Текст книги "Нашествие теней (Светоносец - 1)"

Автор книги: Оливер Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

А лица! Точно целый словарь женской красоты открылся перед ним: вот приветливая смуглянка с полным чувственным ртом, всезнающе глядящая из-под черных ресниц; вот белокожие блондинки, точно выросшие на воле золотые лилии; вот две богатырши, повыше многих мужчин, неприступные в своих кожаных поножах и наручах – есть гости, которым это нравится. Все остальные, кроме них, тонки, как тростинки, колеблемые музыкой; разум Уртреда колебался вместе с ними, и голова шла кругом.

Как сквозь сон до него дошло, что Сереш тянет его за рукав к дивану и что-то ему шепчет. Обожженное лицо Уртреда под маской еще пуще побагровело, когда он осознал, что таращится на танцовщиц уже несколько мгновений. Глупец, сказал он себе, быстро же померкло твое пламя перед темной силой плоти. Сереш тем временем усаживал его на один из диванов, сам поместившись на соседнем. К ним подошла девушка в прозрачных храмовых одеждах. Сереш с небрежной улыбкой достал из кошелька горсть золотых дуркалов и бросил на серебряный поднос, подставленный ею. Девушка, склонившись, что-то шепнула ему на ухо, и кривая полуулыбка мелькнула на ястребином лице Сереша. Если он только делает вид, что ему приятно, подумал Уртред, то он недюжинный актер. Женщина перешла к Уртреду – он смотрел на нее, как во сне. С лукавой улыбкой она протянула ему поднос.

Уртред приказывал себе не поддаваться наваждению ее свежего круглого личика и смеющихся глаз, заставляя себя смотреть сквозь обманчивую плоть на бьющееся сердце, на петли внутренностей, на череп. Но лицо так и лезло в глаза – вся суровая монастырская выучка сошла на нет. Девушка опять улыбнулась и игриво тряхнула подносом, звякнув монетами Сереша.

– Заплати, господин, чтобы твой червячок нашел себе уютную норку, хихикнула она. Уртред внезапно вспомнил, что на нем маска Червя, вспомнил их план и торопливо полез в карман за золотом, которое дал ему Сереш. Перчатки мешали ему – он шумно швырнул монеты на поднос, не зная, много дал или мало. Но девушка, кажется, осталась довольна и ласково улыбнулась ему, прежде чем отойти. Другая женщина тем временем наполняла вином золотой кубок, протянутый Серешем. Потом она обернулась к Уртреду, но он покачал головой – он и без того уже был пьян зрелищем танцующих на помосте женщин. Притом для того, чтобы выпить, пришлось бы снять маску. Его взор, точно притянутый магнитом, опять обратился на танцовщиц. Он смотрел – и вот танцующие фигуры стали мало-помалу блекнуть, а все его внимание сосредоточилось на одной из них.

Поначалу он не замечал ее, как не замечают орхидею на пестреющей цветами клумбе, но теперь видел, что она особая, не такая, как все. Шлем золотисто-каштановых волос, благородно-бледное лицо, на котором немного не к месту пухлые, чуть надутые губы – развеять бы недовольство их владелицы долгим поцелуем, да поможет ему Огонь...

С дрогнувшим сердцем Уртред заметил, что и она смотрит на него – не прямо, но краем глаза, когда поворачивает голову в такт движениям танца. Должно быть, это та самая, о которой говорил Сереш. Уртреда пробрала дрожь волнения, смешанного со страхом. Потом он вспомнил предупреждение Сереша и свой сердитый ответ. Как могло случиться, что всего несколько минут спустя его сердце отвратилось от чистоты и обратилось к похоти – и это после суток, проведенных в пути, и безупречно целомудренной жизни? Он потряс головой, надеясь, что в ней прояснится. Быть может, это еще и не та женщина. Плотская страсть только осложнила бы и без того трудное положение.

Таласса танцевала только потому, что эти движения за семь лет прямо-таки въелись в нее, и теперь руки и ноги сами делали свое дело. Мыслями она была далеко. Она думала о полуночи и смерти, идущей рядом, и на сердце лежала свинцовая тяжесть.

Она видела Аланду, делающую ей знаки из темного угла, но была слишком удручена, чтобы вникнуть в. их смысл, и отвела глаза, боясь расплакаться. Слезы гостям храма Сутис ни к чему, за слезы тут не платят.

Сереш все-таки пришел: она увидела его, когда он входил в зал. Его почему-то сопровождал жрец Исса. Сереш должен был вывести ее, Аланду и Фуртала из храма, но разгоряченному воображению девушки представилось, что и он тоже стакнулся с Червем. Она окинула пристальным взглядом спутника Сереша. Он был в маске, как и все бывающие здесь жрецы. Однако он снимет ее, когда будет есть или пить. Тогда Таласса увидит его. Может, он присутствовал при том, чему она ежемесячно подвергалась в храме Исса? Чувствовалось, что он не сводит с нее глаз, и его маска назойливо напоминала ей о смерти.

В это время в зал вошла Маллиана. Судорога ненависти сжала грудь Талассы, и девушке пришлось напомнить себе, что надо быть покорной приказам верховной жрицы. Тогда Аланда, возможно, останется в живых. Маллиана направилась прямо к дивану, на котором сидел жрец в маске, точно все у них было обдумано заранее. Точно она знала что-то, чего не знала Таласса. Нужно же было так доверять Серешу все эти годы. Вон как свободно он чувствует себя в веселом доме – такой вполне способен продать своих друзей за хорошие деньги. Болтает с другим гостем, словно каждый вечер здесь бывает и в храме ему, как рыбе в воде. Маллиана уже подошла к незнакомцу, и Талассу одолело недоброе предчувствие, когда верховная жрица нагнулась, чтобы поговорить с ним.

Девушка не сводила с Уртреда глаз уже несколько минут, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Когда наконец кончится этот танец? И как подойти к ней тогда? Пока он боролся с этими мыслями, его посетило новое ощущение: что-то кольнуло его в затылок. Потом черный кот прыгнул на диван рядом с ним и потерся о его ноги. Уртред обернулся – прямо у него за спиной стояла женщина, успевшая, наверное, заметить, куда он смотрит. Уртред побагровел под маской – понимающий взгляд женщины говорил о том, что ей ведомы все его мысли с той минуты, как он вошел в зал. Пока она дарила его этим взглядом, Уртред успел рассмотреть ее: не полностью скрытые белилами морщины, большой рот, искривленный недобрым весельем, высоко взбитые черные волосы, густые брови, черное с пурпуром платье и серебряные амулеты, символы сана – знай смотрит прямо в глазные отверстия его маски своими всезнающими, подведенными углем глазами. Уртред инстинктивно понял, что это верховная жрица храма. Сереш обеспокоено смотрел на них через ее плечо.

Сердце Уртреда забилось еще сильнее: вот сейчас она разоблачит его, вбегут люди и поволокут его прочь. Но единственная рука, которая коснулась его, принадлежала самой верховной жрице: женщина присела на край его дивана, и красивая, с заостренными пальцами рука легла на бедро Уртреда, сжавшись легко и игриво.

– Ты у нас впервые, жрец? Если судить на ощупь, – рука сжалась снова, – ты молод и гибок – даже я не отказалась бы от ночи любви с тобой, будь я в твоем возрасте. – Уртред похолодел, не в силах бороться с противоречивыми чувствами, которые вызвали в нем прикосновения жрицы. – Но теперь, милашка, Маллиана уже не та – мне разве что твой прадедушка будет под стать. Не бойся – я уж вижу, что ты положил глаз на кое-кого помоложе! – Она лукаво посмотрела на танцующих девушек, и две-три робко улыбнулись ей в ответ, ценя ее внимание. Но та, на кого смотрел Уртред, отвернулась, глядя в другую сторону. Маллиана изучала девушек, точно прикидывая, кто лучше подойдет жрецу. Но все они, казалось, чем-то не удовлетворяли ее, и она остановила свой взор на избраннице Уртреда.

– Ага, – сказала Маллиана, стиснув опять его ляжку, – Таласса! Эта будет в самый раз. – Живо поднявшись, Маллиана взошла на помост и взяла девушку за руку. Та, как и ожидал Уртред, сердито обернулась, и ему показалось, что она намерена воспротивиться, но ее гнев тут же погас, и она позволила верховной жрице свести себя по ступеням к Уртреду. Он впился взглядом в приближающуюся фигуру, вбирая в себя изгибы бедер, грудей и лодыжек, овал лица и серые глаза...

В следующий миг он отвернулся, стараясь собраться мыслями, и тут заметил устремленный на него взгляд одного из гостей. Лицо незнакомца почти наполовину скрывал низко надвинутый капюшон, но Уртред прочел на этом лице страсть, смешанную с ревностью. И что за лицо! Привыкший к собственному уродству Уртред понял, что этот человек тоже должен ощущать себя отверженным – шрам, занимавший всю половину лица, придавал ему выражение постоянной ухмылки. А взгляд, которым он смотрел на Уртреда, не сулил молодому жрецу ничего хорошего. Быть может, незнакомец выбрал эту женщину для себя? Но Уртред не успел разгадать эту загадку, ибо верховная жрица опять обратилась к нему.

– Ну, вот и мы, – весело заявила она. – По-моему, этот жрец облюбовал как раз тебя – а ты как думаешь, Таласса? – Девушка молчала, опустив голову, и Уртред тоже не находил слов и не смел взглянуть на нее, раздираемый самыми разными чувствами. – Ступайте-ка оба наверх – ночь создана для любви, – распорядилась Маллиана, подняв его за руку с дивана и подтолкнув к Талассе.

Уртред отчаянно завертел головой в поисках Сереша и увидел, что поступок верховной жрицы ускорил окончание танцев. Прочие женщины тоже сходили с помоста, направляясь к тем гостям, которые, на их взгляд, выказали им наибольшее предпочтение. Сереш уже усаживал на свой диван сразу двух.

Уртред почувствовал себя беспомощным и покинутым, увлекаемым в неизвестность капризом верховной жрицы и планом, который выдумал Сереш на храмовой кухне. Все прошло слишком уж гладко – но, быть может, тут всегда так бывает? Совершенно случайно ему досталась именно та женщина, которую ему велено было выбрать. И теперь она, держа его за руку своей, мягкой и легкой, ведет его к лестнице. Уртреда поразила внезапная глухота, потом он заметил, что не дышит – в ушах стоял только стук собственного сердца. Уртред не видел теперь светло-серых глаз девушки, но от мягких пальцев бежал ток, сотрясающий тело.

Как только они начали подниматься на лестницу, верховная жрица задержала Талассу и что-то шепнула ей на ухо. Уртред снова оглянулся на человека со шрамом, одиноко сидевшего в углу. Уж не шпион ли? Тот поднял кубок, вздернув обезображенную шрамом губу и обнажив желтые зубы, и сделал знак, будто пьет за здоровье Уртреда, прежде чем осушить кубок до дна. В следующий миг Уртред чувствуя легкое пожатие Талассы, взошел на ступени.

ГЛАВА 18

БИТВА ПРИ ТРАЛЛЕ

Гроза прошла. Последний гром, будто катящееся в пустой бочке пушечное ядро, утих над равниной. И настала тишина – только капли падали с соседних крыш.

Джайал неподвижно лежал на камнях с кровоподтеком на виске, в том месте, которым Вибил ударил его об стену. На правой стороне лица запеклась кровь.

Душа отделилась от тела и кружила над ним, раздумывая, улететь ей или остаться. Однако тело, несмотря на это, на боль и на тьму вокруг, не утратило слуха и слышало, как чьи-то шаркающие ноги подходят все ближе. Шаги остановились, потом кто-то взял Джайала за ноги и поволок по мостовой; его голова колотилась о булыжник. С каждым ударом тьма перед глазами все больше сгущалась. Черно... черно... черным-черно...

И душа улетела прочь, чертя неровные круги над Серой Долиной. Тело осталось далеко позади: здесь, в Долине, Джайал в числе других душ будет ожидать конца времен и воскресения своего тела. Он опускался все ниже и ниже, но ничего не различал в пустой Долине, а она делалась все темнее и темнее. Наконец мгла сомкнулась полностью, и душа, хотя светилась сама, утратила зрение. Джайал летел во тьме, увлекаемый сильным течением.

Громовой рев наполнил тьму, и Джайал наконец-то прозрел. Какие-то серые формы проносились мимо, как прутья, уносимые водопадом. Значит, он на краю бездны Хеля, ожидающей всех умерших без покаяния, и сейчас бесконечно медленно низвергнется во тьму, куда не проникает никакой свет и откуда нет возврата. Так он проклят? И бледные тени вокруг – это души, осужденные вечно пребывать во тьме?

Течение влекло его. Вот как окончилось его бесславное существование: он не оправдал надежд отца и Талассы, потерял меч, а теперь он проклят. За что? Слишком много он нагрешил, чтобы понять причину, и поток ревет так громко, что думать очень трудно. Сейчас небытие поглотит его.

Он уже различал лица вокруг – изнуренные, со ртами, разинутыми в крике, недоступном человеческому уху, ужасающем и завораживающем одновременно, а течение становилось все сильнее. Потом впереди открылся провал, рев сделался еще громче, и в клубах тумана перед Джайалом разверзлась бездна Хеля.

Но на самом краю пропасти невидимая сила удержала его – так камень останавливает ветку на краю водопада.

Значит, ему не суждено погибнуть, а если суждено, то не теперь. Поток колебал его, но он чувствовал свою отдельность от него.

Его не оставлял страх перед рекой, могучей и неумолимой, влекущей его в темное подземное море, где гибнет все: разум, сознание своего бытия и надежда.

В его воспаленном мозгу мелькали призраки: знакомые лица, те, кто сражался вместе с ним и умирал в битве на болотах семь лет назад. Вортумин, Ядшаси, Эдрик, Полюсо – все они с разверстыми в крике ртами рушились в бездну. Джайал хотел бы коснуться их, но у него не было рук, он плавал в пустоте бестелесный. Он закричал, но и звука не было.

И душа его устремилась назад по спирали прошлого, ища ответа, вопрошая память.

И память вернулась – освобожденная память, которую его сознание подавляло все эти семь лет.

Битва. Как долго она была пробелом в его воспоминаниях. Как долго он думал, что бежал с поля боя, как трус, бросив своих товарищей. Только торопливо нацарапанные заметки отца, найденные в седельной суме, убедили Джайала в обратном. А теперь он впервые сам вспомнил все, ярко и неодолимо.

Он снова оказался на поле смерти, как в предвечернее время дня сражения. Голые серо-коричневые болота простирались до черных зубьев гор, окружающих равнину. Позади был Тралл, тоже зубчато-черный, увенчанный цитаделью – единственная возвышенность на болотах. Солнце низко стояло на небе, и начинал моросить серый дождик. Багрово-черный дым висел над полем, и языки огня озаряли его.

Оба войска стояли одно против другого. По низкому взгорью, где находился Джайал, тянулись шеренги армии Иллгилла. Четыре дивизии слева, справа и в центре, и Братья Жертвенника в резерве. Ряды поредели после целого дня тяжелого боя. Добровольцы из ополчения уже начинали роптать, единым духом проклиная барона и свои раны. Некоторые потихоньку разбегались под покровом густеющих сумерек. Даже в регулярных войсках возмущались: что за безумие побудило барона Иллгилла встретить орды Фарана на плоских болотах, когда стены Тралла могли бы выдержать полугодовую осаду? Это был резонный вопрос, и Джайал слишком хорошо знал ответ на него: гордыня и спесь – вот что побудило его отца сойтись с врагом в открытом бою. Барон хотел, чтобы победа Огня над Червем была видна всем и чтобы вся Империя склонилась перед славой Ре. Мало пользы принесло это благое намерение: если солдаты и продержатся еще немного, то лишь до ночи, когда из могил встанут живые мертвецы.

В шеренгах по обе стороны от Джайала парили ропот и брожение. То один, то двое, то несколько человек отделялись от рядов и скрывались в сумерках. Но в центре, где стоял Джайал, все еще реяли яркие знамена – те самые, что так гордо красовались перед горожанами ранним утром. На ветру развевались стяги старинных родов Огня – желтые, красные и оранжевые, а на камзолах поверх кольчуг, пусть изорванных и покрытых грязью, изрыгала огонь фамильная саламандра Иллгиллов, красная на белом поле.

Утром в армии Иллгилла насчитывалось двадцать тысяч человек: все годные к бою мужчины Тралла и окрестных гор и некоторое количество сурренских наемников. Но их дважды отбрасывали назад, к ярким шатрам воевод, и трудно было сказать, сколько осталось. Половина? Поле было усеяно мертвыми и умирающими, и крики последних поощряли дезертиров. Офицер неподалеку от Джайала сделал попытку остановить бегущих, по был растоптан ими. Только двести людей Джайала стояли твердо. Отборная рота Зажигателей Огня держала фронт, застыв в угрюмом молчании.

В сотне ярдов от них, за полосой изрытого болота, покрытого мертвыми и ранеными, стояла армия Фарана. Там, в отличие от войска Огня, господствовали черные, коричневые и пурпурные цвета, а выстроенная против Джайала гвардия носила маски в виде черепов. Маски белели в меркнущем свете дня, неотступно напоминая о смерти, которую сулили бронзовые мечи и булавы гвардейцев. Над полем в который раз пронесся унылый рев костяных рогов Червя, и черные ряды Фарана перешли в наступление на флангах, тесня и без того уже дрогнувших ополченцев. Недавняя ровная линия превратилась в подкову, направленную краями к шатрам военачальников.

Джайал с горечью вспоминал, как радужно был настроен утром, как выезжал на битву, чувствуя себя непобедимым. Но болото победило их болото, черное и топкое, где не было спасения от града стрел и ударов бронзовых мечей. Конь Джайала пал еще во время первой атаки, сраженный стрелой в холку – как Джайал ни пришпоривал его, ряды Фарана нисколько не приближались. Джайал поднялся на ноги, несмотря на тяжелую кольчугу, и дотащился до своих рядов грязный и побитый, зная уже, что битва проиграна. С этого момента вал битвы перемещался лишь в одном направлении: обратно к Траллу. Перевес Фарана стал необратимым. Какой-то жрец благословлял оружие легионеров Джайала – когда он подносил руки к наконечникам копий, те вспыхивали фосфорическим огнем, призрачно освещая лицо старого жреца. Джайал узнал его – это был друг его отца, кудесник Манихей. Только в рядах копейщиков и наблюдалось движение – горделивая армия барона Иллгилла слишком выдохлась, чтобы шевелиться. Грязные латы солдат были иссечены, оружие затупилось в многочисленных стычках. Они обессилели не только телом, но и духом: скоро придет ночь, и дела станут совсем плохи. Только днем они могли еще надеяться победить, а с уходом дня умрет и надежда: скоро живые мертвецы, не выносящие солнца, встанут из мелких ям на болотах, где прятались весь день. Джайал знал, что этим битва и кончится. Мертвецы не чувствуют боли, в отличие от живых.

Джайал задыхался в своей кольчуге, шлем гнул голову к земле, к обутым в железо ногам, упершимся в пузырящуюся болотную жижу. Новый страх закрался в его сердце. Ведь Фаран занял поле битвы еще прошлой ночью. Что, если он, Джайал, сейчас на одной из временных могил, где зарыты живые мертвецы? Подняв глаза, юноша увидел невдалеке что-то белое, торчащее из земли точь-в-точь костлявая рука. Только потом он разглядел в слабом свете, что это корень какого-то болотного растения.

Он вглядывался туда, где стояла почти неразличимая в сумерках армия Фарана. Сколько войска осталось у них? Тысяч пятнадцать? Усталому уму Джайала их сила представлялась несметной. Казалось, что столько врагов не перебьешь и за тысячу лет, а в тот миг Джайал еще не знал всей правды. Над вражеским войском в который раз за день зазвучал мрачный хор – это Жрецы завели свою Песнь Смерти; она поднималась и опадала, полная скорби и отчаяния, напоминая Джайалу, насколько он смертен и насколько устал. Град стрел, некоторые из которых влачили за собой хвосты отравленного черного дыма, обрушился на оранжево-красные ряды Иллгилла и на шатры за ними, и без того уж изодранные в клочья тысячью прежних залпов. Где смеющиеся, уверенные в себе мужчины, что поутру пили в этих шатрах белое вино за здоровье друг друга? Половина их уже полегла, а в шатрах теперь стонут раненые. После обстрела стоны умножились – изодранные полотнища шатров не могли защитить от смертоносного дождя, что падал с темнеющего неба.

Джайал видел, как его отец покинул свой шатер и поднялся на пригорок в окружении своих генералов. Иллгилл казался столь же непоколебимым, как и в начале дня: грозные глаза под нависшими бровями, торчащая вперед черная борода, красные с черным доспехи – все придавало ему несгибаемый вид. Отца с сыном разделяло около пятидесяти футов, па которых стояли три поредевшие пехотные шеренги, но Джайал видел, что отец смотрит на него. Даже на таком расстоянии в этом взгляде читался вызов, уверенность, что сын не сдюжит и опозорит род Иллгиллов, восходящий к основателю города Маризиану. Фамильная честь для отца была всем, и Джайал всю свою короткую жизнь старался быть достойным ее, но никогда не мог угодить суровым требованиям отца. Несмотря на смертельную усталость, Джайал заново ощутил свою никчемность – должно быть, он с самого рождения только и делал, что обманывал надежды отца.

Последний залп стрел сразил многих: люди кричали, лошади бились в предсмертных корчах, один из шатров пылал. Джайал видел все это издалека, сквозь красную призму заката – казалось, что он заговорен и ни одна стрела не может его коснуться.

В сумерках он разглядел бредущего к нему его друга Вортумина с отломанным оперением стрелы в руке. Вортумин пытался сказать что-то, но ему мешала другая рука, которой он зажимал горло. Джайал увидел, что в горле у друга торчит половина стрелы и красная кровь стекает на красный камзол. Джайал бросился на помощь, но глаза Вортумина закатились, и он рухнул на колени. Поврежденные голосовые связки издали глухой хрип, и тело повалилось на бок.

Джайал опустился на колени рядом, суетливо водя руками и не зная, что делать. Из сумрака, словно коршун, явился жрец в своей серебряной двурогой шапке, похожей на длинный челн и окаймленной по краям колокольчиками. Жрец имел приказ добивать всех тяжелораненых, чтобы они не достались живым мертвецам. Но Джайал так свирепо глянул на него, что тот попятился и ушел искать другую жертву своему богу.

Джайал приподнял голову Вортумина и попытался напоить его из своей фляги, но тот не мог глотать, и вода, стекавшая в его ужасную рану, пенилась там розовыми пузырями. Глядя на Джайала печальными карими глазами, Вортумин наконец почти внятно выговорил что-то. Джайал склонился пониже, и Вортумин повторил: "Увидимся в Хеле, мой друг". Потом из его горла опять вырвался хрип, тело дрогнуло и застыло. Джайал опустил его голову на землю и встал, пошатываясь. Уже стемнело, и замогильный напев Жнецов Скорби зазвучал снова, сопровождаемый на сей раз гулом костяных рогов – унылым, сухим и полым, как сама смерть. К Джайалу подбежал его сержант, Фуризель.

– Чего тебе? – рявкнул Джайал, обуреваемый досадой и гневом.

– Тальен тяжко ранен, командир.

– Ты знаешь, что следует делать в таких случаях, – ответил Джайал, глядя на тело Вортумина.

– Но он, может быть, еще выживет... Джайал гневно вскинул глаза.

– Ты меня слышал: всех тяжелораненых следует передавать жрецам – и тебя, и меня, и кого угодно. Закон для всех один.

Фуризель ответил ему взглядом, полным холодной ненависти: сержант вырос вместе с Тальеном. И перевел взор в сторону погребальных костров, сложенных позади линий.

– Будь прокляты твои законы и ты сам, Джайал Иллгилл. – Сержант повернулся и пошел туда, где кучка солдат окружала трепещущее тело Тальена. Джайал хотел его остановить – отец убил бы Фуризеля на месте за подобную дерзость. Но сыну недоставало целеустремленности, придававшей столь жестокую твердость отцу. Джайал так же ясно понимал, что битва проиграна, как и то, что он не способен убить Фуризеля. И так всю жизнь: всегда он пытался примирить непреклонную строгость отцовских правил с мягкостью собственного сердца, со слабостью, побуждающей его рассматривать любое дело с двух сторон, признающей справедливость просьбы Фуризеля и в то же время отвергающей ее; и никогда он не достигал ни полного подчинения, ни полной человечности, оставаясь ни с теми, ни с этими, – и от сознания собственного ничтожества ему не хотелось жить.

Что ж, недолго ему и осталось. Тот самый жрец, которого Джайал только что видел, приближался к сборищу около раненого, подталкивая перед собой юного служку, тащившего Книгу Света величиной чуть ли не с него самого. Солдаты гневно обернулись к ним, возмущенно размахивая руками. В это время новый град стрел обрушился с той стороны – жрец в своем пышном одеянии завертелся на месте, словно подбитый петух, и упал. Служка застыл, в ужасе глядя на стрелу, пронзившую кожаный переплет его книги, а после бросил книгу наземь и во весь дух бросился бежать к Траллу. Темная туча, накрывшая поле битвы, разразилась дождем – последние желтые лучи солнца едва брезжили по ее краям. Над одним из погребальных костров неожиданно вспыхнула радуга – и свинцово-серая пелена окончательно закрыла солнце, погрузив равнину во мрак. Тогда черная болотная почва на ничейной полосе встала дыбом, точно взрытая сотнями кротов. И полезли из земли мертвенно-белые, покрытые болотной слизью руки, а следом белые лица со свирепо оскаленными желтыми зубами. Упыри обезумели от сырости, в которой пролежали весь день, от сырости, разъедающей их безжизненные тела, и ворчали, словно бешеные псы.

Копейщики выступили им навстречу, фосфорически мерцая во тьме наконечниками своих копий – дождь шипел, попадая на светящийся металл. Враг пустил новую тучу стрел, пылающих темным огнем. Многие солдаты упали, но остальные держались стойко, заграждая дорогу выходцам из могил. Свет отпугнул кое-кого из вампиров, но другие лезли прямо на копья, сияющие волшебным огнем. Некоторые загорались и падали, но их сменяли новые ревущие толпы. За спинами вампиров снова уныло взвыли коровьи рога, и серые ряды Жнецов двинулись на центр войска Иллгилла, блестя медными палицами и щитами при свете чадящих костров. Остатки копейщиков побросали оружие и отступили, осыпаемые новым градом стрел.

Вампиры наступали вместе с передовыми рядами пехоты, яростно завывая, томимые жаждой крови. Некоторые, совсем обезумев, кидались на своих же или на раненых копейщиков, но таких было мало, и враг надвигался на Джайала, словно чудовищный морской вал. Сзади изрыгнули огонь баллисты Иллгилла, швырнув раскаленные ядра в наступающие ряды; в сплошной стене идущих образовались бреши, но воины в масках-черепах снова сомкнули ряды.

Джайал опять оглянулся на отца, прямо и гордо стоящего перед яркими шатрами в окружении своих генералов. Рядом стояли оставшиеся в живых Братья Жертвенника со стягами Легионов Огня. Как Джайал ребенком восхищался этими знаменами, что висели в зале отчего дома, и эмблемами Ста Кланов Огня, вышитыми на них золотом! Теперь знамена висели клочьями, беспомощно трепыхаясь в порывах дождя. Джайалу показалось, что и отец взглянул в его сторону, но он не понял, каким был этот взгляд: ободряющим или прощальным.

И Джайал снова обернулся лицом к неумолимо наступающим серым ордам. Их было слишком много: как человек, много часов плывущий к далекому берегу, вдруг обнаруживает, что берег не приближается, что он зря потратил усилия, что прибой каждый раз отбрасывает его назад на то же расстояние, которое он проплыл, – так и Джайалу казалось, что на место каждого, павшего от его меча, тут же встает новый воин Фарана и что врагов не убывает, что их и теперь столько же, сколько было на рассвете. Он чувствовал, что силы его на исходе и ничто не остановит этот вал пурпурно-черных воинов, неуклонно идущих вперед.

Сознание своего бессилия жгло его сердце: хоть Джайал и не мнил себя равным отцу, все Иллгиллы спокон веку были горды и неукротимы, словно орлы, и не кланялись никому, а уж тем более Червю. Джайал испустил крик – не воинственный крик, а вопль бессильной ярости.

И бросился вперед, с трудом двигаясь в своих тяжелых доспехах, увязая в топкой почве, ведя за собой своих людей. Кроваво-красное солнце вдруг пробилось меж черных туч, озарив поле битвы. От промокших упырей попалил пар, и они взвыли по-собачьи. Джайал был уже среди них, и смрад погребальных покровов бил ему в ноздри. Уцелевшие вампиры слепо кидались на него, и один из них метким ударом в прикрытую латами грудь на миг остановил Джайала. Но юноша снова двинулся вперед – последний солнечный луч наполнил его неувядаемой музыкой Огня. Однако солнце вновь скрылось за тучей, и еще больше упырей полезло из земли. Джайал бил направо и налево, не разбирая живых и мертвых, не различая, чьи крики слышатся вокруг: врагов, соратников или его собственные; его меч работал мерно, разрубая неподатливую плоть, связки и жилы, извергающие фонтаны крови. Черепа хрустели под шлемами. Никакая броня не могла устоять против его гибельных ударов, ибо в нем бушевал Огонь – разве Джайал не принадлежал к Братьям Жертвенника?

Он докажет своей смертью, что он один из Избранных, что годы учения и суровой дисциплины, одетый в железо отцовский кулак и резкие слова не прошли даром. В Джайале за эти годы скопилась уйма ярости, раскаленной добела, и теперь она пожирала его. Он умрет мстителем, умрет сыном Иллгилла. Джайал скорее чувствовал, чем видел, как падают его соратники под ногами врага. С каждым павшим Джайал словно терял клок собственной плоти: Ядшаси, Эдрик, Полюсо, друзья его детства и юности. Люди кричали, наносили удары и умирали, словно какие-то чудовищные часовые механизмы – кто-то завел их и отправил убивать, и теперь они не остановятся, пока не разобьются на тысячу кусков. Остались только Джайал и еще двое-трое – они пробивались вперед, рубя направо и налево, не чувствуя ударов, которые получали сами.

Рядом с Полюсо дрался семифутовый великан Вибил с гривой рыжих волос поверх окровавленной повязки – он махал своим двуручным мечом с силой, недоступной обычному человеку. Сержант Фуризель дрался так, словно зерно молотил, и ни один удар не мог сбить его с ног.

Но с заходом солнца померкло и в глазах у Джайала. Все вокруг стало двигаться медленнее, словно пыл битвы готовился уступить место черной неотвратимости.

Джайал увидел свою смерть – булаву, занесенную над головой, и ее шипы навсегда запечатлелись у него в памяти.

За миг до того, как удар достиг цели, перед Джайалом прошла вся его жизнь, озаренная зеленым, как полярный закат, светом, пронеслась вихрем ярких красок. Потом зубчатая четырехгранная булава обрушилась сбоку на шлем, разодрав его, как бумагу, и размозжила Джайалу пол-лица от брови до подбородка. Он запомнил ее до мелочей – обагренную теперь его кровью, отведенную назад для нового удара. Но сознание уже покидало его, и он слышал, как воет пустота, да где-то вдали пропел рог: Братья Жертвенника трубили наступление.

Поздно, поздно придет подмога – он умрет в Огне... Сознание уходило, но второго удара булавой не последовало. Вместо этого в бок вонзилось копье – пчелиный укус по сравнению с зияющей раной в голове. И свет померк, как свеча, брошенная с ладьи в Астардинское море. Настала тьма, и поток понес Джайала в бездну, откуда нет возврата, где меняется все, кроме самой бездны.