этого он подошел и шлепнул ладонью по дереву Корнероя. За четверть века оно очень выросло – восемьдесят сантиметров в диаметре. Кора была очень грубой и жесткой, и Миро больно ушиб ладонь.

Кванда подошла к нему:

– Прости, Миро, я не это имела…

– Именно это. Глупо и эгоистично.

– Да, но я…

– То, что мой отец был подонком, не значит еще, что я буду скулить от счастья, если какой-то милый дядя погладит меня по головке.

Ее руки пробежали по его волосам, плечам, груди.

– Я знаю, знаю, знаю…

– Видишь ли, я понимаю, что такое хороший человек. Не отец, а хороший человек. Я ведь знал Либо, не правда ли? И когда я говорю тебе, что этот Голос, Эндрю Виггин, похож на Либо, он такой, как Либо, ты должна выслушать меня, а не отмахиваться от моих слов, как от визга кано.

– Я слушаю. Я хочу встретиться с ним, Миро.

И тут Миро изумил самого себя. Он заплакал. Вот что этот проклятый Голос делал с ним, даже когда его не было рядом. Он развязал все узлы в душе, и теперь Миро ничего не мог удержать в себе.

– Ты тоже права, – еле слышно сказал он, внезапно почувствовав, что охрип. – Я видел, как он ходил по дому, как заживало все, к чему он прикасался, и думал: если бы этот человек был моим отцом! – Он повернулся к Кванде, нисколько не заботясь, что она увидит его покрасневшие глаза и слезы. – Ты знаешь, я повторял эти слова каждый день, когда шел домой со Станции Зенадорес: «Если бы только Либо был моим отцом, если бы только я был его сыном!»

Кванда улыбнулась и крепко прижалась к нему. Ее волосы осушили слезы на его лице.

– Ах, Миро, – воскликнула она, – я так рада, что он не твой отец! Потому что тогда я была бы твоей сестрой и не могла бы даже надеяться заполучить тебя для себя.

10
Дети разума

Правило 1: Все Дети Разума Христова обязаны состоять в браке – это условие членства в ордене. Но они обязаны также соблюдать целомудрие.

Вопрос 1: Почему человеку необходимо вступать в брак?

Дураки говорят: зачем нам жениться или выходить замуж? Любовь – единственная связь, в которой мы нуждаемся. Им я отвечу: брак не есть соглашение между мужчиной и женщиной, даже звери лесные прилепляются друг к другу и рожают детей. Брак есть соглашение между мужчиной и женщиной с одной стороны и обществом – с другой. Заключение брака по законам общества равнозначно принятию полного гражданства. Отказавшийся является чужаком, ребенком, преступником, рабом или предателем. Это определение неизменно для всех форм человеческого сообщества: только тот, кто подчиняется брачным законам, обычаям, табу, воистину взрослый член общества.

Вопрос 2: Почему священникам и монахиням предписано хранить целомудрие?

Чтобы отделить их от общества. Священники и монахини – не граждане, а слуги. Они служители Церкви, но никак не сама Церковь. Мать наша Святая Церковь – невеста, Христос – жених ее, а монахини и священники – только гости на свадьбе, ибо они отказались от гражданства в общине Христовой, чтобы служить ей.

Вопрос 3: Почему тогда Дети Разума Христова должны вступать в брак? Разве мы не слуги Церкви?

Нет, мы не служим Церкви, за исключением разве что той службы, которую оказывают ей все мужчины и женщины, вступая в брак. Разница состоит в том, что обычные люди передают следующему поколению свои гены, а мы – свои знания. Их наследство можно отыскать в генах будущих поколений, а наше живет в разуме и сердце. Наши браки порождают память, и она не менее достойное дитя, чем дети из плоти и крови, зачатые в освященном браке.

Сан-Анжело. Правила и катехизис ордена Детей Разума Христова. 511:11:11:1

Куда бы ни шел декан кафедрального собора, он всегда приносил с собой молчание темных часовен и ощущение массивных смыкающихся стен. Когда он возник в аудитории, школьников словно придавила какая-то невидимая тяжесть. Ребята невольно сдерживали дыхание, пока он скользил мимо них к кафедре преподавателя.

– Дом Кристан, – пробормотал декан, – епископ нуждается в вашем совете.

Ученики, в большинстве своем подростки, были не так уж малы, чтобы не знать о крайней натянутости отношений между иерархами Матери-Церкви и свободолюбивой и независимой монашеской братией, которая хозяйничала почти во всех католических школах Ста Миров. А Дом Кристан был не только превосходным учителем истории, геологии, археологии и антропологии, но и аббатом монастыря Фильос да Менте де Кристу, Детей Разума Христова, и это положение делало его главным соперником епископа в борьбе за власть над душами жителей Лузитании. В каком-то смысле его статус даже выше епископского: на большинстве миров на одного архиепископа приходилось по аббату, тогда как епископу соответствовал завуч монастырской школы.

Но Дом Кристан, как и все Дети, возводил в принцип предельное почтение к церковной иерархии. Услышав о приглашении епископа, он тут же выключил свой терминал и объявил занятие оконченным, даже не попытавшись выяснить, насколько срочно требуется его помощь. Учащиеся не удивились: они знали, что аббат поступил бы так же, если бы его присутствия потребовал самый ничтожный священник. Естественно, священнослужителям всегда очень льстило уважительное отношение Детей Разума Христова, хотя Дети одновременно давали им понять, что если они будут слишком часто посещать школу в рабочее время, то совершенно развалят преподавательскую работу. В результате священники почти не заглядывали в школы. Путем смирения и почтительности Дети Разума добились почти полной независимости.

Дом Кристан даже мог, пожалуй, угадать, зачем он так срочно понадобился епископу. Доктор Навьо всегда был болтуном и сплетником, и с самого утра по городу ходили слухи о какой-то страшной угрозе, высказанной Говорящим от Имени Мертвых. Дом Кристан с большим трудом терпел все эти вопли и беспочвенный ужас церковных иерархов при малейшем соприкосновении с неверующими или еретиками. Епископ, конечно, в ярости. Это значит: он станет требовать от всех решительных действий, хотя совершенно ясно, что лучшая политика – невмешательство, терпение и сотрудничество. Кроме того, распространился также слух, что этот Голос – тот самый, что Говорил о смерти Сан-Анжело. Если это правда, то, вполне возможно, он не враг Церкви, а друг. Или, по меньшей мере, друг Детям Разума Христова, что, с точки зрения Дома Кристана, одно и то же.

Следуя за молчаливым деканом по коридорам, а затем по церковному саду, Дом Кристан очистил свое сердце и разум от злости и раздражения. Снова и снова он повторял свое монашеское имя: Амай а Тьюдомундо Пара Куэ Деус вос Аме – «Ты Должен Любить Всех, Чтобы Господь Возлюбил Тебя». Он долго выбирал себе имя, когда вместе со своей невестой решил присоединиться к ордену, ибо знал самую серьезную свою слабость: глупость окружающих приводила его в неистовство. Как и все Дети, он сделал своим именем заклинание от сильнейшего из своих грехов. Один из способов духовно обнажить себя перед миром. «Мы не будем одевать себя лицемерием, – учил Сан-Анжело. – Христос оденет нас добродетелью, словно лилии долин, но мы не должны стараться выглядеть добродетельными». Дом Кристан чувствовал, что добродетель его порядком прохудилась, – холодный ветер нетерпения пробирал его до костей. Поэтому он беззвучно повторял свое имя, думая при этом: «Епископ Перегрино – про́клятый Богом дурак, но Амай а Тьюдомундо Пара Куэ Деус вос Аме».

– Брат Амай, – сказал епископ Перегрино; он никогда не использовал почетный титул «Дом Кристан», хотя даже кардиналы обычно проявляли такую любезность, – хорошо, что вы пришли.

Доктор Навьо уже успел занять самое удобное кресло, но Дом Кристан и не думал упрекать его за это. Праздность и себялюбие сделали Навьо толстым, а жир принудил его еще к большей праздности. Страшная болезнь, змея, пожирающая собственный хвост. Дом Кристан благодарил Небо за то, что не страдает ею. Он выбрал себе высокий табурет без спинки. Здесь его тело не сможет расслабиться, а потому разум останется ясным.

Навьо немедленно начал пересказывать свою неприятную беседу с Голосом и подробно объяснил, что́ именно тот угрожал учинить, если бойкот будет продолжаться.

– Инквизитор! Можете себе представить? Этот неверный осмелился угрожать Матери-Церкви!

Ох, каждый раз, когда Мать-Церковь оказывается в опасности, в пастве пробуждается дух крестоносцев. Но попроси их ходить к мессе раз в неделю, как этот дух сворачивается калачиком и засыпает.

Речи Навьо произвели некоторое впечатление – епископ Перегрино рассердился еще больше. Его темно-коричневая от загара кожа начала багроветь. Когда Навьо наконец умолк, Перегрино повернулся к Дому Кристану. Его лицо напоминало маску ярости.

– Ну и что вы на это скажете, брат Амай?

«Если бы я не был вежливым человеком, то сказал бы, что вы повели себя как полный болван, решив противодействовать Голосу, когда закон на его стороне. А сам Голос, кстати, еще не сделал нам ничего плохого. Пока. Потому что теперь вы его спровоцировали, разозлили. Он теперь куда опаснее, чем был бы, если б вы просто проигнорировали его приезд».

Дом Кристан едва заметно улыбнулся и наклонил голову.

– Я думаю, мы должны нанести удар первыми и лишить его возможности вредить.

Эти воинственные слова застали епископа Перегрино врасплох.

– Именно, – отозвался он. – Но я никак не ожидал, что вы тоже это понимаете.

– Фильос столь же искренни в своей вере, как и любой христианин, не прошедший посвящения, – ответил Дом Кристан. – Но поскольку мы не священники, нам приходится пользоваться разумом и логикой – жалкими заменителями авторитета Церкви.

Епископ Перегрино понимал, что монах насмехается, но никогда не мог вывести его на чистую воду, а потому лишь хмыкнул и прищурил глаза:

– Ну что ж, брат Амай, как, по-вашему, нам следует нанести удар?

– Что ж, отец Перегрино, закон выражается предельно ясно. Голос может получить власть над нами, только если мы станем препятствовать исполнению его профессиональных обязанностей. Чтобы лишить его возможности причинить нам даже малейший вред, достаточно начать сотрудничать с ним.

Тут епископ Перегрино взревел и изо всех сил грохнул по столу кулаком.

– Это просто софистика, следовало ожидать от вас такого выверта, Амай!

Дом Кристан вежливо улыбнулся:

– У нас нет выбора. Либо мы отвечаем на все его вопросы, либо он подает петицию, совершенно справедливую, о статусе инквизитора, и вы садитесь на ближайший корабль, идущий в Ватикан, чтобы предстать перед судом по обвинению в религиозных преследованиях. Мы все слишком любим и уважаем вас, епископ Перегрино, чтобы позволить вам лишиться поста.

– О да, я осведомлен о ваших чувствах.

– Говорящие от Имени Мертвых на деле вполне безобидны. Они не имеют организации, не раздают Святого причастия, даже не настаивают на том, что «Королева Улья» и «Гегемон» – священное писание. Единственное их занятие – поиск правды о судьбах умерших. Потом они рассказывают всем, кто желает слушать, историю жизни покойника так, как они сами ее поняли.

– И это, по-вашему, безобидно?

– Как раз наоборот. Сан-Анжело основал наш орден именно потому, что правда – это страшная сила. Но, я полагаю, от Говорящих нам куда меньше вреда, чем, скажем, от протестантов. А если нашу католическую лицензию отзовут на основании религиозных преследований, Конгресс немедленно ввезет сюда эмигрантов других религий. Чтобы как минимум треть населения стала некатолической.

Епископ Перегрино покрутил свое кольцо:

– Но может ли Конгресс позволить себе такой шаг? Размеры колонии были строго ограничены с самого начала. Приток неверных… Мы мгновенно вылетим за предписанные рамки.

– Вы должны знать, что они уже приняли меры на этот случай. Как вы думаете, зачем на орбите оставлены два корабля? Католическая лицензия обеспечивает неограниченную рождаемость. Когда мы превысим квоту, они просто увезут лишних. Насильственная эмиграция. Это все равно будет сделано через одно-два поколения. Так почему не начать сейчас?

– Они не станут.

– Межзвездный Конгресс был создан именно для того, чтобы прекратить волну религиозных войн и погромов, прокатившуюся по всем обитаемым мирам. Так что не стоит шутить с законами о религиозных преследованиях.

– Но это же не лезет ни в какие ворота! Какой-то полубезумный еретик вызвал сюда Голос, и над нами нависла угроза насильственной эмиграции!

– Мой уважаемый отец, светской власти всегда было трудно найти общий язык с духовной. Мы должны быть терпеливы и терпимы. У нас есть на то весьма веская причина – большие батальоны на их стороне.

Навьо хихикнул.

– Пускай у них есть батальоны, мы владеем ключами от рая и ада, – ответил епископ.

– Ну да, и половина Межзвездного Конгресса уже трепещет от страха. Впрочем, возможно, я действительно могу помочь вам несколько смягчить ситуацию. Вместо того чтобы публично отказываться от ваших прежних замечаний… – («от ваших идиотских, разрушительных, бездарных воплей…»), – вам следует только поставить город в известность, что вы поручили Детям Разума Христова нести тяжкое бремя общения с этим неверным и отвечать на его вопросы.

– Вы можете не знать ответов, – вставил Навьо.

– Но мы можем искать их для него, не так ли? Можем избавить жителей Милагре от необходимости говорить с Голосом напрямую. Вместо этого они будут отвечать на вопросы братьев и сестер нашего ордена.

– Иными словами, – сухо сказал епископ Перегрино, – монахи вашего ордена станут прислуживать неверному.

Дом Кристан закрыл глаза и трижды повторил про себя свое имя.

* * *

Ни разу с тех пор, как Эндер покинул Боевую школу, не чувствовал он так сильно, что находится на вражеской территории. Дорожка, поднимающаяся по склону холма от самой прасы, буквально стерта ногами паломников, а здание собора так высоко, что, за исключением нескольких особенно крутых поворотов, его видно на всем пути. По левую руку Эндера на искусственных террасах склона располагалась начальная школа, по правую – Вила-де-Профессорес, названная в честь преподавателей, хотя в основном здесь обитали уборщики, клерки, советники и прочий служивый люд. Все учителя, облаченные в серые одежды Фильос, осторожно и с большим любопытством поглядывали на Эндера.

Вражеская территория началась на вершине холма – ровная, почти плоская зеленая лужайка, безупречный сад, аккуратные гравийные дорожки. «Вот это и есть мир Церкви, – подумал Эндер, – все на своих местах и никаких сорняков». Здесь тоже многие исподволь наблюдали за ним, но их одежды были черными или оранжевыми – священники и деканы, – а во взглядах читалась ненависть – вполне нормальное чувство для людей, чьей власти угрожают. «Что же я украл у вас своим появлением здесь?» – беззвучно спросил у них Эндер. Но знал, что отчасти их ненависть была заслуженной. Он был диким растением, попавшим в ухоженный сад, и, куда бы ни шел, нес с собой беспорядок. Многие прекрасные цветы умрут, если он пустит корни и начнет тянуть жизненные соки из этой земли.

Джейн весело болтала, пытаясь спровоцировать его на спор, но Эндер не попадался на ее приманку. Священники не должны увидеть, как он шевелит губами. Очень многие католики считали имплантацию терминала святотатством, попыткой улучшить тело, которое Господь создал совершенным.

– Скольких священников может содержать эта община, Эндер? – задумчиво спросила Джейн.

Эндеру очень хотелось огрызнуться, ведь она уже наверняка посмотрела в записи и узнала точное количество. Джейн очень нравилось раздражать его в те минуты, когда он не мог ей ответить или даже признать, что с ним вообще разговаривают.

– Трутни, которые даже не размножаются. Они не совокупляются и, согласно теории эволюции, давно должны были вымереть.

Конечно, она знала, что священники выполняют половину административной работы в городе. Эндер составлял свой ответ, словно мог произнести его вслух. Если бы здесь не было священников, правительству, торговцам или гильдиям пришлось бы поднатужиться и принять на себя это бремя. В обществе всегда образуется некая жесткая иерархия, консервативная сила, которая охраняет личность, в этом суть общины, несмотря на происходящие со временем изменения. Если в обществе нет ортодоксов, оно неизбежно рассыпается и исчезает. Сильное влияние ортодоксов раздражает, но они необходимы обществу. Валентина писала об этом в своей книге о Занзибаре. Она сравнивала класс священнослужителей со скелетом…

Желая показать, что она может угадать его возражения, даже когда он молчит, Джейн подкинула ему цитату. Словно в насмешку, она воспользовалась голосом Валентины (конечно, она сохранила записи, чтобы мучить его).

– «Кости твердые, сами по себе они кажутся мертвыми, окаменевшими, однако, именно укрепляясь в скелете, опираясь на него, тело получает возможность осуществлять все движения жизни».

Голос Валентины причинил ему куда больше боли, чем он ожидал, намного больше, чем рассчитывала Джейн. Он замедлил шаги, поняв вдруг, что это отсутствие сестры заставило его так остро ощущать враждебность священников. Он дергал кальвинистского льва за гриву в его собственном логове, ходил босиком по раскаленным углям ислама, в Киото фанатики-синтоисты угрожали ему смертью. Но Валентина всегда была рядом, жила в том же городе, дышала тем же воздухом. Она желала ему удачи, когда он уходил, а когда возвращался после очередного столкновения, вкладывала смысл даже в его ошибки, выкраивала для него кусочек победы даже в поражении. «Я покинул ее всего десять дней назад и теперь наконец почувствовал, как мне ее не хватает».

– Мне кажется, налево, – сказала Джейн. Теперь она, к счастью, говорила собственным голосом. – Монастырь стоит на западном склоне холма. Оттуда можно увидеть Станцию Зенадорес.

Он прошел мимо факульдаде, где ребята с двенадцати лет изучали серьезные науки. А дальше, словно лежа в засаде, прижималось к земле здание монастыря. Разница между собором и монастырем заставила Эндера улыбнуться. Фильос столь решительно отказывались от величия, что это было даже несколько оскорбительно. Неудивительно, что иерархи их терпеть не могут. Даже монастырский сад штурмовал церковные устои – все, кроме огорода, поросло сорняками и нестриженой травой.

Аббата, естественно, зовут Дом Кристан. Если бы аббатом была женщина, ее звали бы Дона Криста. На этой планете одна escola baixa [27]27
  Начальная школа (португ.).


[Закрыть] и один faculdade [28]28
  Колледж (португ.).


[Закрыть], а потому хватало одного завуча. Просто и элегантно – муж хозяйничает в аббатстве, а жена управляет школами. Все дела ордена решает супружеская пара. Эндер еще в самом начале говорил Сан-Анжело, что это верх гордыни, а никакое не смирение – то, что руководителей монастырей и школ зовут «Господин Христианин» и «Госпожа Христианка». Монахи дерзко присваивают себе титул, который принадлежит всем последователям Христа. Сан-Анжело только улыбнулся в ответ, – конечно, он именно это и имел в виду. Он был безгранично дерзок в своем смирении – одна из причин, по которой Эндер любил его.

Дом Кристан вышел из ворот, чтобы встретить гостя, вместо того чтобы дожидаться его в своем escritorio [29]29
  Кабинет, офис (португ.).


[Закрыть], – члены ордена обязаны причинять себе неудобства для пользы тех, кому они служат.

– Голос Эндрю! – воскликнул он.

– Дом Цефейро! – откликнулся Эндер. Цефейро, то есть жнец, – так называли аббата внутри ордена, школьных завучей – Арадорес (пахарями), а монахов-преподавателей – Семеадорес (сеятелями).

Цефейро улыбнулся, заметив, как ловко увернулся Голос от употребления официального титула «Дом Кристан». Он знал, насколько это помогало управлять людьми – требование, чтобы к Детям обращались по их титулам и самодельным именам. Как говорил Сан-Анжело: «Когда они называют вас вашим титулом, то признают, что вы – христиане. А когда они называют вас по имени, то творят молитву». Дом Кристан обнял Эндера за плечи, улыбнулся и сказал:

– Да, я Цефейро. А что такое вы – нашествие сорной травы?

– Пытаюсь стать плевелом.

– Берегитесь тогда, ибо хозяин урожая спалит вас вместе с соломой.

– Я знаю, все мы на волосок от проклятия, но не надейтесь принудить меня к покаянию.

– Покаянием занимаются священники. Мы просвещаем разум. Хорошо, что вы пришли.

– Спасибо, что вы меня пригласили. Я вынужден был пуститься на грубый шантаж, чтобы заставить окружающих вообще разговаривать со мной.

Цефейро, разумеется, понимал, что Голос знает: приглашение пришло только потому, что он вовремя пригрозил инквизицией. Но брат Амай предпочитал создавать дружескую атмосферу.

– Скажите, это правда? Вы действительно знали Сан-Анжело? Вы тот, кто Говорил о его смерти?

Эндер взмахнул рукой в сторону высоких сорняков, вымахавших выше ограды.

– Он был бы доволен беспорядком в вашем саду. Ему нравилось провоцировать кардинала Аквилу. Без сомнения, ваш епископ Перегрино каждый раз морщится от омерзения, когда видит эти заросли.

Дом Кристан подмигнул Эндеру:

– Вы знаете слишком много наших секретов. Если мы поможем найти ответы на ваши вопросы, вы уйдете?

– У вас есть надежда. С тех пор как я стал Голосом, я не жил на одном месте дольше полутора лет, кроме Рейкьявика на Трондхейме.

– Ах, если б вы могли обещать не задерживаться и у нас! Я прошу не для себя, я забочусь о спокойствии тех, кто носит рясу потяжелее.

Эндер дал ему единственный из возможных искренних ответов, который немного успокоит епископа:

– Обещаю, что, если найду место, на котором захочу осесть, сложу с себя обязанности Голоса и стану обычным гражданином.

– Ну, в таком городе, как наш, стать гражданином – значит перейти в католичество.

– Много лет назад Сан-Анжело заставил меня поклясться, что, если я решу принять религию, это будет его вера.

– Почему-то мне не кажется, что у вас есть искренние религиозные убеждения.

– Это потому, что у меня их нет.

Дом Кристан рассмеялся с видом «мне-то лучше знать» и настоял на экскурсии по монастырю и школам. Эндер не возражал, ибо ему самому было интересно, как развились идеи Сан-Анжело за столетия, прошедшие с его смерти. Школы выглядели вполне прилично, уровень обучения оказался высоким. Когда Цефейро наконец привел его в монастырь, в маленькую келью, которую делил со своей женой Арадорой, уже опустились сумерки.

Дона Криста сидела за терминалом и разрабатывала серию грамматических упражнений. Они подождали, пока она не закончит.

Дом Кристан представил ей Говорящего.

– Но ему трудно называть меня Дом Кристан.

– Как и епископу, – ответила его жена. – Мое полное имя Детестай о Пекадо э Фазей о Дирейту. – («Возненавидь зло и делай дела праведные», – перевел Эндер.) – Имя моего мужа прекрасно сокращается: Амай – возлюби. Правда, мило? Но мое? Можете себе представить, как приятель кричит вам через улицу: «Эй, Детестай!» – (Все рассмеялись.) – Любовь и Ненависть – вот кто мы, муж и жена. Как вы станете звать меня, если имя Христианка слишком хорошо для меня?

Эндер всмотрелся в ее лицо. Первые морщины; критически настроенный наблюдатель мог бы сказать, что она стареет. Но в уголках губ жил постоянный затаенный смех, а в глазах было столько жизни, что она казалась молодой, много моложе Эндера.

– Я бы дал вам имя Белеза, «прекрасная», но ваш муж возомнит, что я с вами флиртую.

– Нет, просто станет называть меня Беладонной – от красоты до отравы всего одна маленькая злая шутка. Не так ли, Дом Кристан?

– Мой долг – поддерживать твое смирение.

– А мой – хранить твое целомудрие, – отозвалась она.

После этой реплики Эндер просто не мог не бросить беглый взгляд на две кровати.

– О, еще один, кому любопытен наш целомудренный брак, – заметил Цефейро.