Текст книги "Расплата"

Автор книги: Оливер Пётч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

«А он ведь и жить толком не начал», – подумала Агнес.

Она склонилась над ним и в вечерних сумерках разглядела на шее цепочку. Торопливо сорвала ее, и взору открылось маленькое серебряное распятие. Обрадованная ценной находкой, Агнес спрятала крестик в мешочек. Барнабас будет доволен, а она обеспечила себе еще одну спокойную ночь.

Женщина направилась было к следующему трупу, но тут мальчик открыл глаза.

– Святые угодники, да ты живой!

Агнес замерла от неожиданности. Потом села рядом и приложила ухо к груди. Сердце билось хоть и быстро, но ровно.

– Крестик… – прохрипел мальчик и схватил ее за руку. – Мама, мама…

– Я не мама, – тихо ответила Агнес. – Но если хочешь, могу спеть тебе колыбельную.

Мальчик мгновенно успокоился и с улыбкой кивнул. Агнес запела ему старую окситанскую песню, которой научилась от мамы и которую уже пела умирающему отцу Тристану. За это время она расстегнула мальчику рубашку и поверхностно осмотрела раны. Плечо было раздроблено свинцовой пулей, он потерял много крови. Но если повезет, пулю, возможно, удастся вытащить, а кровотечение – остановить.

Однако тут ей понадобится помощь.

– Матушка Барбара! Матушка Барбара!

Агнес огляделась в поисках маркитантки. Та всего в нескольких шагах обыскивала труп ландскнехта, пронзенного длинным копьем. Женщина нехотя обернулась.

– Чего тебе еще, девочка? Я же сказала, чтобы…

– Тут мальчишка, он еще жив! Нужно ему помочь.

Барбара со вздохом подошла к ней и взглянула на хрипящего мальчика. Приложила руку к груди, но потом покачала головой и отвернулась.

– Ему уже ничем не поможешь. Сама посмотри, сколько он крови потерял.

– Я уверена, что смогу ему помочь, – возразила Агнес. – Только его надо перенести к повозке.

Барбара рассмеялась.

– Ты хочешь ему помочь? Послушай, я занимаюсь этим много лет, и уверяю тебя, ему уже ничем не поможешь. Или ты лучше меня знаешь?

– Я… уже много людей вылечила, – ответила Агнес нерешительно. – Меня выучил один старый монах.

– Вот оно как, – Барбара смерила ее недоверчивым взглядом. – Монашкой, видно, была, или еще кем? А может, даже поблагороднее, а? Барнабас ничего не говорит, и из тебя слова не вытянешь…

– Поможешь донести его до повозки? – быстро спросила Агнес.

Она решила никому не говорить о своем происхождении. Барнабас тоже держал язык за зубами – наверное, боялся, что кто-нибудь выкрадет у него графиню.

– Да это же просто крестьянин! – возмутилась Барбара. – С чего бы нам помогать ему? Он даже не из наших.

– Он – дитя Божье, как и все мы.

Барбара воздела очи к небу.

– Значит, монашка, – она пожала плечами. – Ладно, помогу. Но только затем, чтобы ты поняла, что ни черта не смыслишь в лечении. Ставлю дукат, что мальчишка и до утра не протянет.

Они вместе понесли мальчика в лагерь, расположенный всего в сотне шагов у опушки и простиравшийся чуть ли не до горизонта. Всюду горели костры, над огнем жарились целые свиные или бычьи туши. Вокруг них сидели несколько тысяч ландскнехтов, пили, ругались, играли в кости и горланили. Они праздновали победу над крестьянами Вюртемберга и делили добычу. С поля доносилась вонь разложения, мешаясь с запахом жареного мяса, лошадиного навоза и дыма.

Женщины осторожно несли мальчишку мимо пьяных ландскнехтов. Те на них почти не смотрели, и никто не обратил внимания, что раненый был крестьянином.

Вплотную к лагерю расположился следующий за армией обоз. Женщины, дети, лоточники, воры, мясники, кухари, пекари, шуты и батраки – числом едва ли не равные ландскнехтам. Галдеж здесь стоял не меньший, чем у солдат. Вопили младенцы, грязные девочки продавали кишащие личинками паштеты или скрывались с каким-нибудь ландскнехтом в кустах, кузнецы с грохотом колотили по клинкам и доспехам, и бродячий священник жалобными литаниями благословлял нищих и изувеченных солдат, стоящих коленями в грязи.

Повозка Барнабаса располагалась неподалеку от большого шатра, где жил так называемый смотритель, ответственный за порядок во всем обозе. Агнес не переставала удивляться, как быстро Барнабас приноровился к новым обстоятельствам. Почти каждый вечер он, Марек, Сопляк и Самуэль давали представления с обезьяной и говорящим попугаем, на которые собиралось немало народу. Вторую птицу они всучили трактирщику в Келе и взамен получили тряскую повозку и хромую лошадь.

Барнабас сработался с Барбарой. Маркитантка узнавала, в чем нуждались ландскнехты, а люди Барнабаса добывали необходимое на полях сражений или в окрестных деревнях. А потом вместе продавали все это солдатам по завышенным ценам.

Когда Агнес с матушкой Барбарой принесли мальчика, барышник как раз подбрасывал визжащей обезьяне сушеные сливы. Любопытство в его взгляде скоро уступило место презрению.

– Я отправлял вас трофеев набрать, а вы с чем пришли? С трупом! – раскричался Барнабас. – Что мне с ним делать?

– Это не труп, а раненый крестьянин, ему нужна наша помощь, – резко ответила Агнес. – Матушка Барбара разрешила мне его выходить.

– Не о чем тебе спрашивать матушку Барбару. Ты моя, не забывай! Бери лучше пример с Агаты.

Барнабас указал на девочку. Та сидела у костра, разложив перед собой богатую добычу. В свете пламени Агнес разглядела несколько медных пуговиц, пару ржавых серпов и даже погнутую аркебузу. Агата улыбалась, потому что понимала, что на сегодня избавила себя от побоев.

– Девчонка знает, как меня осчастливить, – продолжал барышник. – А ты что, бестолочь? Только нервы мне треплешь… – Он предостерегающе поднял палец. – Не перегибай палку, Агнес! Ребята и так спрашивают меня, что я нашел в такой упрямой кобыле. – Барышник вздохнул. – Признаться честно, я и сам уже не знаю.

Самуэль ухмыльнулся и демонстративно облизнул губы. Агнес брезгливо отвернулась и подошла к Барнабасу.

– Я… я нашла серебряный крестик. Разве этого мало?

– Показывай!

Женщина протянула барышнику распятие, тот внимательно его рассмотрел. Поначалу Агнес подумывала вернуть крестик раненому крестьянину, но потом подумала о предстоящей ночи. И сочла маленький серебряный крестик справедливой платой за заботу о мальчике.

– Хм, неплохо, – пробормотал наконец Барнабас. – На этом можно заработать… Ладно, попытай счастья с мальчишкой. Пока ты занята делом, я готов с этим мириться, – он смерил ее недоверчивым взглядом. – И не делай глупостей, поняла? Я разыщу тебя, пусть мне даже придется всю Швабию прочесать. И тогда пожалеешь, что я не продал тебя туркам.

Агнес молча кивнула и вместе с Барбарой перенесла стонущего мальчика ко второй повозке. Она действительно уже не раз подумывала о побеге. Барнабас уже не привязывал их с Агатой, как на лодке. Кроме того, Самуэль и двое других были крайне нерадивыми стражниками. Но куда ей податься? Слишком велика была вероятность, что ее изнасилуют или убьют без разговоров бродячие ландскнехты. К тому же Барнабас по-прежнему держал кольцо у себя. Теперь он носил его на цепочке на шее. Но до тех пор пока он – а с ним и кольцо – продвигался на север, жаловаться не приходилось.

Потому что на севере находился Санкт-Гоар.

Агнес тонко улыбнулась. Не прикладывая никаких усилий, она снова приближалась к намеченной цели. Совсем скоро настанет день, когда их с Барнабасом пути разойдутся.

И пусть для этого придется перерезать мерзавцу глотку.

Тем временем они уложили раненого на солому возле повозки Барнабаса. Мальчика лихорадило, он разговаривал во сне, повторяя шепотом:

– Мама, мама…

– Меня называют матушкой Барбарой. Черт знает почему. Своих детей у меня никогда не было, – проворчала женщина и вытерла мальчику пот со лба. – Так что мне и твоей матерью на какое-то время стать нетрудно.

Агнес невольно усмехнулась. Она знала, что в глубине души Барбара была хорошим человеком.

Маркитантка взяла бурдюк и смочила разбавленным вином пересохшие губы мальчика.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросила она у Агнес.

– Промою рану и вытащу пулю из плеча. Есть у тебя настойка и щипцы?

Барбара кивнула.

– Найдется. Но сразу говорю тебе, мальчишка этого не перенесет. Пуля засела слишком глубоко.

– Позволь мне хотя бы попытаться.

– Как пожелаешь, – матушка Барбара склонилась над тяжелым сундуком и протянула Агнес длинные щипцы с загнутыми внутрь концами – так называемые пулевые щипцы. – Вот. Молитва, думаю, тоже не повредит.

– Молитва никогда не повредит.

В точности как учил ее когда-то отец Тристан, Агнес поставила на огонь воду и дождалась, пока та закипит. Потом смочила в кипятке чистую тряпку и очистила рану. Мальчик дернулся и застонал, но не проснулся.

«Тем лучше», – подумала Агнес.

Понемногу вливая в мальчика крепкую настойку Барнабаса, она взялась за щипцы и погрузила глубоко в рану. Губы ее при этом шевелились в беззвучной молитве.

* * *

На следующий день Агнес только тем и занималась, что выхаживала раненого мальчика. Он не умер в первую же ночь, и лихорадка заметно спала. В итоге ближе к вечеру матушка Барбара, скрежеща зубами, вынуждена была признать, что проиграла пари.

– Этот парень либо с дьяволом в сговоре, либо с Господом, – проворчала она. – Никому не выжить после такого ранения. Что ты сделала? Прижгла рану и смазала желтком? Или, может, знаешь какое-нибудь лекарство, о котором я не слыхала?

Агнес помотала головой и осторожно сменила пропитанную гноем повязку. Фельдшеры часто обрабатывали раны кипящим маслом или смесью яичного желтка и скипидара. Но отец Тристан говорил, что лучше крепкого алкоголя средства не найти. Тот помогал в большинстве случаев, хоть монах и не мог объяснить почему.

– Когда я вытащила пулю, то постоянно смачивала рану настойкой, вот и всё, – объяснила Агнес маркитантке.

Она вытерла мальчику мокрый лоб. Парень стонал во сне, но лихорадка уже спала.

– Важно, чтобы в рану не попала грязь.

– Ха! От грязи еще никто не умер, – матушка Барбара недоверчиво покачала головой. – А настойка сделана, чтобы пить. Если мы ею раны чистить начнем, я так скоро не при делах останусь.

– Барбара дело говорит, – послышался пьяный голос подошедшего сзади Барнабаса.

Барышник продал голодным ландскнехтам кишащую личинками конину и теперь решил отметить это дело кружкой кислого вина.

– Выпивку мы продаем ландскнехтам, – продолжал он чуть заплетающимся языком. – Если тебе хочется переводить ее на лекарство, то сначала купи у меня, – тут он осклабился. – А раз уж ты не в состоянии, то рассчитаемся иным способом.

– Оставь девчонку в покое! – вскинулась матушка Барбара. – Мужлану вроде тебя от нее все равно мало проку. Подыщи лучше грудастую толстуху в лагере. С ними-то и у пьяного вдрызг торчком вскочит.

– Да что ты смыслишь в благородных дамах, карга старая!

– Уж побольше вонючего пьяницы… Проваливай!

Барнабас собрался было с ответом, но потом ворчливо отвернулся и ушел за новой кружкой вина. Агнес облегченно вздохнула.

– Спасибо, Барбара, – прошептала она.

Маркитантка угрюмо покачала головой.

– Только не подлизывайся, ничего не выйдет. Я лишь хочу спокойствия в обозе, вот и всё.

Она проковыляла к костру, и Агнес снова занялась мальчишкой. Родина его была разграблена и выжжена. Подобно громадному, все пожирающему червю, армия ползла по швабским землям. Следующей на пути была Франкония. Крестьяне уже захватили там несколько городов и теперь осадили Вюрцбург, где находилась резиденция епископа. Предстояло крупное сражение.

Глядя в бледное лицо спящего мальчика, Агнес вдруг представила, что перед нею маленький, в то время еще худенький Матис. Ей вспомнилось их общее детство, когда войны и нужда существовали для нее разве что в рыцарских романах. Как это часто случалось в последнее время, Агнес мысленно вернулась в Трифельс, к Иоганну и Констанции. И к странному кольцу, которое по-прежнему висело на шее у Барнабаса, такое близкое и при этом недосягаемое.

Эту ночь она снова провела с Барнабасом в обтянутой парусиной повозке, среди бочек с вином, утвари, ржавого оружия и всевозможного хлама. Остро пахло свертками старой кожи, которую барышник только сегодня стащил из сгоревшей кожевни.

Запах напоминал Агнес об Анвайлере.

Маленькая Сатана злобно взирала на нее с сундука. Рядом громко храпел Барнабас. Пьяный, он по крайней мере сразу уснул и оказался не в состоянии на нее наброситься. Лишь спустя пару часов Агнес начала медленно проваливаться в сон. Храп Барнабаса неожиданно обратился в скрип старого дуба, и повозка, казалось, уносила ее прочь.

«Повозка… – подумала Агнес, прежде чем глаза наконец закрылись. – Кожа…»

В эту ночь ей впервые после Трифельса снились не размытые образы. Она видела, слышала и чувствовала все так явственно, точно наяву. Но в этот раз ей приснилась не крепость. Вокруг нее темнел густой лес, и, как теперь, в обозе, Агнес находилась в повозке…

…Повозка трясется, скрипит, стонет. Агнес лежит среди свертков выделанной кожи. Ей знаком этот запах, в котором плесень и кислота мешаются с ароматами леса, – он был ее частым спутником.

Агнес чувствует себя в безопасности. Она напевает окситанскую колыбельную, которой выучилась у мамы, и прижимает к себе резную куклу. Потом зарывается в кожи и закрывает глаза. Повозка катит дальше. С облучка доносятся знакомые голоса, убаюкивают. Кто-то гладит ее по волосам и продолжает песню. Голоса, как мягкие волны, уносят вдаль.

Coindeta sui, si cum n’ai greu cossire, quar pauca son, juvenete e tosa …

Но внезапно раздаются крики, повозка останавливается, Агнес вскрикивает. Сквозь тонкую парусину доносятся лязг оружия и крики боли, пронзительный голос ножом режет слух. Агнес знает этот голос, и комок застревает в горле. Она в страхе зарывается в кожи. Запах теперь такой острый, что она чувствует себя маленьким детенышем, теленком, которого тащат на бойню. Кто-то разрывает парусиновый верх повозки. Доносятся приглушенные звуки, кто-то бьет чем-то острым по сверткам, раз за разом. Звук приближается.

Снова стон. Что-то тяжелое падает на землю возле повозки. Кто-то стаскивает кожи с Агнес. Теперь она совсем маленькая, беззащитная. Глаза у нее закрыты, она не хочет видеть чудовище, которое собирается ее сожрать. Но чудовище ее не пожирает – оно хватает ее, прыгает с повозки и бежит прочь. Агнес осторожно приоткрывает глаза и узнает старого кучера Иеронима. Он всегда угощал ее чем-нибудь вкусным. Позади лежат несколько скорченных силуэтов, запах гари щекочет ноздри, потрескивает огонь. Но Иероним бежит так быстро, что вскоре их обступают лишь ели и буки. Со лба кучера на лицо и на платье капает кровь.

Все мертвы, мертвы, мертвы…

Вот доносится топот копыт. Он стремительно приближается. Иероним хрипит, его шатает. В конце концов он целует Агнес в лоб и сажает в дупло трухлявого дуба.

– Богом молю, сиди тихо! – шепчет кучер.

Он медлит, а потом сует ей в руку что-то маленькое и холодное.

– Твоя мама… – начинает он, запинаясь. – Хотела, чтобы я отдал это тебе. Не теряй его, поняла? И отдай только тому, кому доверяешь! Он сбережет его для тебя.

Иероним в последний раз целует ее в щеку и дальше бежит один. Вскоре он скрывается среди деревьев. Неожиданно по лесу разносится гортанный вскрик. Наконец все стихает.

Она одна.

К лицу липнет паутина, по телу ползают жуки, древесная труха забивается в уши и нос. Но Агнес сидит тихо, как велел ей старый Иероним. Даже когда мимо проносятся лошади, а потом снова слышатся крики и голоса, – она сидит тихо.

Постепенно темнеет, наступает ночь, с неба ярко светит луна. Агнес осторожно выбирается из укрытия. Ей вспоминается маленькая Клара, с которой они все время играли в куклы. Неожиданно у Клары начался сильный кашель, и она умерла. Она лежала в маленьком гробу, неподвижная и холодная. Агнес очень надеялась, что подруга вот-вот поднимется. Как она поднялась сейчас из дупла.

Все мертвы, мертвы, мертвы…

Бледный свет луны пробивается сквозь ветви. Агнес бредет по мху, пробирается сквозь кустарник. Новое красивое платьице рвется в зарослях ежевики. Неожиданно перед ней вырастает женщина. Стоит, точно злая ведьма, с посохом в руке и корзинкой за плечами. Она наклоняется, и голос у нее мягкий, вовсе не злой:

– Господи, что же ты делаешь одна посреди леса, дитя мое?

Только теперь Агнес начинает плакать. Всхлипывает неслышно, но слезы все бегут и бегут. Женщина смотрит на ее изорванное платье и кровь, которой забрызгал ее Иероним. Потом осторожно оглядывается по сторонам и крестится.

Женщина сажает Агнес в корзину и несет через лес. Мягкая качка баюкает, почти как в повозке. Окружающий мир постепенно меркнет. А в голове все не умолкает:

Все мертвы, мертвы, мертвы, мертвы, мертвы, мертвы…

Агнес с криком проснулась и затравленно огляделась.

Лес, ведьма… Где я?

Только потом она осознала, что находится в повозке Барнабаса. Барышник хрюкнул и приоткрыл один глаз. Изо рта у него несло кислым вином, и вонь эта перебивала запах выделанных кож.

– Что такое? – пробормотал он сонно. – Неужто крестьяне напали?

Агнес помотала головой. Платье промокло от холодного пота.

– Я… мне просто сон дурной приснился.

– Ну, тогда давай спи, пока я сам твой сон в кошмар не превратил.

Агнес снова опустилась на ложе. Ее сотрясала дрожь, сердце неслось вскачь. Сон был столь же реалистичным, как сновидения в Трифельсе. Однако в этот раз она была не Констанцией, а собой! Маленькой девочкой четырех или пяти лет. Агнес и теперь ясно различала запах кожи, чувствовала в руках грубо вырезанную куклу. В ушах по-прежнему стояла окситанская песня, которую напевала ей мама.

Мама?..

Агнес не видела во сне, кто ей пел и гладил по волосам. Быть может, мама? Катарина фон Эрфенштайн умерла, когда Агнес было около пяти лет. Может, это первые ранние воспоминания о ней? Агнес уставилась в парусиновый потолок и стала размышлять. Что если и другие люди, что ей приснились, существовали в действительности? Тогда кто эта предполагаемая ведьма? И кучер? Что значило то нападение?

В конце концов Агнес покачала головой и размяла затекшие конечности. Вероятнее всего, что ей просто приснилась какая-то чертовщина. Неудивительно, учитывая всех этих покойников вокруг и события, которые она переживала изо дня в день. Лучше сосредоточиться на настоящем.

Например, на мальчишке, который стонал возле повозки и просил воды…

Барнабас снова захрапел. Агнес тихонько скинула одеяло и на носочках выбралась из повозки. Прокралась мимо спящего у костра Самуэля и дала мальчику напиться.

– Спасибо, – прошептал тот и снова погрузился в сон.

Он все еще крепко держал ее за руку, словно цеплялся за спасительную веревку.

Агнес улыбнулась и подняла глаза к звездному небу. Если мама сейчас могла ее видеть, то наверняка гордилась ею.

* * *

Лошадь тенью неслась сквозь ночной лес к западу от Рейна. Всадник низко пригибался к конской шее. Лошадь была взмылена, из ноздрей хлестали хлопья пены.

Это уже третья лошадь, которую загнал Каспар. Первая захромала сразу после Вормса. Вторая, молодой рыжий жеребец, прошлой ночью свалился недалеко от Майнца, споткнувшись о неприметный корень. Но лошади не проблема. Заказчик снабжал Каспара деньгами, чтобы тот как можно скорее добрался до цели. Туда, где, возможно, решится будущее разоренной, пылающей по всем углам Священной Римской империи.

В Санкт-Гоар.

Низкие ветви хлестали по лицу. Каспар еще ниже пригнулся в седле. Последние десять дней он, словно какой-нибудь Одиссей, мчался через всю Германию. Из Анвайлера поскакал сначала в Шпейер, где навел кое-какие справки в архивах. Ему удалось выяснить, что этот Гоар был когда-то святым из Аквитании. Отшельником он жил в пещере на берегу Рейна и уберег от крушения несколько кораблей. На месте его пещеры со времен Гогенштауфенов стоял канонический монастырь.

Эти последние сведения насторожили агента. А обнаружив в закромах Шпейерского собора несколько пергаментных свитков, которые, судя по печатям, происходили из прославленной библиотеки Санкт-Гоара, Каспар понял, что на верном пути. Он тут же оповестил заказчика о новом повороте – наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Какие-то восемьдесят миль отделяли его от разгадки тайны, над которой он бился уже более года. Рукой подать!

Но потом в его планы вторглась война.

На пути Каспару то и дело попадались горящие монастыри или крепости, он скакал мимо виселиц и дымящихся костров. Вся эта проклятая страна была охвачена волнениями! Каждый день ему приходилось двигаться обходными дорогами, чтобы разминуться с мародерствующими крестьянами или ландскнехтами. Дважды он ввязывался в небольшие стычки. Но и этого мало. В Вормсе стражники несколько дней продержали Каспара за решеткой, так как в это неспокойное время приняли его за колдуна. Потребовалась куча денег и вся сила красноречия, чтобы убедить совет Вормса в своей невиновности.

С тех пор Каспар не рисковал и почти без остановок скакал по ночам, хоть для лошади это представляло большую опасность.

– Heya! Rápido, rápido!!![10]10
  Пошла! Быстрее, быстрее!!! (порт.)


[Закрыть]

Каспар пятками подгонял лошадь. Давно пора расправиться с этим заданием и вернуться туда, где ярко светило солнце и каждый знал свое место. Каспар прикрыл глаза и подумал о грядущих днях, куда приятнее нынешних. На заработанные деньги он вполне мог купить себе небольшое поместье где-нибудь в Алгарви, а к нему – конюшню или, может…

Он уловил тихий шелест, и волосы на его загривке стали дыбом. За долгие годы Каспар научился предчувствовать опасность, как другие чувствуют приближение дождя. Но в этот раз чутье подвело.

Лошадь испуганно заржала, потом передние ноги ее вдруг подломились. Она упала, и Каспар живым снарядом полетел вперед. Он несколько раз перекувыркнулся в падении, попытался перекатиться, но что-то хрустнуло, и правую руку пронзила жуткая боль. Ударившись о каменистую землю, Каспар заметил краем глаза ржавую цепь, натянутую поперек дороги. Рядом кто-то безудержно хихикал.

– Быстрее, Хайнер! Там кое-кто попался!

Каспар попытался подняться, но голова закружилась, и он снова повалился на землю. В поле зрения показались несколько ног в рваных башмаках. Один башмак навис прямо над его лицом.

«Проклятье, разве можно вести себя так неосмотрительно! – промелькнула в голове мысль. – Никогда…»

Потом башмак резко опустился, и в глазах почернело.

Очнувшись, Каспар обнаружил, что лежит связанный на куче старой плесневелой листвы. Над ним склонились трое мужчин и разглядывали его, точно диковинного жука. Лица их были перемазаны сажей, только глаза белели, как личинки.

– С-с-смотри, демон очухался, – сказал вдруг один из них и посветил фонарем. – Ух, Пресвятая Дева, он и вп-п-прямь черный, как ночь! Мы, угольщики, п-п-против него чистые ангелы.

– Дурак ты, Ганс! – отозвался другой, с громадным фурункулом на носу. – Никакой это не демон, а мавр! Не знал, что ли? К югу от Рима все такие. Мне один паломник рассказывал. Солнце там так печет, что сжигает беднягам лица. Под конец они становятся черные, как уголь.

– П-п-правда?

– Демон или мавр, какая разница! – прокаркал третий угольщик.

Седые растрепанные волосы выдавали в нем самого старшего из троицы. Как и на остальных, на нем были рваные штаны и драная кожаная куртка, покрытая грязью и сажей. Он ухмылялся и покачивал мешочек, в котором Каспар без труда узнал свой кошель.

– В любом случае, этот черный демон оказался лучшим нашим уловом. Гляньте только на его одежду, за нее тоже можно кое-что выручить!.. Давайте-ка зарежем его побыстрее, закопаем труп и вернемся к кострам, пока его дружки не объявились. У таких всегда пособники где-то поблизости.

– Или д-д-другие демоны, – пробормотал парень с фонарем. Костлявый юнец лет шестнадцати или семнадцати, умом он явно не блистал.

Каспар со стоном рвал веревки, но все тщетно. Он был оглушен и ранен, правая рука, скорее всего, сломана, кровь со лба заливала глаза. Вырываясь, он вдруг заметил, как трое угольщиков испуганно подались назад.

– А е-е-если он и впрямь демон? – боязливо спросил Ганс.

– Чушь! – бросил второй. – Говорю же тебе, это мавр. Будь он демоном, то улетел бы. Вот я его заколю, и…

– Только троньте, и я вас за собой в ад утащу! – прошипел Каспар при виде занесенного ножа.

Это был его последний шанс, и не хотелось, чтобы он пропал зря.

– Ха, я посланник дьявола! – крикнул он во все горло и завращал глазами. – Месть моя будет ужасна! Filho da puta![11]11
  Дети шлюхи! (порт.)


[Закрыть]

Он отпустил несколько грязных ругательств. Угольщик с фурункулом нахмурился и опустил нож. Все трое недоуменно переглянулись.

– Г-г-говорю же вам, это демон! – снова стал заикаться Ганс. – Гляньте только, как он бесится… Д-д-давайте-ка убираться отсюда!

– Демоны не падают с лошади и не истекают кровью, – заметил задумчиво старший. – Вельзевул давно улетел бы, тут Хайнер прав. Ну а если он и впрямь…

Он помедлил, и грязное лицо его вдруг скривилось в ухмылке.

– Ха, вот что мы сделаем. Испытаем его, прямо как на божьем суде.

– Божьем суде? – Прыщавый недоуменно взглянул на старшего.

– Ну, скорее уж дьявольском. Если ему и вправду хочется обратно в ад, то отправится он сквозь землю, верно? – Двое других покивали, и седовласый продолжил, подняв указательный палец: – Тогда мы его закопаем. А потом посмотрим, исчезнет он в земле или нет.

Он повернулся к заике, который все еще трясся позади.

– Ганс, принеси свою кирку. И распятие. Кто знает, что еще черному демону в башку взбрести может…