Текст книги "Мои странные мысли"

Автор книги: Орхан Памук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Сулейман. Вначале я подумал, что Мевлют искусно сдерживает чувства. Но потом я понял – нет, он даже не узнал Самиху, прекрасную девушку, которой писал так много писем.

Мохини. Мевлют и Райиха попросили меня побыть в роли распорядителя на церемонии поднесения подарков. Каждый раз, когда я брал микрофон и объявлял новый подарок – «Почтенный господин Вурал, бизнесмен и строительный магнат из Ризы, щедрый благодетель и строитель мечети Дуттепе, дарит жениху швейцарские часы, сделанные в Китае!», – раздавалась слабая волна аплодисментов, сопровождавшаяся перешептыванием и смешками, и скряги, которые думали, что смогут уйти, отделавшись маленьким подношением, не желая опозориться перед всеми, быстро доставали банкноту покрупнее.

Сулейман. Я не поверил собственным глазам, когда увидел в толпе Ферхата. Пять лет назад этот подонок со своей бандой приспешников Москвы собирался напасть на моего брата и его друзей из-за угла! Если бы мы знали, что Мевлют пригласит его на свадьбу, выдумав какие-то оправдания, дескать «Он друг, он теперь исправился!», то уж, будьте уверены, мы бы не стали утруждаться доставлять письма Мевлюта, устраивать его женитьбу и даже устраивать эту свадьбу…

Но «товарищ» Ферхат выглядел довольно уныло. Теперь он больше не смотрел свысока, с умным видом, вертя свои четки, как ключи на цепочке, и не вел себя как коммунистический бандит, по которому тюрьма плачет. После переворота, случившегося два года назад, большинство его товарищей гнили в тюрьме или стали калеками после пыток. Самые умные сбежали в Европу, чтобы избежать мучений. С тех пор наш «товарищ» Ферхат не говорил ни на каком языке, кроме курдского, перестал заниматься политикой и вел себя тихо, поняв, что не сможет смыться отсюда со всей этой правозащитной толпой. Как говорит мой брат, умный коммунист забудет об идеологии, как только женится и начнет зарабатывать деньги; а глупый коммунист, вроде Ферхата, неспособный нормально жить из-за своих нелепых идей, будет искать таких бедняков, как Мевлют, чтобы «советовать» им.

Я-то лично думаю вот о чем: есть такие типы, которых нормальные ребята, вроде наших, не одобряют. Например, влюбляется богач в красивую девушку и приходит в дом ее семьи просить руки, но, когда он входит и видит, что у нее есть сестра красивее и моложе, он тут же поворачивается к ее отцу и говорит ему, что на самом деле хочет не ту девушку, за которой пришел, а младшую! Хотя младшая еще играет в классики в углу. Подобный человек – настоящий подонок; но, по крайней мере, можно понять, откуда он такой. Но как вообще объяснить поступки таких, как Мевлют, который годами пишет девушке слезливые любовные письма, а потом ничего не говорит, когда видит, что бежал в ночной тьме не с красавицей, в которую влюблен, а с ее сестрой?

Чистая, детская радость Райихи умножала счастье Мевлюта. Она выглядела по-настоящему счастливой, когда гости прикалывали к ее платью банкноты, и не показывала того притворного изумления, которое Мевлюту доводилось видеть на других свадьбах. Мохини пытался смешить толпу комментариями к подаркам, отмечая количество денег, золота или украшений, подносимых гостями («Пятьдесят американских долларов от самого молодого из всех торгующих йогуртом дедушек!»), и, как на любой свадьбе, гости аплодировали даже самым неудачным шуткам.

Пока все вокруг были заняты своим делом, Мевлют незаметно рассматривал Райиху. Ее ладони, руки, уши, лицо казались ему прекрасными. Единственным недостатком в ней было то, что Райиха выглядела усталой, но, несмотря на усталость, она продолжала излучать дружелюбие, которое так шло ей. Она не нашла, кому бы отдать свою сумку, набитую подарками, конвертами и пакетами, и просто повесила ее на свой стул. Ее нежные маленькие руки лежали на коленях. Мевлют помнил, как он держал ее за руку, когда они бежали по горам, и помнил тот миг, когда он впервые внимательно ее рассмотрел на вокзале в Акшехире. День, когда они сбежали, уже казался далеким прошлым. За прошедшие три месяца они так много занимались любовью, так много времени проводили вместе, так сблизились, что Мевлют с удивлением понял, что никого он не знает лучше, чем Райиху, и теперь все мужчины, которые изощрялись в танце перед незамужними девушками, казались ему детьми, ничего не знавшими о жизни. Мевлюту казалось, что он знает Райиху много лет, и он начинал понемногу верить, что его письма предназначались именно ей.

4. Плов с нутом
Еда вкуснее, если в ней немного грязи

Вернувшись домой, Мевлют и Райиха обнаружили, что многие из конвертов, которые гости так картинно дарили им, были пустыми, но это их не удивило. Не доверяя ни банкам, ни банкирам, Мевлют на бóльшую часть полученных денег купил Райихе несколько золотых браслетов. Он также купил в Долап-Дере подержанный черно-белый телевизор, чтобы Райиха не скучала, дожидаясь его дома по вечерам. Иногда они смотрели телевизор вместе, держась за руки. По субботам Мевлют начал приходить домой раньше, и субботними вечерами всегда шел сериал «Маленький домик в прериях», а по воскресеньям – «Даллас».

В начале октября Хызыр вернулся из деревни и забрал свою тележку, поэтому Мевлют некоторое время был без работы. Ферхат после свадьбы притих. Даже если им случалось столкнуться в кофейне на Тарлабаши, прежних разговоров о будущем, в котором они оба разбогатеют и откроют совместный магазин, между ними больше не было. Мевлют ходил по ресторанам Бейоглу, где он работал раньше, разговаривал с метрдотелями и директорами, которые коротали послеполуденные часы, заполняя конторские книги, читая газеты или делая ставки на футбол, но никто не мог предложить ему работу с достойной зарплатой.

В городе открылось несколько новых дорогих ресторанов, но в этих местах искали людей с «гостиничным образованием», которые говорили по-английски достаточно, чтобы отличать «yes» от «no», а не таких деревенщин, как Мевлют. В начале ноября он устроился в один ресторанчик, но уже через пару недель уволился. Какой-то умник в галстуке разорался, что его томатная паста не была достаточно острой, Мевлют резко ответил ему, а потом в досаде снял и отбросил собственный передник. Правда, этот поступок не был импульсивным жестом грустной и усталой души: шли счастливейшие дни его жизни. Вскоре ему предстояло стать отцом, и он собирался потратить все подаренные на свадьбу украшения на новое дело, которое должно было обеспечить будущее его сыну, – на торговлю пловом с нутом.

Один официант познакомил Мевлюта с торговцем из Муша, который много лет продавал на улице плов с нутом, но недавно перенес удар. Заболевший торговец хотел продать свою тележку и свое место у причала автомобильного парома в Кабаташе. Мевлют знал по опыту, что большинство уличных торговцев, собиравшихся продать дело, преувеличивают свои права на конкретное место. Если кому-то из них и удавалось подкупить и задобрить ближайшего городового, выпросив разрешение ставить свою тележку на несколько дней, подобный счастливчик, как правило, забывал, что этот угол не является его законной собственностью, а принадлежит народу и государству. Но несмотря на это, после многих лет работы на улице с шестом на спине Мевлют питал большие надежды и начал наслаждаться мечтами о собственном месте в Стамбуле, совсем как у какого-нибудь настоящего владельца магазина. Он знал, что его немного обманывают, но не стал слишком торговаться с полупарализованным стариком. Чтобы завершить сделку, Мевлют и Райиха пару раз ходили к торговцу и его заике-сыну в квартал гедже-конду за Ортакёем, где те снимали лачугу, которую делили с тараканами, мышами и свистящими на огне кастрюлями. После этого Мевлют пришел еще один раз, чтобы забрать тележку и откатить ее к своему дому. Он купил по мешку риса и нута у оптовика в Сиркеджи и поставил мешки дома между кухней и телевизором.

Райиха. Перед тем как ночью лечь спать, я хорошенько замачиваю нут и ставлю будильник на три утра, чтобы встать и проверить, достаточно ли он размяк, а затем поставить его в котле на слабый огонь. После того как я ставлю котел на плиту, мы с Мевлютом обнимаемся и возвращаемся спать под убаюкивающее побулькиванье кипящего котла. Утром я обжариваю рис в небольшом количестве масла, в точности как нас учил человек из Муша, и оставляю его ненадолго томиться на медленном огне. Пока Мевлют ходит за покупками, я варю и затем обжариваю курицу. Затем чищу куриное мясо от кожи и костей, добавляю на свой вкус тимьяна и перца и, может быть, одну или две дольки чеснока, разделяю оставшееся мясо на четыре части и раскладываю рядом с рисом.

Мевлют возвращался домой с утреннего похода за покупками с большой сеткой томатов, вдыхал восхитительный аромат стряпни Райихи и гладил руки жены, ее спину, ее растущий живот. Курица Райихи нравилась всем покупателям Мевлюта – конторским служащим, которые ходили на работу в банках и офисах Фындыклы в строгих костюмах, шумным студентам из близлежащих школ и университетов, рабочим с ближних строек, водителям и пассажирам, коротавшим время в ожидании парома. Вскоре он обзавелся постоянными покупателями. Среди них были большой, дружелюбный охранник местного отделения «Ак-банка», который выглядел как бочка и всегда носил солнцезащитные очки; щеголяющий своей белой формой господин Недим, который продавал билеты на паром; мужчина и женщина, работающие в страховой компании поблизости. Мевлют всегда находил, о чем поговорить с каждым покупателем, – разговоры шли о пенальти, который не поставили «Фенербахче» в последнем матче, или о слепой девушке, которая знала все ответы на вчерашней телевикторине. Он сдружился даже с муниципальной полицией, угощая городовых бесплатной курицей и сладкими речами.

Как опытный уличный торговец, знавший, что разговоры с людьми – часть работы, Мевлют никогда не обсуждал политику. Он заботился не столько о деньгах, сколько о том, чтобы покупатель несколько дней спустя вернулся просто потому, что ему понравились рис и курица.

Большинство покупателей Мевлюта давали понять, что главная привлекательность его еды – в ее дешевизне и доступности, а некоторые даже говорили об этом прямо. Иногда покупатели бывали столь любезны, что говорили ему: «Поздравляю, торговец, твоя еда восхитительна», и это так радовало Мевлюта, что он на некоторое время забывал о суровой реальности, которую старался скрывать и от себя, и от Райихи: он совершенно ничего не зарабатывал на этой торговле рисом. Он подозревал, что в этом не было его вины. Уличный торговец из Муша провел восемь лет на том же месте только затем, чтобы умереть в немощи и нищете.

Райиха. Чаще всего Мевлют приносил назад половину наготовленного утром. Куриное мясо теряло свежесть, кусочки кожи теряли яркость, жир обветривался, но я все складывала в котел на завтра, добавляя свежего риса, затем вновь немного варила. Вкус риса от повторной варки на слабом огне только улучшался. Мевлют не говорил, что мы используем остатки; вместо этого он называл это «приправой». В тюрьмах главари и их богатые сокамерники ужасную еду, которую там дают, варят снова с припрятанным оливковым маслом, специями и перцем. Мевлют слышал об этом от богатого курда из Джизре, который был в тюрьме, а теперь содержал автостоянку. Глядя на то, как я готовлю, Мевлют любил приговаривать, что еда всегда вкуснее, когда в ней немного грязи, – истина, известная любому стамбульцу, который покупает уличную еду. Мне это не нравилось, и я отвечала ему, что в еде, которую готовят повторно, нет ничего «грязного». Но он твердил, что эти кусочки кожи, которые попадают на сковородку несколько раз, и нут, который неоднократно варится, обычно больше всего нравятся его покупателям и, вместо того чтобы идти за свежим и чистым куском мяса, они с удовольствием поглощают потроха, которые переварились несколько раз, густо намазывая их горчицей и кетчупом.

В октябре Мевлют вновь начал продавать бузу по вечерам. Каждый вечер проходил он много километров по стамбульским улицам, и в голове у него витали все его прежние фантазии и странные мысли. Во время походов по улицам он открыл, что тени деревьев в некоторых кварталах шевелятся, даже если совсем нет ветра, а бродячие собаки становятся смелее и нахальнее, если уличные фонари сломаны или выключены. Слушая то, что город рассказывал ему по ночам, Мевлют читал язык улиц, и это переполняло его гордостью. Но когда он утром возвращался к своей тележке с пловом и стоял на холоде, держа руки в карманах, сила его воображения исчезала, и ему казалось, что мир пуст и бессмыслен. Мевлют ощущал потребность как можно скорее вернуться домой, к Райихе, и страшился непреодолимого одиночества, нараставшего в его душе. Тем не менее он говорил себе: «Постою еще чуть-чуть» – и терпеливо кружил вокруг своей тележки с большими колесами и стеклянной витриной или просто переминался с ноги на ногу, поглядывая на свои швейцарские часы.

Райиха. «Он подарил тебе эти часы, потому что у него был свой интерес сделать это, – говорила я, когда замечала, как Мевлют смотрит на подарок Хаджи Хамита. – Он сделал это, чтобы тебе казалось, что должен ему не только ты, но и твой дядя, и двоюродные братья тоже». Когда Мевлют возвращался домой к обеду, я заваривала ему липовый чай, листья для которого собирала с дерева во дворе армянской церкви неподалеку. Он проверял бузу, которая уже была приготовлена мной, включал телевизор на единственную программу, которую тот показывал, – там шла лекция по геометрии для лицеев – и пил свой липовый чай с сахаром, а затем ложился спать и спал, покашливая, пока не наступало время обедать. Я готовила нут и рис, покупала, варила и жарила курицу, добавляла сахар в бузу, чтобы она была готова к его вечерним походам; я отмывала все грязные приборы, ложки, бидоны и тарелки, которые нужно было вымыть. Слушая ребенка в своей утробе, я старалась, чтобы меня не стошнило в плов от запаха жареной курицы. Под этот запах я устраивала для ребенка уголок с кроваткой и подушками. В лавке какого-то старьевщика Мевлют отыскал книгу под названием «Исламские имена для вашего ребенка». Он перелистывал страницы перед ужином и читал некоторые имена в то время, когда по телевизору шла реклама, ожидая, чтобы я одобрила какое-нибудь из них, – Нурулла, Абдулла, Сейдулла, Фазлалла, – а мне не хотелось ранить его сердце, и я продолжала скрывать от него, что наш ребенок будет девочкой.

Ведиха, Самиха и я узнали это, когда мы сходили в больницу «Этфаль» в Шишли. Я шла из больницы обеспокоенная. «Да ради Аллаха, чего расстраиваться! – сказала заметившая мою печаль Самиха. – По улицам Стамбула и так полно мужчин шатается».

5. Мевлют становится отцом
Не вылезай из фургона

Самиха. Мы с отцом приехали в Стамбул на свадьбу Райихи, а остались надолго. В доме у Ведихи живем в той же комнате, что и прежде. Каждое утро, просыпаясь, я смотрю на кувшин с водой и пузырек одеколона на столе и погружаюсь в мысли: отец надеется найти мне в Стамбуле хорошую партию… Но я здесь еще близко не видела никого, кроме Сулеймана… Я не знаю, что они с Коркутом пообещали отцу, но знаю, что они заплатили за его зубные протезы. Он кладет протезы в стакан перед сном; мне всегда хочется взять эти фальшивые зубы и выкинуть в окно. По утрам я помогаю Ведихе по дому, вяжу кое-что на зиму, а после полудня, если по телевизору что-нибудь начинается, мы все вместе садимся смотреть телевизор. Отец с утра играет с Бозкуртом и Тураном, но им нравится дергать его за бороду, так что он в конце концов принимается ругать внуков. Однажды мы с отцом, Ведихой и Сулейманом ходили на Босфор; в другой раз – в кино в Бейоглу, а после него зашли поесть мухалеби[51]51
  Мухалеби – традиционный турецкий десерт, нежный молочный пудинг с ванилью.


[Закрыть].

Сегодня утром Сулейман пришел ко мне, вертя на пальце ключи от машины, как четки; он сказал, что ему в полдень надо на ту сторону Босфора, чтобы забрать шесть мешков цемента и какое-то железо в Юскюдаре. Он собирался проехать по Босфорскому мосту и пригласил меня поехать с ним. Я спросила сестру Ведиху, можно ли. «Как хочешь, – сказала она. – Но ради Аллаха, будь осторожна». Что она имела в виду? Когда мы ходили в тот раз в «Палас-синема», отец и Ведиха не возражали, чтобы Сулейман сидел рядом со мной, так что когда я посреди фильма почувствовала, как его рука ползет, словно осторожный краб, чтобы потрогать мою ногу, я старалась понять, было ли это намеренно или случайно, но так и не поняла… В этот морозный зимний день, когда мы проезжали по Босфорскому мосту под лучами полуденного солнца, Сулейман был безупречно вежлив и внимателен. Он только спросил: «Самиха, хочешь, я сверну в правый ряд, чтобы тебе было лучше видно?» – и перестроился на своем фордовском фургоне так близко к краю, что мне показалось – мы вот-вот упадем на русский корабль с красной трубой, проплывающий внизу.

Мы пересекли Босфорский мост и поехали по ужасной, изрытой дороге на окраину Юскюдара, которая была далеко от всех туристических красот: здесь находились цементные фабрики, окруженные колючей проволокой; мастерские с разбитыми окнами; брошенные дома, выглядевшие хуже, чем деревенские, и тысячи ржавых железных бочек. Их было так много, что я подумала, не падают ли они с дождем с неба.

Мы остановились на площадке, окруженной полуразвалившимися домами. Если хотите знать мое мнение, все выглядело очень похоже на Дуттепе (нищета, другими словами), только поновее и поуродливей. «Это филиал нашей строительной фирмы „Акташ Иншаат“, мы ее вместе с Вуралами основали!» – сказал Сулейман, выходя из машины. Двинувшись в сторону уродливого строения, он повернулся и угрожающе предупредил: «Не вылезай из фургона!» Конечно, мне сразу захотелось вылезти. Но вокруг не было ни одной женщины, так что я осталась дожидаться на переднем пассажирском сиденье.

К тому времени, когда мы пробрались через пробки, обедать было уже поздно, и Сулейман решил не довозить меня до дому. Когда мы подъехали к Дуттепе, он заметил каких-то друзей и резко остановил машину. «Ладно, мы уже близко, тут не так уж трудно забраться на холм, – сказал он. – Вот, возьми это и купи матери немного хлеба по дороге!»

Я купила хлеб и медленно поплелась к дому Акташей.

Райиха. Безымянная девочка в моем животе выросла так сильно, что мне было уже трудно садиться. Однажды вечером Мевлют читал имена из своей книжки: «Хамдуллах – тот, кто благодарит Аллаха; Убейдуллах – слуга Аллаха; Сейфуллах – воин Аллаха». Я решилась прервать его: «Дорогой, в этой книге есть что-нибудь про имена девочек?» Он сказал: «О, гляди-ка, есть, кто бы мог подумать?» Он сказал это как человек, который однажды обнаружил, что в его любимом ресторанчике, куда он ходит много лет, есть «семейная комната» на втором этаже, предназначенная для женщин. Такой человек мог бы кинуть сквозь щель в двери быстрый, застенчивый взгляд на женщин, и точно таким же образом Мевлют мельком посмотрел на последние страницы, перед тем как снова вернуться к именам мальчиков. К счастью, Ведиха сходила и принесла мне еще две книги из славного магазинчика в Шишли, в котором также продавались и игрушки. В одной из них содержались в основном национальные имена Средней Азии, такие как Куртджебе, Алпарслан или Атабек, а имена девочек жили на отдельных страницах, подобно тому как мужчины и женщины жили раздельно в османских дворцах. В «Энциклопедии современных имен», однако, мальчики и девочки были перемешаны, словно в частной школе или на свадьбе в богатой европеизированной семье, но Мевлют лишь смеялся, когда читал женские имена – Симге, Сюзан, Мине, Ирем. Внимательно он изучил только мужские: Толга, Хакан, Кылыч.

Рассказывая все это, я не хочу, чтобы вы подумали, что для Мевлюта рождение дочери Фатьмы в апреле оказалось какой-то трагедией или что он начал иначе относиться ко мне за то, что я не смогла подарить ему сына. Все было совсем наоборот. Мевлют был так счастлив стать отцом, что повторял каждому, что всегда хотел девочку, да и сам в это поверил. На нашей улице жил фотограф по имени Шакир, который делал фотографии людей, пивших ракы и вино в барах Бейоглу, потом быстро бежал в свою старую лабораторию, чтобы побыстрее проявить их, напечатать и продать. Мевлют однажды привел его к нам, чтобы он снял его, улыбающегося во весь рот, с малышкой на руках. Мевлют приделал фото к стеклу на своей тележке и роздал немного риса бесплатно, говоря покупателям: «У меня девочка родилась». Вернувшись вечером домой, он сразу сажал Фатьму на колени, подносил ее левую ручку близко к глазам, тщательно разглядывал ее пальчики, словно часовщик у себя в лавке, и приговаривал: «Смотри, у нее тоже есть ноготки» – и затем сравнивал свои и мои пальцы с дочкиными и целовал нас обеих со слезами на глазах, полный восхищения этим чудом Аллаха.

Мевлют был очень счастлив, но в душе его шевелилось нечто странное, о чем Райиха не подозревала. «Благослови Аллах вашего красивого сына!» – говорили покупатели, увидев фотографии Фатьмы у него на тележке, где они отсыревали от пара, поднимавшегося от риса, и тогда Мевлют признавался им, что это девочка. Немало времени ушло и на признание перед самим собой того, что настоящей причиной его грусти стала ревность к ребенку. Вначале он думал, что его раздражает необходимость просыпаться несколько раз посреди ночи, когда Райихе надо покормить Фатьму. Кроме того, все лето была проблема с комарами, которые пробирались под детскую москитную сетку и пили малышкину кровь, из-за чего она все время плакала. Наконец Мевлют заметил, что странное чувство охватывает его каждый раз, когда он видит, как Райиха воркует над ребенком и дает ей свою огромную грудь: ему было неприятно видеть, что Райиха смотрит на девочку с той любовью и восхищением, которые, казалось, должны быть предназначены ему. Однако он не мог сказать ей об этом и начал обижаться на нее. Райиха и ребенок стали одним целым, и Мевлют ощущал себя ненужным.

А ведь ему нужна была жена в доме, которая бы постоянно говорила ему, как он важен. Но с тех пор как родилась Фатьма, Райиха перестала говорить ему: «Ты сегодня очень хорошо поработал, Мевлют!», «Как мудро ты придумал использовать оставшийся фруктовый сироп, чтобы подсластить бузу, Мевлют!», «Надо же, как ты сумел заманить к себе всех чиновников из муниципалитета, Мевлют!». Во время Рамазана никто не продавал еду на улицах, так что Мевлют днем сидел дома. Ему хотелось заниматься с Райихой любовью все утро, чтобы отвлечься от ревности, но она не хотела «делать этого» перед ребенком. «Прошлым летом ты боялась, что Аллах увидит нас, теперь ты боишься, что ребенок увидит нас! – однажды закричал на нее Мевлют. – Тогда вставай и замеси мороженое». Мевлюту доставляло удовольствие следить, как Райиха, пьяная от счастья материнской и женской любви, покорно вылезает из постели и месит мороженое, сжимая длинную ложку обеими руками, вены на ее изящной шее выступали от напряжения, а он, глядя на нее, время от времени покачивал детскую кроватку.

Самиха. Прошло много времени с нашего приезда в Стамбул. Мы все еще живем у сестры в Дуттепе. Спится мне с трудом, потому что отец сильно храпит. Сулейман подарил мне витой золотой браслет. Я приняла подарок. Сестра говорит, что пойдут разговоры, если вскоре не дойдет до сватовства.

Райиха. Мевлют так ревновал меня, когда я кормила Фатьму, что сначала я всерьез расстроилась, а потом у меня совсем пропало молоко. В ноябре я снова забеременела. Что мне теперь было делать? Я не могла сказать Мевлюту о новом ребенке, пока не буду уверена, что это мальчик. Но что, если нет? Мне не сиделось дома; я решила поехать к Ведихе, а заодно и с Самихой поговорить. С почтового отделения на Таксиме я позвонила им, узнала, что случилось, и в ужасе вернулась домой.