Текст книги "Музей невинности"

Автор книги: Орхан Памук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

39 Признание

Вот и настала сцена признания. Внутреннее чувство подсказывает мне, что в этом разделе моего музея предметы, витрины и фон должны быть прохладного желтого цвета. Через некоторое время после того, как наши друзья отбыли на пляж, а я лег в кровать родителей, огромное солнце, встававшее за Ускюдаром, залило большую спальню огненно-оранжевым светом. Издали эхом донесся гудок пассажирского парохода, проплывавшего по Босфору. «Вставай, —тормошила меня Сибель, – поедем за ними, а то не найдем». По моему молчанию она не только поняла, что я не поеду на пляж (как в моем состоянии вести машину, Сибель даже не подумала), но и почувствовала приближение неотвратимого момента моей тайной болезни, откуда нет возврата. По ее глазам, которые она все время прятала от меня, было видно, что Сибель боится об этом говорить. Но не выдержала. Ведь обычно, когда люди чего-то страшатся, они первыми и заговаривают о своем страхе (некоторые называют такой шаг смелостью).

– Где ты был вчера после обеда? – внезапно спросила она. И тут же пожалела о сказанном. – Если ты думаешь, что тебе станет стыдно, и не хочешь говорить, не надо, – нежно добавила она.

Сибель легла рядом. Как ласковая кошка, она с такой искренней нежностью обняла меня, что я почувствовал ужас от того, что вот-вот причиню ей боль. Но джинн любви уже вылетел из лампы Алааддина; сотрясая мое тело, он заставлял меня понять, что больше не сможет оставаться моей тайной.

– Дорогая, ты помнишь тот вечер ранней весной, когда мы ужинали в ресторане «Фойе»? – осторожно начал я. – Мы проходили мимо одного магазина, в его витрине ты увидела сумку, она тебе понравилась, и мы остановились посмотреть.

Милая моя невеста сразу поняла, что речь идет не о сумке, а о чем-то более важном и, следовательно, опасном, и со страхом посмотрела на меня. Я постарался осторожно рассказать все по порядку. И понял, что горькая история нашей встречи с Фюсун и всего того, что случилось после, будет представлена таким образом, когда желают раскаяться и загладить вину, словно пытаясь снять с себя тяжесть давно совершенных великих грехов. Только в моем случае мне хотелось сброить тяжесть за самое заурядное преступление, почувствовать самому и дать понять Сибель, что прошлое далеко позади. Я, конечно, утаил от нее физические подробности, доставлявшие такую радость и составлявшие главную, неотъемлемую часть моей истории, без чего ее совершенно невозможно понять, и пытался свести ее к обычной предсвадебной интрижке турецкого мужчины. Сибель заплакала, и я тут же передумал быть с ней честным, пожалев, что вообще заговорил об этом.

– А ты мерзавец, оказывается, – всхлипнула она. И швырнула в меня старую мамину сумку, полную вышедших из употребления монет, и вслед одну из старых черно-белых летних туфель отца. Но не попала. Монеты разлетелись в стороны, как осколки. Из глаз Сибель лились слезы.

– Я давно прекратил эти отношения, – произнес я. – Но случившееся повлияло на меня... Ни та девушка, ни какая-либо другая...

– Это не та ли девушка, которая на помолвке сидела с нами за столом? – перебила Сибель, не осмеливаясь произнести имя.

– Да.

– Отвратительная, вульгарная продавщица! Ты продолжаешь с ней встречаться?

– Конечно нет... Я бросил ее после помолвки. Она тоже куда-то пропала. Кажется, вышла за кого-то замуж. (Потом я удивлялся, откуда мне пришло это в голову.) Именно потому я так странно вел себя на помолвке, но теперь все в прошлом.

Сибель плакала, потом вытирала слезы, успокаивалась и снова задавала вопросы.

– Но ты не можешь ее забыть? – в какой-то момент метко и точно озвучила истину моя умная невеста.

Только бессердечный человек смог бы ответить на этот вопрос «да».

– Нет, – через силу выдавил я. —Ты неправильно поняла. Меня выбила из колеи тяжесть произошедшего. Я причинил вред девушке, обманул тебя, тем самым запятнав наши отношения. Именно это не дает мне покоя.

Мы оба не верили моим словам.

– Где ты был после обеда?

Очень хотелось бы рассказать тому, кто понял бы меня, как я рассматриваю и целую предметы, напоминающие Фюсун, как вожу ими по коже и плачу, думая о ней. Кому-то другому, но не Сибель. А еще меня не покидало чувство, что, если Сибель бросит меня, я сойду с ума. Мне, конечно, следовало бы сказать ей: «Давай немедленно поженимся». Ведь множество крепких семей, на которых держится наше общество, созданы для забвения безумной и несчастной любви.

– Я ходил в ту квартиру... Мне хотелось до свадьбы увидеть свои детские игрушки. У меня, например, был космический пистолет... До сих пор стреляет... Так, странная ностальгия...

– Тебе вообще не следует ходить туда! – разъярилась Сибель. – И часто вы там с ней встречались?

Не дождавшись моего ответа, она опять заплакала. Я обнял ее и начал гладить по голове. От этого слезы у Сибель полились еще сильнее. Моя преданность и привязанность к ней были сильнее, чем любовь. Сибель долго плакала, а потом уснула в моих объятиях. Затем сон сморил и меня.

Когда я проснулся, было около полудня. Сибель давно встала, умылась, сделала макияж и даже приготовила мне завтрак.

– Если можешь, сходи, купи свежего хлеба! – как ни в чем ни бывало сказала она. – Но если нет желания или не в состоянии, я поджарю старый.

– Нет, схожу, – сказал я.

Мы позавтракали в гостиной, похожей после вечеринки на поле боя, за обеденным столом, за которым родители обедали друг напротив друга тридцать шесть лет. Я решил поместить в своем музее такой хлеб, какой купил в то утро в бакалее напротив нашего дома. Его по утрам уже полстолетия едят миллионы жителей Стамбула, разве что вес немного отличается. Вся наша жизнь является повторением, только обычно мы напрочь забываем о пережитом, и мне хочется, чтобы хлеб напоминал посетителям моего музея об этом.

Сибель же была настроена решительно, что удивляет меня по сей день.

– То, что ты принял за любовь, простое увлечение, – рассудила она. – Скоро все пройдет. Я тебе помогу. Спасу из глупой истории.

Она сильно напудрила кожу под глазами, чтобы скрыть припухлости от слез. Несмотря на обиду и боль, Сибель тактично избегала слов, которые могли бы задеть меня. Я чувствовал ее нежность, и это еще более располагало меня к ней. Понимая, что решимость моей невесты—единственная соломинка спасения, я решил покорно подчиняться всему, что она скажет. Мы позавтракали свежим хлебом, брынзой, оливками и клубничным вареньем и тут же договорились, что мне нужно уехать из Нишанташи и долго не бывать в этом районе. На красные и оранжевые улицы был наложен строжайший запрет...

Родители Сибель вернулись в Анкару, где проводили каждую зиму, и поэтому их дача около Анатолийской крепости пустовала. Сибель сказала, что родители не будут против, если мы поживем там, поскольку мы уже помолвлены. Мне следовало немедленно переехать туда к ней и бросить привычки, постоянно возвращавшие меня к навязчивой идее. Помню, как с грустью и надеждой на выздоровление собирал чемоданы, словно мечтательная девушка, которую родители отправляют в Европу лечиться от несчастной любви. Вдруг Сибель протянула мне зимние носки, и я с болью подумал, что лечение мое продлится очень долго.

40 Утехи загородной жизни

Удовольствия загородной жизни, которые я тут же освоил, страстно надеясь начать новую жизнь, принесли мне утешение и в первые дни убедили меня, что лечение идет быстро. Мы часто возвращались домой поздно вечером, иногда – пьяными, из гостей или ресторана, но утром, когда сквозь ставни нашей комнаты начинал сочиться и играть на потолке странный свет, отражавшийся от волн Босфора, я вставал с постели, толкнув, открывал ставни и всегда изумлялся красоте вида, вихрем врывавшегося в комнату. Я восхищался так, будто с волнением заново открывал для себя прелесть жизни, о которой, мне казалось, давно забыл. Сибель догадывалась, что я ощущаю. В шелковой рубашке, она медленно подходила ко мне, тихонько ступая босыми ногами по скрипучим деревянным половицам, и мы вместе с надеждой любовались красотой Босфора. Мимо, покачиваясь на волнах, проплывала рыбачья лодка, дома виднелись в дымке на противоположном берегу, и, рассекая воды в волшебном безмолвии утра, кренясь от течения, в город держал курс первый пассажирский пароход.

Сибель, как и я, воспринимала радости жизни за городом с преувеличенным восторгом. Ей казалось, что от этого лекарства болезнь моя пройдет. Мы часто ужинали вдвоем, на веранде у Босфора, и когда прямо перед нами скользил пароход «Странствующий дервиш», ходивший от пристани «Анатолийская крепость», нам представлялось, что это ползет наш дом. Усатый капитан в фуражке держался за штурвал и кричал нам: «Приятного аппетита!» – ему была видна и хрустящая ставрида, и кабачковый салат, и тушеные баклажаны, и брынза, и дыня, и ракы у нас на столе. Сибель воспринимала это как очередной приятный момент, который поможет мне излечиться.

Едва проснувшись, мы с моей невестой бежали нырять в прохладные воды Босфора, потом отправлялись в кофейню на пристань пить чай с симитами[11]11
  Симит – бублик с кунжутной обсыпкой.


[Закрыть] и читать газеты, затем возились с перцем и помидорами в саду, а ближе к полудню ходили покупать у только что вернувшихся из моря рыбаков свежую рыбу. Жаркими сентябрьскими ночами, когда на деревьях не двигался ни один листик, а мотылки слетались к фонарям, мы в темноте с шумом ныряли в светившееся таинственным светом море. По ночам, когда милая моя невеста прижималась ко мне великолепно пахнущим телом и нежно обнимала меня, я понимал: она верит, что все это мне поможет. Но в глубине своего сердца по-прежнему ощущал ту же боль и так же не хотел прикасаться к Сибель. «Мы еще не женаты, дорогая», «Я сегодня много выпил», – пытался отшутиться я. Она воспринимала мои отговорки со смиренной кротостью.

Иногда, когда я, напившись, дремал в одиночестве, развалившись в шезлонге на терассе, или жадно грыз вареную кукурузу, купленную у торговцев с лодок, или когда утром, садясь в машину, перед поездкой на работу целовал Сибель, как молодой счастливый муж, ее глаза выдавали зреющую ненависть и презрение. Конечно, причиной было то, что я не мог заставить себя прикоснуться к ней. Но страшнее другое: как явно думала Сибель, ее сверхъестественные усилия «вылечить» меня, стоившие огромной воли и любви, ни к чему не ведут, или, что еще хуже, даже если ей и удастся исполнить свою миссию, я не расстанусь и с Фюсун. В те минуты, когды бывало особенно тяжело, мне самому хотелось верить в последний вариант развития событий, и представлялось, что однажды я получу известие от Фюсун и мы сразу, как в прежние счастливые дни, начнем встречаться в «Доме милосердия», а я, избавившись от любовных страданий, женюсь на Сибель и буду наслаждаться с нею всеми радостями счастливой семейной жизни.

Но в воплощение мечты верилось, лишь если я напивался или рано утром на рассвете, когда все вокруг дышало надеждой. Большую часть времени я думал о ней, и теперь любовную боль усиливало не отсутствие Фюсун, а то, что конца страданиям было не видно.

41 Плавание на спине

В те грустные сентябрьские дни, полные мрачной красоты, я открыл для себя нечто важное, что позволяло терпеть боль: меня ненадолго успокаивало плавание на спине. Одолевая силу течения и волн, я, задержав дыхание на несколько минут, погружал голову в воду, слегка поворачиваясь, открывал глаза и видел отраженное морское дно. Сгущавшаяся темнота Босфора все время меняла цвет, и это рождало во мне странное ощущение – ощущение безграничности, которое было совершенно иной природы, нежели моя боль.

У берега внезапно становилось глубоко, и поэтому иногда я мог рассмотреть дно, иногда—нет, но этот яркий мир был цельным, огромным, таинственным, созерцание его одаривало радостью и смирением, что я—маленькая частица чего-то великого и единого. Иногда я видел на дне ржавые консервные банки, крышки от бутылок, черные полураскрывшиеся мидии и даже призрачные останки кораблей, затонувших в стародавние времена, и вспоминал, как безгранична история и бесконечно время и насколько ничтожен я сам. В такие мгновения мой рассудок подсказывал, сколько в испытываемом мной страдании самолюбования и даже эгоизма, но утешал, что эта слабость делает чувство, которое я называл любовью, глубже, и мне становилось лучше. Важна была не моя боль, а то, что я—часть бескрайнего, загадочного мира, преисполненного жизнью. Я чувствовал, что джиннам душевного равновесия и счастья, обитавшим в моей душе, нравятся воды Босфора, заливавшие мне рот, нос и уши. Когда я плыл, опьяненный морем, сажень за саженью, боль в груди почти проходила и меня охватывала глубокая нежность к Фюсун, помогавшая понять, что терзают меня злость и обида.

В это время Сибель, видя с берега, что я вот-вот угожу под русский нефтяной танкер, тревожно гудевший мне, или под один из пассажирских пароходов, махала и кричала изо всех сил, но обычно я ничего не слышал. Сибель даже хотела запретить мне плавать, так как я опасно близко подплывал к городским пароходам, множество которых курсировало по Босфору, к иностранным грузовым судам, к баржам с углем, к стамбульским грузовым катерам, подвозившим ресторанам на Босфоре пиво и лимонад «Мельтем», и к моторным лодкам, будто бросал им вызов, но, зная, что это помогает мне избавиться от боли, настаивать не могла. Она лишь предложила, чтобы я иногда ездил в одиночестве на безопасные пляжи, например в Шиле, на берег Черного моря, а в другие дни, тихие и безветренные, мы отправлялись в пустынную бухту за Бейкозом, где я, не поднимая головы из воды, плавал до бесконечности – туда, куда меня уносили мои мысли. А потом, выбравшись на берег и закрыв глаза, растягивался на солнце и с оптимизмом думал, что все мной переживаемое случается с каждым серьезным и порядочным мужчиной, кто страстно влюблен.

Единственная странность заключалась в том, что проходившее время никак не успокаивало мою боль, как бывало у других. Тихими лунными ночами (издалека слышался приятный всплеск проплывавшей вдалеке баржи) Сибель говорила мне, что «боль постепенно пройдет», пытаясь как-то меня утешить, но лучше не становилось, и это путало нас обоих. Однако, полагаясь на Сибель, я казался себе слабым и зависимым от спасительной нежности, будь то нежность матери или подруги, и поэтому ее попытки не давали результатов, а я продолжал плавать на спине, упорно веря, что смогу сам победить боль. Иногда надеялся, что, если стану считать происходящее со мной фантазиями, созданными моей больной головой, или следствием некоего моего духовного изъяна, то избавлюсь от страданий. И сознавал, что обманываю себя.

В сентябре я три раза ездил в «Дом милосердия» и, лежа в кровати среди предметов, которых касалась она, пытался утешить себя. Я не мог ее забыть.

42 Осенняя тоска

После урагана, принесенного в начале октября северо-восточным ветром, воды Босфора сразу остыли. Купаться стало холодно, и вскоре уныние мое настолько усилилось, что скрывать его было невозможно. Теперь темнело рано, осенние листья, вскоре засьшавшие сад и пристань перед внезапно опустевшим домом, забытые у берега лодки, велосипеды, брошенные на произвол судьбы посреди мгновенно, после первого дождливого дня, обезлюдевших улиц, навевали нам обоим мрачную осеннюю тоску, которую мы пытались не замечать. Я со страхом чувствовал, что Сибель больше не удается избавлять меня от бездействия, неудержимой горечи и ежедневных обильных возлияний.

В конце октября она окончательно устала от ржавой воды, капавшей в старую раковину, от запущенной, продуваемой холодными сквозняками кухни, от дырок и трещин в доме, куда задувал северный ветер. В доме было очень холодно, но мы хотя и осуждали безответственных невежд, которые пользовались электрическими печками в старинных деревянных домах, подвергая опасности исторические сооружения, сами, каждую ночь, едва замерзнув, втыкали вилку в смертельно опасную розетку. Наши веселые друзья, жаркими сентябрьскими вечерами любившие засиживаться у нас, и, напившись, по ночам с хохотом в темноте нырявшие в Босфор, теперь приезжать перестали, и мы оба чувствовали, что в городе идет полным ходом веселая светская жизнь, которую мы упускаем.

В саду у нас завелся маленький друг – пугливая ящерка, она всегда пряталась во время дождя. Я сохранил для своего музея фотографии влажных, растрескавшихся садовых камней и улиток на них—воспоминания о той осенней тоске.

Внезапно пришло острое понимание того, что, нельзя оставаться с Сибель на даче зимой, если физически не доказать ей, сколь далек от меня образ Фюсун. Эта осознанная необходимость делала нашу совместную жизнь в спальне с высоким потолком, которую мы, едва настали холода, пытались согреть электрическими печками, еще более безжизненной и безнадежной. Все меньше становилось ночей, когда мы спали, нежно обнявшись.

В начале ноября в городе включили отопление. Мы начали бывать на приемах, на открытиях новых и обновившихся старых ночных клубов. Под разными предлогами появлялись теперь в Бейоглу – нам хотелось оказаться среди веселых людей, собиравшихся у входов в кинотеатры, – и даже заезжали в Нишанташи, на улицы, запретные для меня.

Однажды вечером мы решили зайти в ресторан «Фойе». Пропустив натощак по запотевшему стаканчику холодной ракы, разговорились с официантами, с метродотелями Хайдаром и Сади; как всегда, посетовали кому-то, сколько развелось вокруг националистов и марксистов, стреляющих на улицах, подклады-вающих бомбы и ведущих страну к гибели. Пожилые официанты были осмотрительнее нас и не спешили выражать свои эмоции в беседах на политические темы. К нам никто не подходил, хотя мы здоровались и улыбались всем знакомым, заглядывавшим в ресторан, и поэтому Сибель насмешливо спросила, отчего у меня опять испортилось настроение. На это я ответил, что расстроен, поскольку Тургай-бей сговорился с братом, они взяли к себе Кенана, которого я так и не решился выгнать, и собираются организовать новую фирму, а меня не зовут под предлогом моей якобы загруженности и работы над крупным тендером по поставке постельного белья.

– Кенан – это тот самый, кто отменно танцевал на помолвке? – уточнила Сибель. Конечно, она имела в виду «танцевал с Фюсун», но выразилась именно так, чтобы не употреблять ее имя. Подробности помолвки до сих пор причиняли боль нам двоим, и поэтому мы некоторое время молчали, подбирая новую тему для разговора. Между тем, когда моя «болезнь» обнаружилась впервые, Сибель, проявлявшей даже в самые трудные минуты необыкновенную жизненную силу, с легкостью удавалось находить предметы для разговора.

– И сейчас этот Кенан станет директором новой, процветающей фирмы, – насмешливо добавила она. Никогда прежде Сибель не позволяла себе насмешек. С грустью глядя на слишком сильный макияж и дрожащие руки моей невесты, я подумал, что она из состоятельной, учившейся во Франции, счастливой и благополучной девушки превращается в заурядную турецкую домохозяйку, несчастную и язвительную, которая от проблем с богатым мужем постепенно привьпсает к выпивке.

Неужели она догадалась о моей ревности к Кенану и поэтому решила меня уколоть? Еще месяц назад такое подозрение не пришло бы мне в голову.

– Это братец всякие фокусы выдумывает, лишь бы заработать на пару грошей больше, – парировал я. – Забудь.

– Ты сам знаешь, что речь не о нескольких грошах, а о большой прибыли. Ты не должен сквозь пальцы смотреть на то, что ущемляют твои права и лишают тебя участия по праву и законной доли. Ты должен проявить волю и ответить им.

– Мне нет до этого никакого дела.

– Ты мне такой не нравишься, – Сибель раздражалась. —Тебе ничто не интересует, ты прячешься от жизни, тебе, судя по всему, нравится быть слабым. А нужно быть сильным.

– Давай еще выпьем? – улыбнулся я, поднимая стакан.

Мы заказали еще по порции ракы и, ожидая официанта, молчали. Когда Сибель сердилась, у нее между бровей появлялась морщинка, похожая на вопросительный знак, и теперь эта морщинка обнаружилась вновь.

– Позвони Нурджихан, – предложил я. – Может, они с Мехмедом придут?

– Я недавно пыталась, но тут телефон не работает; говорят, сломался, – сердито ответила Сибель.

– Ну, тогда расскажи, что ты делала сегодня в городе, что купила? – продолжал я. – Или о чем-нибудь веселом!..

Но Сибель совершенно не хотелось ни веселить меня, ни демонстрировать покупки.

– Теперь я уверена, ты не можешь до сих пор так сильно любить ее, – произнесла она внезапно после непродолжительной паузы. – Беда не в том, что ты любишь другую женщину, беда в том. что меня ты не любишь.

– А почему я тогда так привязан к тебе? – нежно спросил я Сибель, взяв ее за руку. – Почему мне не хочется проводить без тебя ни дня?

Мы не впервые говорили друг другу такие слова. Но на этот раз в ее глазах сиял странный свет, и я испугался, что сейчас она скажет: «Потому что тебе хорошо известно, что ты умрешь от боли, если останешься один!» Но Сибель, слава Аллаху, еще не замечала, что мое положение столь плачевно.

– Ты тянешься ко мне, потому что хочешь верить, что с тобой случилось несчастье.

– А зачем мне несчастье?

– Тебе нравится выглядеть уставшим от жизни. Но тебе, дорогой мой, пора взяться за ум.

Я сказал ей, что мечтаю, чтобы эти черные дни миновали и чтобы у нас родилось двое сыновей, а еще три дочери, похожие на нее. Что у нас будет большая, счастливая и дружная семья, мы будем жить счастливо и долгие годы радоваться жизни. Что когда я вижу ее прекрасное лицо, смотрю в ее умные глаза, слышу, как она что-то готовит на кухне, чувствую безграничную радость. «Не плачь, пожалуйста»,– попросил я.

– Чувствует мое сердце, этого никогда не будет. – Слезы из глаз Сибель потекли быстрее. Она высвободила свою руку, вытащила платок, вытерла слезы, высморкалась, вытащила пудреницу и обильно попудрилась.

– Почему ты больше не веришь в меня?—спросил я.

– Наверное, потому, что я больше не верю в себя, – ответила Сибель. – Иногда я думаю, что стала некрасивой.

Я снова крепко сжал ее руку и уже собирался сказать ей: «Нет, не правда! Красивая!», как вдруг раздался голос Тайфуна: «О-о! А вот и налги влюбленные голубки! Все только о вас и говорят. Что это у вас стряслось?»

– Интересно, что же про нас сплетничают? Летом Тайфун с женой часто бывали у нас на даче.

Но сейчас, когда он увидел, что Сибель плачет, помрачнел. Ему захотелось поскорее отойти от нас, однако Сибель, заметив это, остановила его.

– У одного нашего близкого друга погибла в автокатастрофе дочь, – объяснила она.

– Так о чем же все-таки трезвонят? – насмешливо повторил я.

Тайфун искал повод сбежать и озирался по сторонам. Наконец он увидел какого-то знакомого и нарочито громко окликнул его. Прежде чем уйти, он сказал:

– Вы так влюблены и не женитесь. Наверное, как европейцы, боитесь, что семейная жизнь убьет вашу любовь. Вам надо пожениться, чтобы все вокруг перестали завидовать. А некоторые говорят даже, что жизнь на даче вам счастья не принесет. Ну, пока, ребята! Счастливо оставаться.

Едва он ушел, мы заказали еще ракы у молодого симпатичного официанта. Сибель все лето удавалось скрывать под различными предлогами мои приступы тоски, привлекавшие внимание наших друзей. Однако множество сплетен и насмешек породил один только факт, что мы начали жить вместе до свадьбы, а язвительные и двусмысленные шутки Сибель в мой адрес запомнились многим, как и моя новая привычка подолгу плавать на спине. Очевидно, все это стало теперь в обществе предметом обсуждения.

– Позовем на ужин Мехмеда с Нурджихан или одни поедим?

– Позвони им с улицы, разыщи их. У тебя есть жетон? Мне хочется еще побыть здесь, – в голосе Сибель звучала неясная тревога.

Я поместил в свой музей стамбульский телефонный жетон с зазубренными краями, какой можно было купить тогда в любой табачной лавке, потому что мне не хочется, чтобы счастливые свидетели новой жизни презирали Стамбул 1975 года, в котором плохо текла вода (поэтому в богатые кварталы воду привозили на грузовике) и не работали телефоны. Я не помню, чтобы в те годы мне хотя бы раз удалось позвонить с улицы. Такое удавалось только героям турецких фильмов, и то в картинах, навеянных европейским кино. Зато позвонить можно было из любого магазина, бакалеи, кофейни или табачной лавки, где предприимчивые хозяева устанавливали специальные автоматичские копилки для жетонов. Все эти подробности объясняют, почему я обошел несколько магазинов в Нишанташи. В одном киоске «Спорт-Лото» оказался свободный телефон. У Нурджихан номер был занят, второй раз продавец мне позвонить не разрешил; через некоторое время, из какого-то цветочного магазина, я наконец дозвонился до Мехмеда. Он сказал, что Нурджихан у него дома и через полчаса они придут в «Фойе».

Переходя из магазина в магазин в поисках телефона, я добрался до площади Нишанташи. И сказал себе, что неплохо бы проверить квартиру в «Доме милосердия», раз уж я оказался поблизости. Ключ был у меня с собой.

Придя туда, я снял рубашку и пиджак, умылся, как врач перед операцией, а затем осторожно присел на край кровати, на которой мы с Фюсун занимались любовью сорок два раза, и полтора счастливых часа гладил и касался предметов, полных воспоминаний о нас.

Когда я вернулся в шумный, веселый «Фойе», выяснилось, что, кроме Мехмеда с Нурджихан, пришел еще и Заим. Помню, увидев друзей за столом, забитым бутылками, пепельницами, грязными тарелками и стаканами, я представил, как буду скоро счастлив.

– Извините, задержался, но знали бы вы, что со мной приключилось! – я улыбнулся, приготовившись измыслить какую-нибудь ложь.

– Ничего, – весело махнул рукой Заим. – Садись. Забудь обо всем. Веселись с нами!

– Да я и так веселый.

По взгляду Сибель не приходилось сомневаться, что моя изрядно выпившая невеста догадалась, куда я надолго исчез, и поняла, что болезнь моя не пройдет никогда. Рассердившаяся и оскорбленная, Сибель была так пьяна, что устроить сцену не могла. А протрезвев, она не стала бы доводить до скандала потому, что любила меня или побоялась бы потерять. Ведь расторжение помолвки равнозначно для нее сокрушительному поражению. По этой или какой-либо другой причине мне полагалось испытывать привязанность к ней, что, вероятно, подарило бы Сибель новую надежду, и она опять начала бы с оптимизмом верить в мое счастливое излечение. Но тем вечером я почувствовал, что крах наших надежд уже близок.

Мы танцевали с Нурджихан.

– Ты так обидел Сибель! – упрекнула она меня. – Не оставляй ее больше одну нигде. Она очень тебя любит. И очень обижается.

– Любовных роз без шипов не бывает. Без шипов не так сладок аромат. Вы с Мехмедом когда женитесь?

– Мехмед хочет прямо сейчас, – взгляд Нурджихан смягчился. – Но я хочу устроить помолвку, а потом, как вы, до свадьбы насладиться свободой.

– Не стоит нам так подражать...

– Мы о чем-то не знаем? – Нурджихан улыбнулась, пытаясь за шуткой скрыть любопытство.

Но ее слова не встревожили меня. Навязчивая идея под влиянием постоянной боли и ракы то становилась отчетливей, то таяла, как мираж. Помню, уже глубокой ночью, танцуя со своей невестой, я, точно школьник, взял с нее клятву, что она никогда меня не бросит, а Сибель, расчувствовавшись, уверяла меня в вечной любви. К нам за стол подсаживались многие знакомые, звали с собой в другое место: кто-то предлагал отправиться на Босфор, попить чаю в машинах; другие ехали в Касым-паша есть хаш; третьи советовали отправиться слушать фасыл[12]12
  Фасыл – разновидность традиционной османской музыки.


[Закрыть]. В какой-то момент Нурджихан обняла Мехмеда, и они стали забавно качаться на одном месте, подражая нашему с Сибель романтическому танцу, чем насмешили всех вокруг. С первыми проблесками рассвета я решил, что пора возвращаться домой. И собрался сесть за руль, несмотря на горячие возражения всех друзей, выходивших с нами из «Фойе». Сибель принялась кричать, что я еле стою на ногах, и тогда мы решили переехать в азиатскую часть на пароме. Когда на восходе солнца паром причаливал к Ускюдару, мы оба спали в машине. Нас разбудил юнга, с тревогой колотивший в стекло автомобиля, так как мы перегородили выезд грузовикам с продуктами и автобусам. Качаясь, мы брели по дороге вдоль Босфора под платанами, ронявшими красные листья. В целости и сохранности добравшись до летнего дома, как всегда после бурных ночей, мы заснули, крепко обняв друг друга.