Текст книги "Дом тишины"

Автор книги: Орхан Памук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

15

Запихнув в рот последний кусок арбуза, я встал из-за стола.

– Куда это он, не доев? – осведомилась Бабушка.

– Не беспокойтесь, Бабушка, – ответила Нильгюн. – Метин уже поел.

– Бери машину, если хочешь, – предложил Фарук.

– Если понадобится, приду возьму, – сказал я.

– Ты же сказал, что мой ободранный «анадол» смотрится тут не очень!

Нильгюн расхохоталась. Я не ответил ничего. Поднялся наверх, взял ключ, туго набитый кошелек, придававший мне чувство превосходства и уверенности, так как в нем было четырнадцать тысяч лир, которые я заработал за месяц, в жару, еще раз почистил свои любимые американские мокасины и, перекинув через плечо зеленый свитер, привезенный дядей в подарок из Лондона, – вручая его, он очень долго рассказывал, как его покупал, – спустился вниз. Выходя через кухонную дверь, я встретил Реджепа.

– Куда собрался молодой господин, не доев баклажаны?

– Я все съел и даже арбуза поел.

– Ну слава богу!

Я шел к калитке и все еще слышал смех Нильгюн и Фарука. Вот так они и проведут весь вечер. Она начнет подкалывать его, потому что смеется надо всем, а он через некоторое время тоже найдет что-нибудь смешное и будет подкалывать ее, и так они проведут много часов под бледным светом лампы, рассуждая о том, что весь мир, кроме них, – несправедлив, глуп и вздорен, при этом забыв о своей собственной глупости и вздорности. К этому времени Фарук допьет маленькую бутылку ракы и, возможно, начнет рассказывать Нильгюн, если та еще не уснула, о своей бывшей жене, которая его бросила; и, вернувшись сегодня под утро, я, наверное, опять найду Фарука спящим за столом и с удивлением спрошу себя: как этот человек может посмеиваться надо мной всегда, когда дает мне машину? Раз ты такой умный и сообразительный, чего ж тогда от тебя сбежала твоя красивая, рассудительная жена? Они сейчас сидят на участке земли, который можно продать, как минимум, за пять миллионов, но едят из тарелок с отколотыми краями, вилки и ножи – разные, а вместо солонки – старая бутылочка из-под лекарства, крышку которой карлик продырявил ржавым гвоздем, и молча, терпеливо наблюдают, как ест, разливая все вокруг себя, несчастная, девяностолетняя Бабушка. Я долго брел по улице и дошел до дома Джейлян. Ее родители смотрели телевизор, как и другие не очень образованные богачи, а впрочем, как и все несчастные бедняки, у которых нет других развлечений. Тупицы-богачи не умеют развлекаться! Я спустился к берегу, все уже пришли, не было только садовника, целый день поливавшего сад, словно его приковали наручниками к шлангу. Я сел и начал слушать разговоры:

– Ребята, что будем делать?

– Скоро папа с мамой лягут спать, пойдем видео смотреть.

– Ну нет, мы что, будет сидеть здесь весь вечер?

– Я хочу танцевать, – сказала Гюльнур, слегка пританцовывая под воображаемую музыку.

– Будем играть в покер, – предложил Фикрет.

– Я не буду.

– Поехали на Чамлыджу[43]43
  Чамлыджа – холм, одна из самых высоких точек в Стамбуле.


[Закрыть] пить чай.

– Это же пятьдесят километров!

– А я хочу танцевать, – сказала Зейнеб.

– Пошли на турецкий фильм, поприкалываемся.

– Ну давайте уже, решайте, пошли куда-нибудь.

Я наблюдал, как, отражаясь в неподвижном море, вдалеке на острове загорался и гас маяк, и предавался размышлениям, вдыхая ароматы жимолости и девичьих духов, струившиеся в воздухе.

Я думал, что люблю Джейлян, но какое-то туманное чувство, которое я никак не мог осознать, отдаляло ее от меня. Я считал, что мне следует рассказать ей о себе, как я и решил к утру лежа в кровати, но чем больше я думал, тем больше понимал, что этого «я», о котором следовало рассказать, словно вовсе не существовало. То, что я называл своим «я», было похоже на тайну за семью печатями. Казалось, во мне всегда существовало еще что-то другое, и, может быть, найдя это другое, я бы смог найти и предъявить настоящего се бя, но из-под каждой печати появлялся не настоящий и непохожий на других Метин, которого я бы мог показать Джейлян таким, как есть, а следующая печать, скрывавшая его. Я подумал, что любовь толкает человека на двуличие, а между тем я решил, что смогу избавиться от этого постоянного ощущения лицемерия, так как верил, что влюблен. Скорее бы закончилось это ожидание! Но я знаю, что жду неизвестно чего. Чтобы успокоить себя, я вспомнил и по порядку перечислил свои преимущества, но это меня не утешило.

В это время остальные решили, куда идти, и я пошел вместе со всеми. Мы расселись по машинам и с гвалтом поехали в какой-то отель на дискотеку. Там не было никого, кроме нескольких дурней туристов. Мы посмеялись над ними из-за того, что они в целом мире выбрали для отдыха такое сонное и безжизненное место.

– Тупые фрицы!

– Ребята, хочется повеселиться, что будем делать?

Они немного потанцевали, и я потанцевал с Джейлян, но ничего не случилось. Она спросила меня, сколько будет 27 на 13 и 79 на 81, я ей сказал, но она засмеялась, считая все это неважным, а когда заиграла быстрая музыка, сказала, что ей скучно, и села. Я поднялся этажом выше и, пройдя по тихим, застеленным дорожками коридорам, вошел в поразительно чистую уборную. Увидев себя в зеркале, я подумал, что все это, пропади оно пропадом, происходит со мной потому, что я верю, что влюблен в эту девушку. Мне стало противно от самого себя. Наверное, Эйнштейн в восемнадцать лет был не таким. И Рокфеллер-старший тоже, думаю, не был таким в моем возрасте. Потом я замечтался о том, как стану богатым: в Америке я когда-нибудь заработаю денег и на них куплю в Турции газету, но не доведу ее до банкротства, как наши богатые дураки, а наоборот; а потом газета мне надоест, и я буду жить, как главный герой фильма «Гражданин Кейн», я буду легендарным человеком, живущим в одиночестве… еще, черт побери, есть идея стать президентом футбольного клуба «Фенер-бахче». Правда, мне пришло в голову, что, став богатым, я забуду обо всех этих банальных мечтах, я ненавидел богатых, но из-за Джейлян у меня в голове все смешалось. Потом я понюхал то место у себя на рубашке, где она во время танца держала руку, и вышел из уборной. На лестнице столкнулся с нашей компанией. Они сказали, что мы едем в другое место, и все расселись по машинам. На приборной панели в «альфа-ромео» Фикрета мигают разноцветные лампочки, указатели, знаки, стрелки и кнопки, и из-за них машина Фикрета напоминает кабину самолета. Я задумчиво посмотрел на все это. Перед выездом на трассу Стамбул-Анкара нас подрезала машина Тургая. А потом они решили устроить гонки на трех машинах до перекрестка на Гёзтепе.[44]44
  Пригород Стамбула в азиатской части.


[Закрыть] Пытаясь обогнать остальных, мы проносились мимо грузовиков и автобусов, под пешеходными мостами, мимо заправок и заводов, стоявших по обочинам дороги, мимо отдыхавших у себя на балконах людей, мимо кафе, ремонтных мастерских, бастующих рабочих, продавцов арбузов, буфетов и ресторанчиков. Фикрет все время сигналил, все кричали и смеялись. На одном перекрестке загорелся красный свет, но Фикрет не затормозил, а свернул на прилегающую дорогу, на полной скорости чуть не въехал в чей-то «анадол», но тот в последний момент отскочил к обочине, и аварию удалось избежать.

– Этот, наверное, обгадился, поджилки затряслись!

– Обогнали уже! – крикнула Джейлян. – Всех обогнали, жми на газ, Фикрет!

– Парни, я не умереть хочу, а повеселиться, – сказала Зейнеб.

– Хочешь пожениться?!

– Вот что называется «альфа-ромео». И на таком надо еще уметь ездить!

– Да уж, дорогой, поднажми. Мне уже все по барабану.

– «Анадол» – машина нищих!

Посмотрим, что будет потом, думал я, но ничего не случилось. Гонку выиграли мы, а потом свернули на Суадие[45]45
  Район в азиатской части Стамбула.


[Закрыть] и выехали на Багдадский проспект. Я очень люблю эту улицу за то, что она откровенно выставляет напоказ свою фальшь и не скрывает своей омерзительности. Эта улица словно бы хочет сказать, что жизнь – не что иное, как постоянное двуличие. Она будто хочет показать, что все, что нас окружает, – фальшивое! Отвратительный искусственный мрамор жилых домов! Мерзкие пластмассовые рекламные стенды! Гадкие люстры на потолках! Кондитерские в пошлых огнях! Я люблю всю эту не скрывающую себя мерзость. Я тоже – ненастоящий, все мы ненастоящие, вот здорово! Я не смотрел на девушек на улице, потому что боялся, что, если какая-нибудь покажется мне красивой, мне станет грустно. Если бы у меня был «мерседес», я бы непременно подцепил на улице одну из этих девчонок. Я люблю тебя, Джейлян, и жизнь иногда тоже люблю! Мы припарковали машины и пошли на дискотеку. На входе не написано, что это дискотека, написано – клуб, но любой, кто выложит двести пятьдесят лир, может войти.

Пел Демис Руссос, и мы с Джейлян танцевали, но почти не разговаривали, и у меня ничего не вышло! Было видно, что ей было скучно, она выглядела очень задумчивой и печальной и смотрела невидящим взглядом куда-то вдаль так, будто думала не обо мне, а о ком-то другом. И тогда мне почему-то стало жаль ее, и я подумал, что буду очень сильно любить ее.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Что? Я? Да так, ни о чем!

Мы еще немного потанцевали. Между нами была некая недосказанность, которую нам надо было скрывать друг от друга, и мы словно бы хотели скрыть ее своими объятиями. Но я чувствовал, что все эти мысли – неправильные. Вскоре музыка, которая, пытаясь быть печальной, была лишь плаксивой, закончилась, заиграла быстрая, и площадка заполнилась веселой танцующей толпой, жаждущей развлечений. Джейлян осталась там, а я сел и, наблюдая за людьми на танцполе, освещенными разноцветными огнями, думал: «Они так смешно трясутся, поджав коленки, и крутят головами, как курицы! Вот лопухи! Я бы мог поклясться, что они делают все это не потому, что им нравится, а потому, что так делают все! Интересно, они хоть понимают, что танцуют? Ведь их странные движения выглядят еще забавнее без музыки!» Когда я танцую, я с грустью думаю о том, что в данный момент занимаюсь ерундой, и успокаиваю себя тем, что, к сожалению, приходится проделывать все эти странные движения, чтобы понравиться этой девушке. И еще думаю, что я, кажется, становлюсь как эти дурни, но это не так, потому что в результате мне удается и быть как все, и оставаться самим собой, а ведь это редко кому удается! Я рад! Через некоторое время я тоже пошел танцевать этот идиотский танец, чтобы никто потом не сказал, что я, сидя здесь в одиночестве, изображаю задумчивого, умного юношу.

Но долго потеть мне не пришлось. Вскоре танец закончился, и мы сели, и все опять начали болтать – «…очень жарко, очень много народу, мне очень скучно, мне очень весело, очень хорошо, очень плохо…», – но так как шумела музыка, разговор им быстро надоел. Они не сразу понимают, что болтают и смеются без причины. Потом они решили, что здесь нет ничего хорошего, все, скучно, поехали отсюда, все, поехали куда-нибудь!

Мы встали. Фикрет за всех заплатил. Мы с Ве-датом сделали вид, что хотим поделиться или добавить за себя из своих денег, но, как мы и ожда-ли, Фикрет не позволил нам даже заговорить о деньгах. Тут я заметил, что все стучат в стекло «БМВ» Тургая и смеются, и подошел посмотреть: Туран и Хюлья уснули в обнимку на заднем сиденье! Зейнеб восхищенно и весело расхохоталась, словно была сама влюблена и сильно переживала.

– Так они вообще не выходили из машины! – сообщила она затем.

Я подумал, что уже в мои годы девушка с парнем спят, обнявшись, как настоящие влюбленные.

Мы сели по машинам и уехали. Перед выездом на анкарское шоссе машина Тургая остановилась на перекрестке перед продавцом арбузов. Тургай вышел и заговорил о чем-то с продавцом в свете газовой лампы. Продавец, обернувшись, осмотрел остальные машины. Потом Тургай подошел и сказал Фикрету через открытое окно машины:

– Не дает, нет, говорит.

– Сами виноваты, – сказал Фикрет. – Такой толпой приехали.

– Что, нет, что ли? – спросила Гюльнур. – И что теперь делать?

– Если вы согласны на выпивку, то купим где-нибудь.

– Нет, пить я не хочу. Поехали куда-нибудь в аптеку.

– Что ты собираешься покупать в аптеке?

– А что другие говорят? – спросил Фикрет.

Тургай пошел к машине. Вскоре вернулся: «Говорят, давайте выпивку купим. – И, уже уходя, добавил: – Мы с тобой еще никого не столкнули на обочину!

– Понял! – сказал Фикрет.

Мы выехали на дорогу. Не доезжая до Мальтепе,[46]46
  Район в азиатской части Стамбула.


[Закрыть] они облюбовали какой-то автомобиль с немецким номером и просевшим багажником, загруженный сверху чемоданами.

– Еще и «мерседес»! – хохотнул Фикрет. – Погнали, парни!

Он помигал машине Тургая дальним светом, а потом слегка притормозил, и наша машина осталась позади. Мы смотрели: сначала «БМВ» Тургая поравнялось с «мерседесом» слева, но потом, вместо того чтобы дать газу и быстро уехать, как делают при обгоне, он слегка придвинулся вправо и прижал «мерседес» к обочине, а «мерседес», сигналивший как оглашенный, немного повилял туда-сюда, а потом, чтобы не врезаться в машину Тургая, волей-неволей съехал с дороги. Все захохотали. «Мерседес» напоминал бегущую хромую собаку. Тургай поддал газу и уехал. Когда «мерседес» выбрался с обочины, Фикрету сказали:

– Теперь твоя очередь!

– Не сразу. Пусть немного придет в себя.

В «мерседесе» был только водитель. Я подумал, что это рабочий, вернувшийся из Германии. О каких-то подробностях мне сейчас даже думать не хотелось.

– Осторожно, ребята, не смотрите на него! – сказал Фикрет.

Он, как и Тургай, сначала объехал «мерседес» слева, а потом легонько подал вправо. Когда «мерседес» опять стал сигналить, девчонки захихикали, но, кажется, и немного испугались. Фикрет взял еще правее, и тогда колесо немца еще раз попало на обочину, и все лопались от смеха, когда его машина вновь начала прихрамывать.

– Вы видели его лицо?

Мы поддали газу и уехали. Через некоторое время машина Ведата, наверное, с успехом проделала то же самое, потому что мы услышали гневный, несчастный гудок «мерседеса». Потом мы все встретились на какой-то заправке. Они погасили фары, спрятались и, покатываясь от смеха, наблюдали, как «мерседес» немца медленно проехал мимо.

– Мне его даже жалко стало, – сказала Зейнеб.

Потом они начали взволнованно и радостно обсуждать, как все было, снова и снова рассказывать друг другу, как все произошло, и мне стало скучно. Я пошел в кафе на заправке, взял бутылку вина и попросил продавца открыть.

– Ты из Стамбула? – спросил он.

В кафе все сияло, как на витрине ювелирного магазина. Мне почему-то захотелось посидеть там немного, послушать певицу, певшую по маленькому приемнику турецкую песню, и забыть обо всем. В голове у меня проносились беспорядочные, запутанные мысли о страсти, о зле, об успехе и о любви.

– Да, из Стамбула.

– Куда это вы так едете?

– Да так, гуляем!

Буфетчик сонно и устало покачал головой с понимающим видом: «А-а-а… С девочками…»

Я собирался что-то ответить, словно это было нечто важное, и он терпеливо ждал, пока я скажу. но мне стали сигналить из машин. Я побежал туда. Где ты ходишь, возмущались они, «мерседес» из-за тебя упустим. Я-то думал, что все уже позади. Значит, нет. Мы помчались вперед и после Пендика[47]47
  Район в азиатской части Стамбула.


[Закрыть] его увидели опять, он очень медленно, как усталый грузовик, ехал вверх, на холм. На этот раз сначала Тургай прижал «мерседес» слева, подвигая его в правый ряд, в это время Ведат прижал его справа, а мы сразу пристроились позади и поехали очень близко, едва не касаясь его. Так мы зажали его в тиски, из которых он мог бы выбраться, только если бы поехал быстрее нас. Через некоторое время он прибавил скорость, пытаясь избавиться от нас, но оторваться ему не удалось. Мы преследовали его, сигналя изо всех сил, слепя его сзади дальним светом. Потом все открыли окна, включили на полную громкость музыку, высунули руки и стали стучать по дверям несчастного «мерседеса», кричали, высунувшись из окна, горланили песни. Зажатый между нами бедный «мерседес» тоже испуганно сигналил, я и не знаю, сколько мы так мчались, мимо домов, кварталов и заводов, в этом шум, который постепенно усиливался. В конце концов немец догадался сбросить скорость, сзади нас начали скапливаться автобусы и грузовики, и поэтому нам пришлось оставить его, просигналив ему на прощанье в последний раз. Когда наша машина проезжала мимо, я обернулся и посмотрел на лицо рабочего, едва видное в темноте из-за зажженных фар. Нас он уже будто совершенно не видел. Мы заставили его ненадолго позабыть о своей жизни, воспоминаниях и будущем.

В голове у меня было пусто, я пил вино.

Мы, не останавливаясь, проехали поворот на Дженнет-хисар. Потом они решили прижать «анадол», в котором сидели забавные пожилые супруги, но почти сразу передумали. Проезжали мимо домов свиданий за заправкой, Фикрет стал сигналить и мигать фарами, но никому не было интересно. Мы проехали еще немного, и Джейлян сказала:

– Смотрите, что я сейчас сделаю!

Когда я обернулся, то увидел, что Джейлян высунула из заднего окна машины голые ноги. Я смотрел, как ее длинные загорелые ноги медленно двигались в свете ехавших следом автомобилей, словно что-то безнадежно искали вокруг себя в пустоте, похожие на ноги внимательной, вдумчивой профессиональной актрисы, освещенные прожекторами сцены. Ее голые ноги были белоснежными и, обдуваемые ветром, слегка покрылись мурашками. Потом Гюльнур взяла Джейлян за плечи и втащила внутрь.

– Ты пьяная!

– Никакая я не пьяная! – отмахнулась Джейлян. И весело расхохоталась. – Сколько я там выпила? Мне так весело! Как все классно!

Потом все замолчали. Мы ехали долго, будто спешили по какому-то важному делу из Анкары в Стамбул, мимо маленьких дачных городков, заводов, оливковых и черешневых рощ, молча, будто не слушая все еще игравшую музыку, и проезжали мимо грузовиков и автобусов, безразлично и беспричинно сигналя. Я думал о Джейлян, думал, что смогу любить ее до конца своих дней только потому, что она может так себя вести.

Проехав Хереке,[48]48
  Один из пригородов Стамбула в азиатской части.


[Закрыть] мы остановились на заправке и вышли из машин. Купили в кафе дешевое вино и бутербродов и, сидя среди усталых робких пассажиров какого-то автобуса, съели все, что купили. Я увидел, что Джейлян вышла на обочину дороги и стоя ела бутерброд, задумчиво глядя на проезжающие мимо автомобили, как те, кто любит есть, глядя на воду. Я смотрел на нее и думал о своем будущем.

Скоро я увидел Фикрета, он медленно подошел к Джейлян в темноте. Протянул ей сигарету и зажег, и они начали разговаривать. Хотя они стояли недалеко от меня, из-за шума проезжающих автомобилей я ничего не слышал, но мне было очень любопытно. Вскоре это странное любопытство переросло в непонятный мне самому страх. Я сразу понял, что мне надо подойти к ним, чтобы успокоиться. Но, стоя один, в темноте, я почему-то чувствовал унижение и был позорно неповоротлив, как во сне. Впрочем, это чувство поражения, как и все остальное, длилось не долго. Вскоре мы вновь сели по машинам и умчались в ночь, не думая ни о чем.

16

Когда стихает весь этот гадкий шум, когда смолкает шум пляжа, катеров, машин, телевизора, детские крики, песни, радио, выкрики пьяных, ругательства и когда мимо нашей калитки с громкой музыкой проезжает и скрывается из виду последняя машина, я медленно встаю с кровати, подхожу к ставням и прислушиваюсь к тому, что происходит на улице. Там совершенно никого нет, все устали и спят. Есть только ветер, он слегка колышет деревья, и легкая зыбь морских волн, и когда даже это движение замирает, тогда слышится то пение сверчка, то растерянное карканье вороны, то бессовестный собачий лай. И тогда я тихонько толкаю ставни, слушаю их скрип, слушаю длинную-предлинную тишину. А потом я думаю о том, что живу уже девяносто лет, и мне становится страшно. Кажется, у меня мерзнут ноги от легкого ветерка, подувшего из травы, куда падает моя тень. И ветерок пугает меня: не вернуться ли мне в теплую тьму одеяла, не укрыться ли в ней? Но я стою там, чтобы еще лучше почувствовать ожидание безмолвия: я ждала и жду, будто вот-вот что-то произойдет, будто я условилась с кем-то, будто мир может показать мне нечто новое, а потом закрываю ставни, возвращаюсь в постель, присаживаюсь на край и. глядя на часы, натикавшие двадцать минут второго, думаю: нет ничего нового! В этом Селяхаттин тоже был не прав!

Каждый день – это новый мир, Фатьма, говорил по утрам Селяхаттин, мир, как и мы, каждое утро рождается вновь, и это так вдохновляет меня, что иногда я просыпаюсь до восхода и представляю, как через некоторое время взойдет солнце, все будет казаться совершенно новым, и новым стану я сам и познаю то, чего никогда не знал, прочитаю и увижу, и, познав, вновь увижу то, что узнал; и я начинаю так волноваться и радоваться, Фатьма, что мне хочется сразу же вскочить и выбежать в сад – смотреть на восход солнца, и хочу увидеть, пока оно всходит, как начнут шевелиться и меняться все растения и жучки, а потом, Фатьма, мне хочется тут же побежать к себе и записать все увиденное; почему ты не видишь этого, почему не говоришь мне ничего, о чем ты думаешь? Смотри! Смотри, Фатьма – ты видела гусеницу, вон она какая, а однажды она станет бабочкой и улетит! О, писать нужно только то, что видишь, и то, что увидел и ощутил; тогда и я стану, как все те европейцы, вот, например, как Дарвин – какой удивительный человек! – и я, может быть, сумею стать настоящим ученым; но ведь, к сожалению, на этом сонном Востоке человек никем не может стать; не может? – почему; да, не может – раз у меня есть глаза, руки и, хвала Аллаху, голова, которая работает в этой стране лучше всех. Фатьма, ты видела, как распустились цветы на персиковых деревьях, ты спросишь, отчего они так пахнут, и что такое запах, и что нам позволяет чувствовать его; Фатьма, ты видела, как мало нужно смоковнице, а как муравьи подают друг другу знаки, видела? Фатьма, ты замечала когда-нибудь, что перед тем, как задует южный ветер, на море прилив, а перед тем, каре северо-восточный, – отлив? Человек должен все замечать, наблюдать за всем, потому что наука развивается только так. и только так можем мы обучить свои умы; иногда он охал, заслышав гром, гремевший перед дождем, совсем как остолоп-посетитель, задремавший в углу кофейни, и, вне себя от радости, выбегал из своей дьявольской комнаты в сад, перескакивая через две ступени, ложился на землю и смотрел на облака до тех пор, пока не промокал до нитки. Смотрел. Он говорил: когда все узнают, что все на свете имеет причину, ни у кого не останется в голове места для Аллаха, потому что причина того, что цветы распускаются, что курица несет яйца, что на море бывают приливы и отливы и что гремит гром и идет дождь, – не мудрость Аллаха, как все полагают, а то, что описано в моей энциклопедии. И тогда они поймут, что предметы и события созданы только другими предметами и событиями, а от воли Аллаха ничего не зависит. И увидят, что даже если и есть этот самый Аллах, то наша наука отняла у него все, что он может делать, и ему теперь остается только сидеть и смотреть. Ну-ка скажи, Фатьма, разве каждый, кто не может ничего, кроме как сидеть и наблюдать за происходящим в этом мире, считается Атлахом? Аааа, ты молчишь, потому что и ты понимаешь, что нет никакого Аллаха. Посмотрим, что будет, когда однажды все они, как ты, прочитают, что я написал, и поймут. Ты слушаешь меня? А я понимала, что он и про облака собирается писать и лишь ищет для этого причину.

Нет, не слушаю я тебя, Селяхаттин, но он ведь говорил не для меня. Они поймут, что от воли Аллаха не зависит ничего, и увидят, что все зависит только от них самих; интересно, какими они станут, Фатьма. узнав, что страх и смелость, преступление и наказание, действие и бездействие, хорошее и плохое – в их руках? Он говорил это и, словно сидел не перед своими бутылками за обедом, а за письменным столом, внезапно вставал, начинал шагать по комнате и выкрикивать: они станут такими, как я в молодости; от страха у них будут связаны руки; они не смогут доверять своим мыслям; и будут в ужасе от своих мыслей – ведь они поймут, что другие думают то же самое, и, боясь обмана, они будут чувствовать себя виноватыми, и вот тогда все рассердятся на меня – человека, который довел их до этого, и чтобы скорее избавиться от этого кошмара, они прибегут, да, прибегут ко мне, к моим книгам, к моей 48-томной энциклопедии, потому что у них не будет иного выхода, и они поймут, что настоящей святыней теперь стали эти тома и я, Фатьма. Да! Почему бы мне, доктору Селяхаттину, не стать новым богом всех мусульман в двадцатом веке вместо Аллаха? Ведь наш бог теперь – наука, ты слушаешь меня, Фатьма?

Нет! Потому что думаю, даже слушать теперь – грех, поэтому я съела противный лук-порей и картошку с мясом, приготовленную Реджепом. и. положив себе в миску ашуре,[49]49
  Сладкое блюдо из различных зерен и сухофруктов.


[Закрыть] удалилась в соседнюю маленькую холодную комнату. Там и сижу, сжав ноги, чтобы не замерзнуть, и медленно ем своей маленькой ложкой ашуре. Гранатинки, фасоль, горох, сухой инжир, кукуруза, черные изюминки, фисташки, и все это слегка полито розовой водой. Как приятно и вкусно!

Не спится. Я встала с постели. Хочется ашуре. Подошла к столу, села. На столе бутылочка одеколона. Прозрачная, хоть и не стеклянная. Когда вчера днем впервые увидела ее, решила, что стекло, но, как только прикоснулась, поняла, что нет, стало противно, спросила, что это такое, и Нильгюн ответила: теперь нет стеклянных бутылочек, Бабулечка, и они, не слушая меня, натерли мне этим запястья. То, что хранится в пластмассовой бутылке, может придать жизни вам, но не мне. Я не сказала им этого – не поймут. У вас всех пластмассовая душа, мертвая и гнилая! Скажи я так – они бы, наверное, засмеялись.

Они все время смеются. Какие странные эти старики! – смеются; как вы, Бабушка? – смеются; вы знаете, что такое телевизор? – смеются; почему вы не спуститесь и не посидите с нами? – смеются; какая у вас красивая швейная машина! – смеются; у нее еще и педаль есть! – смеются; почему вы в кровать с собой палку берете? – смеются; давайте покатаем вас на машине. Бабушка! – смеются; какая красивая вышивка на вашем халате! – смеются; почему вы не голосовали на выборах? – смеются; почему вы все время роетесь в своем шкафу? – смеются; если я спрашиваю – почему вы всегда смеетесь, то, глядя на меня, они опять смеются, смеются и говорят – да не смеемся мы. Бабушка, и снова смеются. Наверное, потому, что их дед и отец всю жизнь плакали. Скучно.

Разбудить, что ли, карлика и попросить ашуре? Сейчас стукну палкой в пол – ну-ка, просыпайся, карлик! – Госпожа, скажет он, разве можно есть ашуре в такой час, да еще в такое время года, вы сейчас не думайте об ашуре, спите себе спокойно, а завтра утром я вас… Зачем ты у меня работаешь, если не справляешься с работой?! Убирайся! Он, конечно же, сразу пойдет и наговорит им: мне тут сильно достается, ребята, от этой вашей Бабушки! Хорошо, тогда почему ты все еще здесь, зачем здесь этот карлик, почему он не убрался, как его брат? Потому что, Госпожа, скажет он, вы ведь знаете, когда покойный Доан-бей сказал нам: Реджеп и Измаил, берите деньги и живите, как вам хочется, мне надоело терпеть муки совести из-за преступлений и грехов моих родителей, возьмите эти деньги, умный Измаил ответил: спасибо, братец, и взял деньги, купил себе на них участок и выстроил дом на холме, помните, мы мимо него проезжали вчера, когда на кладбище ехали? Так почему вы сейчас делаете вид, что ничего не произошло, Госпожа, разве не из-за вас один из нас – хромой, а другой – карлик? Замолчи! Почему-то я вдруг испугалась! Он же всех обманывает. Все потому, что мой Доан сердцем чист, как ангел; что вы такое сказали моему мальчику, ублюдки несчастные, что смогли обмануть его и отобрать у него деньги; тебе, сынок, больше ничего не осталось – хочешь, иди, загляни в мою шкатулку, ведь именно из-за твоего пьяницы отца не осталось ничего; мама, знаешь, не надо так говорить об отце, да и черт с ними, с деньгами и бриллиантами, все зло – от денег; дай мне эту шкатулку, я брошу ее в море, нет, я использую все, что в ней осталось, на благие дела, мама; послушай, ты знаешь, я пишу письма министру сельского хозяйства, я знаком с ним, в школе он учился на класс младше меня, я готовлю проекты закона, и клянусь, мама, что на этот раз твоя шкатулка действительно пригодится, ладно-ладно, сынок, отдаю шкатулку тебе, нет, не надо, но хотя бы не ругайся, что я пью. Я встала из-за стола, подошла к шкафу, вытащила ключ и открыла дверцу, вдохнула запах шкафа. Я положила шкатулку во второй ящик. Открыла его: вот она, здесь. Я понюхала ее, не открывая, а потом открыла и опять понюхала пустую шкатулку и вспомнила детство.

В Стамбул пришла весна, мне – четырнадцать лет, завтра мы после обеда пойдем гулять. Куда это вы идете? Мы идем к Шюкрю-паше, папа. У него же дочери – Тюркян, Шюкран и Нигян, и мне с ними очень весело, мы все время смеемся; они играют на пианино, подражают друг другу; читают стихи и иногда даже переводные романы для меня. Я очень их люблю. Хорошо, молодец, но сейчас очень поздно, сейчас, Фатьма, ложись спать. Ладно, лягу, подумаю, что пойду к ним завтра, и усну. Отец закрывает дверь, ветерок от двери доносит до меня запах отца, я лежу в кровати, думаю о них всех и засыпаю, а утром вижу перед своей кроватью новый прекрасный день. Такой, как запах шкатулки. Вдруг мне стало страшно: хватит, глупая шкатулка, я знаю, что такое жизнь. Боже мой, жизнь ведь входит в тебя, глупая девчонка, и сжигает в тебе все, а тебя разрывает на части! Внезапно я так разозлилась, что готова отшвырнуть шкатулку, но сдержалась: как я буду без нее делить время? Прячь, прячь, опять настанет пора достать ее. На сей раз прячу шкатулку в третий ящик, закрыла шкаф, еще раз проверила, заперла ли, да, заперла. Потом пошла, легла в кровать. Над кроватью потолок. Я знаю, почему заснуть не могу. Потолок – зеленый. Потому что после самой последней машины еще не проехала следующая. Зеленая краска, правда, осыпалась. Когда он возвращается, я слушаю его шаги и понимаю, что он лег спать. Из-под зеленой краски виднеется желтая. И когда слышу, что он лег, понимаю, что теперь весь мир достался мне, и сладко сплю под желтой краской, выглядывающей из-под зеленой. Но мне не спалось, я думала о цветах, о том дне, когда он быстро разгадал тайну цветов.

Тайна красок и цвета очень проста, Фатьма, сказал однажды Селяхаттин. Он показал мне семицветный круг, прикрепленный к заднему колесу велосипеда моего Доана, который он положил на обеденный стол вверх колесами. Ты видишь, Фатьма, здесь семь цветов, но смотри, что сейчас с ними произойдет. Он стал быстро, с озорной радостью крутить педаль велосипеда, и тогда я с изумлением увидела, как семь цветов смешались друг с другом и стали белым, я испугалась, а он хохоча, радостно носился по комнате. А за ужином он с гордостью объяснил мне этот принцип, про который в скором времени совершенно забудет: Фатьма, я пишу только о том, что вижу своими глазами, это – мой принцип, ко мне в энциклопедию не попадают никакие сведения, не подтвержденные опытами! Он забывал, сколько раз он повторял эти слова; ведь он решил, что жизнь – коротка, а энциклопедия – длинная, и за несколько лет до того, как объяснить, что такое смерть, говорил: Фатьма, ни у кого нет времени все проверять на опыте, та лаборатория, что я устроил в кладовке, – не что иное, как юношеское увлечение, человек, который додумался еще раз проверить и на опыте доказать знания из сокровищницы, открытой европейцами, должен быть или полным идиотом, или жутко самовлюбленным человеком. Такое чувство, будто он знал, что я считала его, Селяхаттина, и тем, и другим. Затем он злобно кричал себе: даже великий Дидро не сумел за семнадцать лет закончить свою энциклопедию, Фатьма, потому что стал самовлюбленным, вот дурень, зачем ему надо было ссориться с Вольтером и Руссо, ведь они по меньшей мере такие же великие люди, как и ты, и если не принять то, что другие великие люди успели подумать о чем-либо и открыть что-либо раньше тебя, то любое начинание останется недоделанным. Я – скромный человек и согласен с тем, что европейцы открыли и до мельчайших деталей исследовали все раньше нас. Разве не глупо – еще раз исследовать и открывать одно и то же? Чтобы понять, что кубический сантиметр золота весит 19,3 грамма, мне не нужно брать весы и заново его взвешивать, и не нужно, набив золотом карманы, ехать к этим бесчестным обманщикам в Стамбул, чтобы понять, что на него можно купить все и даже людей, Фатьма! Истину можно открыть только один раз: во Франции небо синее, в Нью-Йорке инжир созревает в августе, и клянусь тебе, Фатьма, что сегодня в Китае вылупляется из яйца цыпленок, точно такой же, как в нашем курятнике, и если пар приводит в движение машины в Лондоне, то он заставит их двигаться и здесь, а если Аллаха нет в Париже, то его нет и здесь, человек везде один и тот же, республика всегда – лучше всего, а наука – всему голова.