Текст книги "Дочь палача и король нищих"

Автор книги: Оливер Пётч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

8

Регенсбург, раннее утро 21 августа 1662 года от Рождества Христова

– Время пришло, баварец. Пора начинать.

Палач Регенсбурга вошел в камеру и осторожно потряс за плечо Куизля, спящего на жестком холодном полу. Тот не шелохнулся, и Тойбер пихнул его ногой.

– Давай, приятель, соберись. Господам угодно тебя немного подпортить, – проворчал он при этом. – Будешь разлеживаться, стражники солому у тебя под жопой запалят.

– Как же, загорится она. Плесень, а не солома. – Куизль потер заспанные глаза. – Прекрасный Регенсбург… Даже в захолустном Шонгау висельникам живется лучше.

Тойбер тихо засмеялся.

– Погоди малость. Как приговор огласят, переселят в предбанник, так со всеми приговоренными поступают. Там хотя бы солнце видно и навещать тебя можно будет.

– Сейчас запрыгаю от радости… – Куизль устало поднялся и пошел к выходу. – Идем, пока я окончательно не проснулся.

Перед дверью поджидали четыре стражника и смотрели на палача Шонгау боязливо и с отвращением. Для них он был монстром из купальни, загрызшим двух человек, – так, по крайней мере, болтали на улицах. Эдакий изверг и отряд вооруженных до зубов стражников раскидает. Все четверо направили на него алебарды.

– Ладно вам, – проворчал Куизль. – Не трону я вас.

Оставив часовых без внимания, он зашагал вслед за Тойбером по узкому коридору к лестнице, спускавшейся в подвал. По пути прошли мимо котла, полного раскаленных углей, а с порога их встретил запах гари, пота и страха.

Взору открылась громадных размеров камера пыток, и Куизль одобрительно покивал, разглядывая обстановку. По левую руку стояла дыба с шипастым, забрызганным кровью барабаном. За ней висела так называемая «дрянная Лиза» – подвешенная треугольная рама, на которой допрашиваемых подтягивали к потолку. На полу повсюду валялись разной величины булыжники для утяжеления.

У правой стены располагались всевозможные орудия пыток, о которых Куизль знал только по рассказам. Среди них «ведьмин стул» с шипами на сиденье, «испанский осел» и так называемая «горка» – наклонная скамья с четырьмя вращаемыми трехгранными брусками. Источником света служили две сальные свечи, и закрепленное на подсвечнике распятие напоминало, что все здесь происходящее – по велению Господа.

– А неплохо, братец. Все есть, что душе угодно. – Куизль покосился направо, часть подвала там была отгорожена деревянной решеткой, и за ней кто-то шушукался.

– Трое дознавателей уже здесь, – прошептал Тойбер и кивнул на решетку. – Осталось только дождаться лекаря. До недавних пор приглашали цирюльника Гофмана, но теперь довольствоваться придется кем-то другим. Насколько я знаю, вызвали хирурга Доминика Эльспергера. – Палач пожал плечами. – По мне, так та еще бестолочь. Но здесь-то все равно разницы никакой.

– И кто же эти мои инквизиторы? – спросил Куизль и попытался хоть что-то рассмотреть за плотными прутьями, но, кроме подвижных силуэтов, различить ничего не удавалось. – Явно боятся, как бы я не сожрал их.

– Да как всегда, три человека из городского совета, – пояснил Тойбер. – По традиции самый старший и самый младший в совете. А третьего сменяют каждый раз… Ага, вот и лекарь явился!

Стражники привели низенького, боязливого человечка в поношенном сюртуке и наброшенном поверх него халате, запачканном кровью. На вытянутых руках он, словно щит, выставил перед собой кожаную сумку. Куизлю тут же вспомнился лекарь из Шонгау, Бонифаций Фронвизер. Взглянув на Куизля, коротышка вздрогнул.

– Мне… для начала мне надо тебя осмотреть, – пробормотал он. – Чтобы знать, готов ли ты к допросу, сам понимаешь. Так что, будь добр, сними одежду.

Якоб расстегнул рубашку и стянул ее через голову. Волосатая грудь его сплошь была изрыта шрамами и затянувшимися пулевыми ранениями. Хирург принялся осторожно ощупывать палача, без конца косясь на стражников. Потом заглянул в глаза и послушал сердце. Покончив с осмотром, кивнул и состроил важную мину.

– Подозреваемый для допроса вполне пригоден, – доложил он в сторону зарешеченной ниши. – Здоров, как бык, и так просто не расколется. По-моему, можно начинать.

За решеткой до сих пор слышался один только шепот. В конце концов Эльспергер уселся на скамейку. Спинка ее странным образом доходила только до половины сиденья. Тойбер заметил озадаченный взгляд Куизля.

– Вторая половина для меня, – пояснил он с ухмылкой. – Нам, палачам, даже спинки не положено. Но мне здесь и так сидеть не приходится.

– Верно, Тойбер, – раздался наконец скрипучий голос из-за решетки. Судя по интонации, пожилой обладатель его к возражениям не привык. – Хватит там лясы точить. Пора начинать.

Филипп кивнул.

– Как пожелаете.

Он снова развернулся к Куизлю и зашептал ему на ухо:

– Признайся, Куизль. Обещаю, смерть будет быстрой.

– Делай свою работу, палач, – проворчал Якоб. – Остальное предоставь мне.

Из-за решетки донесся второй голос с явным баварским выговором, выше и звонче предыдущего. Куизль решил, что принадлежал он самому младшему из советников.

– Тойбер, покажи-ка ему для начала орудия пыток и объясни их предназначение. Может, так он станет сговорчивее.

– Поберегите свое время, – проговорил Якоб. – Вам известно, кто я такой. Незачем объяснять палачу его работу.

Тойбер вздохнул и показал Куизлю на дыбу. Тот улегся на скамью, и палач Регенсбурга так крепко стянул ему запястья и лодыжки, что ни о каком движении теперь даже речи идти не могло.

– Якоб Куизль из Шонгау, – снова заговорил из-за решетки скрипучий голос. – Тебя обвиняют в убийстве Андреаса Гофмана и его жены Элизабет, урожденной Куизль, что имело место утром четырнадцатого августа в их собственном доме. Признаешь ли ты себя виновным?

– Не виновнее самого Христа, – пробурчал Куизль.

– Не богохульствуй! – воскликнул юный баварец. – Ты делаешь только хуже.

– У нас есть доказательства, Куизль, – добавил старик. – Мы нашли завещание. У тебя с собой был яд. Признавайся.

– Да это лекарства были, черт вас побери! – крикнул Якоб. – У меня сестра заболела, я приехал помочь ей, вот и все. Меня подставили, это же дураку понятно!

– Подставили? – насмешливо переспросил баварец. – И кто же тебя, интересно, подставил?

– Я пока сам не знаю, – пробормотал Куизль. – Но когда выясню…

– Ложь, одна только ложь, – перебил его старик. – Мы впустую тратим время, и придется, видимо, перейти к пыткам. Тойбер, подложи под него валок с шипами.

Палач приподнял Куизля, пока тот не выгнулся дугой, и подложил ему под спину шипастый валик. Потом Якоб снова рухнул на скамью, и стальные шипы врезались в плоть. Он стиснул зубы, но не издал ни звука.

– Вращай барабан, – велел баварец.

Тойбер встал у изголовья дыбы и крутанул колесо: руки и ноги у Куизля немного вытянулись, затрещали суставы. На лбу у него выступили капельки пота, но он продолжал молчать.

Из-за решетки раздался вдруг третий голос: неопределенного возраста, тихий и сиплый, но при этом режущий слух. Голос третьего дознавателя.

– Эй, Куизль из Шонгау, – прошипел он. – Ты меня слышишь?

Якоб вздрогнул и выгнул спину, словно под ним развели огонь. Ему был знаком этот голос! Он пробился к нему сквозь толщу лет, призраком витал по камере и вот теперь воплощенным кошмаром терзал его здесь.

«Как такое возможно?»

– Палачишка, – шептал он. – Я знаю, что ты упористый малый. Но поверь, совсем скоро боли будут такими, что тебе и не снилось. Признаешься не сегодня, так завтра. Да хоть послезавтра. У нас времени много, очень много.

Куизль рванул веревки и дернулся с такой силой, что едва не опрокинул перепачканную кровью и копотью дыбу.

– Да провались ты к чертям собачьим! – заорал он. – Кто бы ты ни был, убирайся туда, откуда пришел!

Стражники перехватили алебарды, а коротышка-лекарь вскочил, перепуганный, со скамейки.

– Может, пустить ему немного кровь, чтобы успокоился? – робко предложил Эльспергер. – Без крови они слабеют.

Но голос его заглушили яростные крики Куизля.

Тойбер схватил его за руки и склонился над ним почти вплотную.

– Куизль, дьявол тебя сожри, что с тобой такое? – прошептал он. – Это только начало. Ты только себе навредишь.

Якоб попытался успокоить дыхание.

«Нужно успокоиться… Нужно выяснить, кто прячется за решеткой…»

Вновь заговорил третий дознаватель, и по интонации его Куизль понял, как он наслаждался мгновением.

– Тойбер, пора показать нашему монстру, что мы здесь не в игры играем. С молчунами у нас не церемонятся. Давай, пожги его синим огнем.

Якоб отчаянно завертел головой, но Тойбер уже скрылся из поля зрения. Рядом что-то протяжно зашипело, словно жир растекался по раскаленной сковородке – звук этот знаком был любому палачу. В следующую секунду камера пыток наполнилась адским запахом серы.

Куизль стиснул зубы. Пускай делают что хотят, криков его они не дождутся.

Магдалена помешивала в деревянном горшке мазь из масла, арники, смолы и ромашки. Приятный аромат хоть немного перебивал царившее вокруг зловоние.

С самого утра в просторном подземелье собиралось все больше больных. Девушка насчитала больше двух десятков, но точное число назвать было трудно: под извилистыми сводами мерцало всего несколько факелов. Нищие лежали или сидели по углам и нишам. У кого-то были ссадины, другие потирали вывихи, некоторые задыхались от кашля или метались в английской горячке – и каждый хотел, чтобы их посмотрели Симон с Магдаленой. Так незаметно наступил полдень.

Сейчас они как раз возились с особенно запущенным случаем: у старика Мэтиса вся левая нога была покрыта гнойными чернеющими нарывами, и в них уже копошились первые личинки.

– Нужно очистить раны. Если principessa закончила с мазью, то ее помощь была бы весьма кстати. – Симон на секунду оторвался от работы и взглянул на Магдалену. – Разумеется, если это не в ущерб вашему достоинству.

Магдалена тихо вздохнула. Симон все еще злился на нее за то, что она провела вчерашний вечер с венецианцем. При этом она уже раз десять ему объясняла, что на бал отправилась не ради забавы и что в саду венецианца за свое любопытство едва не расплатилась жизнью. И все равно лекарь не переставал дуться. В какой-то мере Магдалена лекаря даже понимала, но жеманство его постепенно начинало раздражать. Прежде всего потому, что она сегодня почти не спала. По крайней мере, нищие принесли ее мешок из трактира, и там нашлось еще одно льняное платье. В привычной одежде она снова чувствовала себя простой дочерью палача из Шонгау, какой и была всю жизнь. Но Симона это не останавливало, и он продолжал обходиться с ней так, словно она только-только вернулась с пышного бала.

– Засунь свою принципессу сам знаешь куда, – процедила Магдалена. – Прибереги эти колкости на потом.

Подхватив горшок с мазью, она прошла с угрюмым видом к Симону и стала помогать ему доставать пинцетом личинок из ноги храпевшего нищего – его заранее напоили крепким вином. Рваным пологом лекарь отгородил одну из ниш, и теперь она служила им процедурной. Сюда поставили нары, накрытые грязными одеялами, расшатанный стул и стол, на котором Симон разложил свои немногочисленные инструменты и книги.

– Просто я беспокоился очень, – пробормотал он через некоторое время, промывая раны. – Не дело в одиночку разгуливать по Регенсбургу. Видишь теперь, чем все заканчивается, если связываться с низкорослыми дворянчиками.

– Ну да, а господин наш берет да и отправляется в логово повстанцев и выслушивает небылицы мятежного портовика… Это, по-твоему, дело?

– Теперь мы хотя бы знаем, почему твоему отцу эту ловушку подстроили, – возразил Симон.

Магдалена нахмурилась. Молодой лекарь рассказал ей о ночной встрече со свободными, но это ее мало впечатлило. Слишком многие вопросов осталось без ответа.

– Значит, если я все правильно поняла, – сказала она и отложила пинцет, – то этот Гесснер считает, что советники письмом заманили отца в Регенсбург, подделали завещание и привели стражу к месту преступления. И все это лишь затем, чтобы свалить на него всю вину? Зачем им столько возни? Они с тем же успехом могли подстроить ограбление и подставить помилованных когда-то преступников. В любом городе это обычное явление, и не нужно никого тащить за тридевять земель.

Симон поставил на стол миску с грязной водой и принялся заматывать ногу нищего в более-менее чистые тряпки.

– Ты права, слишком это расточительно. Но так, по крайней мере, лишних вопросов не возникает. Патриции решили убрать одного из главных бунтарей, не вызывая подозрений. И это им, судя по всему, удалось.

– По-моему, слишком уж просто, – проговорила Магдалена. – Как-то не сходится все. Почему, например, купальню аж до вчерашней ночи стерегли? Наверняка что-то там было.

– В кабинете у Гофмана кавардак был такой, будто там ураган прошелся, – задумчиво ответил Симон. Он сел на стул и вытер пот со лба. – Видимо, там что-то искали…

– Возможно, доказательства, которые кто-то хотел уничтожить, – добавила Магдалена. – Что-нибудь такое, что показало бы на истинные причины убийства. И теперь…

– И теперь этот кто-то думает, что мы о чем-то знаем, – взволнованно перебил ее Симон и вскочил со стула. – Нашли в купальне что-то такое, что навлекло бы на него подозрение… Может быть и такое!

– И это объяснило бы, почему вчера тот тип в капюшоне два раза пытался меня убить. Сначала в кофейне, потом в саду у Сильвио. А этот Меммингер, с которым тот незнакомец болтал, казначей Регенсбурга то есть, – один из патрициев! Готова поспорить, он этого убийцу нанял, чтобы мы не разболтали чего.

Симон кивнул.

– Наверняка это он запер нас в колодце и чуть не сжег там. Надо как можно скорее…

Внезапно Магдалена прижала палец к его губам. Она молча показала на полог и резко его отдернула. За ним стоял, ухмыляясь, король нищих.

– Ой, а мне показалось, что меня кто-то звал, – прошепелявил Натан. – Помочь вам чем-нибудь?

Симон издал тихий стон. Этот нищий, наверное, весь их разговор подслушал! Лекарь до сих пор не решил, до какой степени можно ему доверять.

– Не сомневаюсь, что, если бы нам понадобилась помощь, ты первым услышал бы, – пробормотал он и кивнул на дрыхнущего Мэтиса. – Ладно, черт с тобой. Этому пациенту нужен покой. И нам тоже, а еще мы с голоду помираем.

Натан хлопнул в ладоши.

– Очень кстати! У меня есть для вас немного вкусностей. Из-под полы, скажем так. Немного, конечно: стражники сегодня какие-то слишком уж чуткие. Но подкрепиться хватит.

Он провел Симона и Магдалену к большому столу посреди зала, где их дожидались на тарелках яблоки, хлеб и сыр. А кроме того, роскошный окорок. Нищие умудрились даже стянуть из-под носа трактирщика кувшин пенного пива.

– Угощайтесь! – воскликнул Натан. – Вы заслужили.

Симон впился зубами в окорок и от души глотнул из кувшина. Он только теперь понял, насколько был голоден. Да и Магдалена со вчерашнего бала у венецианца толком ничего не ела. Она набросилась на яблоки и жадно сгрызла их одно за другим.

Натан присел рядышком и наблюдал за трапезой. Лекарю он напоминал сейчас престарелого и хитрого ворона, зорко следившего за людьми в надежде, что какая-нибудь крошка упадет со стола.

– Я невольно подслушал ваш последний разговорчик, – проговорил Натан, старательно поковырявшись в золотых зубах, при этом заговорщицки взглянул на Симона. – Вы что, и вправду считаете, будто Меммингер натравил на вас убийцу?

Лекарь пожал плечами и продолжил работать челюстями. Но Магдалена кивнула.

– Все указывает на это, – ответила она и отпила из кувшина. – Казначей, видимо, думает, что мы нашли какое-нибудь доказательство его вины, и теперь хочет нас устранить.

Натан хихикнул и откусил кусочек сыра.

– Доказательство? – переспросил он насмешливо. – И какое же, интересно? Может, Меммингер обронил там свою печатку? Или вы нашли окровавленный нож с его инициалами, или…

– Вздор, – пробормотал Симон. – Там должно быть что-то более значимое. Что-то такое, о чем никому нельзя знать. Какая-нибудь тайна.

Он провел пальцем по тонкому слою муки, рассыпанной на столе, и задумчиво растер ее кончиками пальцев. Вокруг тарелки со свежим хлебом рассыпалась мука. Симон провел пальцем по тонкому слою и задумчиво растер.

Мука.

Он резко развернулся и схватил Магдалену за плечи, так что та подавилась пивом.

– Следы в подвале! – крикнул он. – И как я мог забыть!

– Следы? – недоумевающе спросил Натан. – В каком подвале?

Лекарь сунул ему под нос белый от муки указательный палец, осторожно огляделся и понизил голос.

– В колодце у цирюльника есть потайной подвал, там было несколько мешков с мукой, их уже мыши прогрызли. Я мешки внимательнее посмотрел. Мука… – Симон задумался на мгновение. – Там еще следы были, следы от ботинок. И заканчивались прямо перед стеной, а один из них как бы обрублен наполовину. Словно…

– Словно за стеной был проход! – закончила за него Магдалена. – Проклятье! Почему ты раньше не сказал?

– Я… я и думать об этом забыл, – пробормотал Симон. – Я только следы заметил, потом пожар сразу начался, и нам спасаться пришлось, забыла? Так что мне в те минуты как-то не до следов стало.

Магдалена вздохнула.

– Как бы то ни было, проверить, прав ты или нет, есть только одна возможность, – сказала она и встала из-за стола.

– И какая же? – спросил Симон.

Дочь палача усмехнулась.

– Ночью нужно еще раз наведаться в купальню и хорошенько все осмотреть.

– Но от дома один пепел остался, – пробормотал Натан. – Чего там осматривать?

– Не думаю, что огонь добрался до колодца, – ответила Магдалена. – И у пожара есть свои плюсы. Теперь можно хотя бы не бояться, что нас опять кто-нибудь запрет. Спасибо за угощение.

Она подхватила последнее яблоко и двинулась к отгороженной нише – заняться следующими пациентами.

Куизль лежал на дощатом полу камеры и пытался не думать о боли. Он загнал разум на самые задворки сознания, туда, где ярко светило теплое солнце, согревало кожу и питало добрыми мыслями.

«Весенняя лужайка, роса на листьях ландыша, звонкий смех близнецов, Магдалена…»

Якоб по опыту знал, что человек способен вынести нестерпимые муки, но только если тверд в своей вере, чувствует единение с Господом или хотя бы твердо убежден, что невиновен – каким считал себя сам Куизль. Отец как-то рассказывал про старую женщину, которую во время знаменитого процесса над ведьмами пытали более шестидесяти раз. Упрямая, до крайности набожная знахарка до последнего отрицала свою причастность к колдовству – и ее в конце концов отпустили. Куизль спрашивал себя, сколько сам выдержит таких пыток. Тридцать? Сорок?

Палач застонал и попытался улечься таким образом, чтобы хоть немного отвлечься от боли. О том, чтобы перевернуться на спину, не могло даже идти речи – шипастый валик на дыбе разодрал мясо в клочья. На бедрах краснели покрытые копотью ожоги, руки почти не слушались. Обе голени и несколько пальцев, которые Тойбер минут тридцать зажимал в струбцинах, посинели и пульсировали болью, словно кто-то колотил по ним молотом.

Куизль понимал, что это только начало пыток. Наутро ему, скорее всего, свяжут за спиной руки, поднимут на веревке под потолок и станут подвешивать к ногам булыжники весом до полусотни килограммов. Третий голос без конца убеждал всех в том, что следовало как можно скорее переходить именно к этой части допроса. У Куизля возникло такое чувство, что неприкрытая ненависть третьего дознавателя вызывала у других советников отвращение, и все-таки они позволили ему одно за другим отдавать все новые распоряжения, и пытки становились все нестерпимее.

«Третий дознаватель…»

Все это время Куизль без конца ломал голову над тем, где же раньше слышал этот голос. Но от боли почти невозможно было сосредоточиться. Все же он продолжал копаться в памяти, и ему вспомнился вдруг исполненный ненависти плотогон. Мог ли третий голос принадлежать ему? Что-то подсказывало Куизлю, что и этого человека он откуда-то знал. Но на роль дознавателя он точно не годился. Тойбер ведь рассказывал, что выбирались обычно богатые и видные горожане, а тот был простым плотогоном, да и вообще вряд ли жил в Регенсбурге…

Куизль поморгал и попытался прикинуть, сколько сейчас было времени. Где-то вдали слышались приглушенные крики и смех, в дверное окошко пробивался тусклый свет и высвечивал пыль. Вероятно, перевалило за полдень.

Из коридора донеслись вдруг шаги. Скрипнул засов, и на пороге показался палач Регенсбурга. В одной руке он держал мерцающий факел, в другой – холщовый мешок, содержимое которого принялся выкладывать на пол. В тусклом свете перед Куизлем поочередно показались несколько горшков, тряпки, пучки засушенных трав и пузатая бутыль настойки.

– Куизль, Куизль, – проворчал Тойбер, протягивая ему откупоренную бутыль. – Одно скажу точно: советники тебя растерзать решили. Сера, дыба, тиски, испанский сапог – и все в один день! Такого у меня еще не было. – Он покачал головой. – На эшафот тебя хотят отправить, и как можно скорее.

Якоб кивнул и щедро глотнул из бутылки. Алкоголь стал растекаться по телу и немного растворил боль.

– Ну? До сих пор думаешь, что я собственную сестру убил? – спросил он и вытер губы окровавленной, распухшей ладонью.

Тойбер распечатал один из горшков и принялся втирать мазь в ожоги на бедрах Куизля. Еще пару часов назад он подносил к тем же местам горящую серу.

– Какая разница, что я думаю, – проворчал палач. – Мне сказали, что до завтра я должен поставить тебя на ноги. И потом все продолжится. Бестолковому лекарю они не доверяют, так что возиться мне. Патриции, чтоб их!.. Повернись-ка.

Куизль перевалился на бок, чтобы Тойбер мог заняться его разодранной спиной. Не без одобрения он отметил, что палач Регенсбурга знал свое дело – не только по части пыток, но и в лечении. Непрестанная возня с ожогами, вывихами и переломами превратили Филиппа в настоящего целителя.

– Что скажешь, Тойбер? – пробормотал Куизль и закрыл глаза. – Сначала мы людей калечим, потом их выхаживаем…

– А под конец их же и убиваем, – кивнул палач. – Я давно перестал думать об этом. Просто делаю что должен, и ладно… Так, теперь пальцы.

Куизль протянул к нему распухшие пальцы. Пару часов назад Филипп дробил их в тисках, а теперь натирал их желтой мазью с ароматом календулы и арники. Покончив с пальцами, он проделал то же самое с ногами Куизля. Так называемые испанские сапоги, шипастые стальные пластины, оставили на голенях и икрах страшные гематомы.

– Ты знаешь, что я невиновен, – прошептал Куизль и сжал на мгновение кулаки, чтобы стерпеть боль в ногах. – По глазам вижу. Признайся, ты и сам заметил, что с третьим дознавателем что-то не так.

Тойбер остановился и пристально посмотрел на собеседника.

– Ты прав, черт тебя дери, – сказал он наконец. – Один из судей прямо-таки изрыгает из себя ненависть. Можно подумать, ты его сестре горло перерезал.

– Сколько тебе говорить, я не… – прошипел Куизль, но потом успокоился.

Спорить сейчас не было смысла, тем более Филипп был единственным, кто связывал его с внешним миром.

– Ты судей-то этих знаешь? – спросил Якоб, когда дыхание выровнялось.

Тойбер пожал плечами.

– Один из них, наверное, староста Иероним Рейнер. Он, насколько я знаю, самый старший в совете. Кроме того, он председатель суда и ведет твое дело.

– Точно! – перебил его Куизль. – Староста с позавчерашнего процесса. Как это я запамятовал…

– Молодого я по голосу узнал. Это Йоахим Кершер, председатель налоговой службы. Мелкий зазнайка, отец ему должность купил.

Куизль кивнул: председатель налоговой службы ведал всеми пошлинами, взимаемыми в городе, – то есть властью обладал безграничной. Но палача интересовал кое-кто другой.

– А с третьим что?

Последовала долгая пауза.

– Третий кто? – нетерпеливо повторил Куизль.

Тойбер покачал головой.

– Не знаю. Голос знакомый, а вот откуда знаю его, не пойму.

– Выяснишь для меня, кто он такой?

Палач тем временем перевязал спину Куизля чистыми тряпками.

– Не могу, даже если бы захотел, – проворчал он. – Третий дознаватель всегда держится в тени, чтобы ни от кого не зависеть. Имя его не значится ни в одном документе, ни в одной бумажке… Ну, готово.

Он хлопнул Якоба по плечу и принялся складывать горшки обратно в мешок.

– Завтра утром увидимся, и можно начинать все с начала. – Тойбер тяжело вздохнул и направился к выходу. – Факел оставлю. Слишком уж темно тут.

– Тойбер, чтоб тебя, – зашипел Куизль. – Я должен знать, кто этот третий! Я уверен, он как-то связан с убийством. Если я узнаю имя, то Магдалена сможет еще что-нибудь выяснить, и тогда, может, все обойдется. Приговор вынесут, только если я признаюсь под пыткой. Но я не знаю, сколько еще смогу терпеть. Помоги же мне!

– Да не могу я, черт бы тебя побрал! – Филипп разглядывал свои мозолистые ладони, не смея поднять глаза на Куизля. – У меня пятеро детей, и всем нужен отец. А если я начну нос совать куда не надо, то с тобой на эшафот отправлюсь. Связанным и без меча, понимаешь ты это?

– У меня тоже есть дети, Тойбер, – спокойно ответил Якоб. – Маленькие двойняшки, души в них не чаю. И старшая дочь где-то в городе, хочет меня спасти.

Поджав губы, палач стоял в дверях и стискивал мешок, словно хотел его выжать.

– Увидимся утром, – проговорил он наконец. – Попытайся поспать немного.

Тойбер захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Куизль прислушался к его торопливым шагам: казалось, он готов был бежать без оглядки.

Якоб задумчиво уставился перед собой и вслушивался в шаги до тех пор, пока они не затихли окончательно. Наполовину выгоревший факел Тойбер закрепил на стене: таким образом, Куизль впервые за все это время смог во всех подробностях осмотреть свою камеру. Вонючее ведро с нечистотами, деревянный чурбан вместо подушки, каракули на стенах… Палач взглянул на странную надпись, которая еще вчера так его взбудоражила. Нацарапана она была прямо под строчкой из солдатской песни, которую Куизль старательно соскоблил.

Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова…

Четверть века с тех пор прошла. Якоб постарался вспомнить, что же его связывало с этой датой и этим именем. Может, так звали кого-нибудь из его знакомых?

Ф Ф К Вайденфельд…

К тому времени Куизля уже повысили до фельдфебеля. В возрасте двадцати двух лет он командовал целым отрядом. Старые вояки ворчали по этому поводу, но после первых же сражений большинство из них притихли. Куизль пытался научить своих людей дисциплине и уважению – двум качествам, о которых ландскнехты и знать не желали. Якоб довольно быстро исполнился отвращения перед ужасами войны; смерть, грабежи и насилия преследовали его в кошмарах. Поэтому хотя бы в своем отряде он старался пресекать бессмысленные убийства.

Хотя – есть ли вообще смысл в убийстве?

Ф Ф К Вайденфельд…

Куизль взял факел, подошел к стене и стал разглядывать остальные надписи.

Кое-что ему вдруг бросилось в глаза.

Слово «Вайденфельд» выглядело довольно свежим, как и несколько других надписей. Каждую из них вырезали на досках острым ножом. Куизль заметил их, так как в отличие от старых надписей эти даже потускнеть не успели. Значит, кто-то оставил их здесь совсем недавно.

Для него лично.

Куизль шепотом проговаривал названия, которые старался забыть все эти годы.

Магдебург, Брайтенфельд, Райн ам Лех, Нордлинген…

Все это были места сражений, куда Куизля забросила война; места, где он жег, грабил и убивал. Его словно туманом окутали запахи и образы прошлого.

Господь всемогущий!

Здесь, в этой камере, для Якоба началась новая пытка.

Только теперь страдала душа, а не тело.

– Боже праведный! Подумать страшно, что тут творилось…

Симон показал на обугленные останки купальни, разрушенной огнем. Местами еще поднимался дым, но прошедший ночью ливень по большей части превратил руины в лужистую кучу изломанных и почернелых досок. Стены с трех сторон обвалились, на улице повсюду валялись осколки черепицы, обгорелые рамы, рваное тряпье и разбитые кружки: ясно было, что здесь успели уже потрудиться мародеры. Один только камин высился над грудой обломков и служил напоминанием, что некогда здесь стояло внушительное строение.

Симон с сомнением покачал головой.

– Вряд ли здесь еще можно что-то найти. Идемте лучше назад.

Магдалена тоже смотрела на черный остов с огорчением. Пришлось ей признать, что она не рассчитывала увидеть дом своей тети в столь плачевном состоянии. И все же так сразу сдаваться ей не хотелось.

– Сколько у нас времени? – спросила она у короля нищих, что стоял рядом и обгладывал старую куриную кость.

Натан что-то выковырял из зубов.

– Мои ребятки дадут знать, если поблизости появятся стражники, – прошелестел он. – Сейчас караульные на площади Святого Эммерама, так что немного времени есть. Я свистну, если что.

Магдалена кивнула. Хорошо, что с ними отправился сам Натан и прихватил с собой десяток нищих. Он же посоветовал отправляться к руинам лишь с приближением рассвета. Стражники в это время дожидались смены и поэтому слонялись по улицам без всякого желания. Поначалу Симон не хотел посвящать нищих в свои планы, но потом все-таки передумал. В таком городе, как Регенсбург, в одиночку разгуливать по ночам нежелательно, а с Натаном и его дружками они могли чувствовать себя как у Христа за пазухой. Лекарь в очередной раз убедился, насколько полезной может оказаться гильдия нищих. По всему Кожевенному рву дежурили постовые, которые при малейшей опасности подадут знак.

– Тогда не будем терять времени, – прошептала Магдалена.

Подхватив светильник, она прокралась к обугленным развалинам и принялась искать лазейку, через которую смогла бы пробраться внутрь.

– Магдалена, – прошипел Симон. – Тут все может рухнуть, и тебя завалит. Давай лучше…

– Или давай со мной, или сиди тут, – резко перебила его Магдалена. – А я отца своего в беде не оставлю!

Она потянула одну из досок и таким образом запустила цепную реакцию: часть остова с грохотом обвалилась. Девушка отскочила в сторону, и ее накрыло облаком пепла.

– Что я говорил? – прошептал Симон. – Сама могилу себе роешь!

Дочь палача показала на проход, образовавшийся в куче развалин.

– Теперь хотя бы пролезть можно, – ответила она. – Здесь примерно и топка с колодцем должны находиться.

Магдалена опустилась на корточки и, выставив перед собой светильник, заползла в проем. И двух секунд не прошло, как она растворилась во мраке. Симон пробормотал короткую молитву и полез вслед за ней. Уж если на то пошло, то и помереть лучше вместе.

– Удачи! – раздался за спиной возглас Натана. – Не бойтесь, если здесь все обвалится, мы вас откопаем. Живых или мертвых.

– Спасибо на добром слове, – проворчал Симон, хотя и понимал, что нищий его уже не слышал.

Он без конца задевал спиной обугленные балки, штаны покрылись слоем грязи вперемешку с пеплом. Они ползли по некоему подобию норы, образованной камнями и крупными обломками. Внезапно впереди мигнул фонарь Магдалены, и Симон почувствовал, что вокруг стало заметно просторнее.