Текст книги "Нашествие теней (Светоносец - 1)"

Автор книги: Оливер Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Ты повелеваешь Огнем. Ты жрец бога Ре? Уртред кивнул.

– Ты спас моих братьев, которым лекарство Червя не помогало.

– Это лекарство заражено гнилью.

– Да, я понял это, видя чудо, которое ты сотворил. – Старик произнес это без особого возмущения, будто издавна привык к людским козням. – Они ненавидят нас за то, что мы купались в жидком пламени Ре, когда мир только родился.

– Тогда я могу навлечь на вас большее несчастье; ведь они ищут меня.

– Они уже были здесь – приносили свое лекарство и сулили награду.

– Да, я слышал. Старик помолчал немного.

– Я вижу прошлое и будущее. Даже князю живых мертвецов, правящему здесь, доступно не все, что вижу я. Мы были здесь, когда боги еще жили на земле. Они хоронили тут своих мертвых, когда болота еще были огромным внутренним морем. Мы видели их золотые ладьи, плывущие от дальней Ниассеи, и слышали гром их погребальных барабанов над водами. Мы не препятствовали богам, полагая, что на свете хватит места и для них, и для нас. Но море высохло и сделалось полем. Боги ушли, а к утесам Тралла нахлынули людские толпы. Наконец, пять ваших тысячелетий назад, когда солнце впервые заволоклось дымкой, сюда пришел Маризиан. Вы, люди, тогда еще не замечали дымки на солнце, но мы ее заметили. Мы ушли под землю, а гиганты и огнедышащие драконы Маризиана начали резать и плавить живую скалу. Скала стала крепостью и тюрьмой, а всех живущих здесь сковали цепями религии. Уртред хотел было возразить, но старик, читающий его мысли, вскинул свой коготь и впился в Уртреда своими мерцающими глазами. – Ре совсем не то, что ты думаешь, жрец. Он не живет в пыльных книгах – это живой, пляшущий огонь, который неподвластен даже такому великому магу, как Маризиан – Старик помолчал, ожидая, что скажет Уртред, и, не услышав ничего, продолжил: Теперь, через пять тысяч лет, время человека в Тралле истекает. Эта древняя скала вновь станет нашей, а ваш род покинет ее. Но ты будешь жить, жрец в маске, и я помогу тебе, как ты помог нам. Уртред молча склонил голову.

– Возьми этот посох, – сказал старик. – Случись тебе заблудиться, кто-нибудь из моих сородичей найдет тебя, где бы ты ни был.

Уртред принял посох и ощутил, как поток энергии, не слабее того, что только что излился из него, входит в его члены.

– Ты дал мне волшебный посох, – сказал он старцу.

– Он древен – древнее, чем весь человеческий род. Это ветвь дерева, что растет далеко на севере, в месте, которое вы, люди, зовете Лесом Потери. Дерево же зовется Древом Завета, ибо это первое растение, которое сотворил Владыка Света из своего священного семени. Береги этот посох. Помощь не замедлит прийти, покуда ты носишь с собой Ре.

– Я сохраню его, спасибо, – сбивчиво выговорил Уртред.

– А теперь тебе пора. Не забудь поскорее покинуть этот город, ибо его конец близок. Возможно, он настанет в эту самую ночь.

– Легко тебе говорить, – вмешался Сереш. – Нам еще предстоит пройти через катакомбы.

– Сашель проводит вас, как делал и прежде. – Сашель шагнул вперед, а старец с низким поклоном удалился в темный боковой грот.

– Пойдемте, – сказал Сашель, сворачивая в коридор. Сереш и Уртред последовали за ним, оставив позади огненную пещеру. Уртред рассматривал свой посох. Казалось бы, это всего лишь толстый сук, срезанный с дерева, но ток все время бежал из него, проникая даже сквозь плотные перчатки.

Еще несколько саламандр охраняло пробитый в скале туннель. Уртред заметил, что здесь намного суше. Сереш знающий об этом, насторожился.

– Здесь начинаются катакомбы под храмом Исса, – пояснил он. Уртред вгляделся во мрак. Туннель впереди не слишком отличался от тех, по которым они шли раньше, но от него отходило несколько боковых коридоров. По спине пробежал предостерегающий холодок.

Сашель шел впереди, высоко держа фонарь. Следом Сереш, извлекший из ножен свой двуручный меч. Уртред зашагал за ними, оглянувшись в сторону Большой Дыры. Саламандры уже пропали из виду. Уртред шел, и скалы будто давили на него еще сильнее. Перекресток, еще перекресток – и вот они углубились в настоящий лабиринт. Но Сашель безошибочно находил дорогу. За низким лазом начался новый ряд пыльных коридоров, до того древних, что пол в них растрескался, и дорогу то и дело загораживали обвалы, которые приходилось преодолевать. Из ниш выпирали груды костей на заплесневелых кожаных носилках.

Сашель остановился, поджидая других. Уртред обрадовался передышке: они двигались очень быстро, а он изнемогал от усталости и голода.

Сереш настороженно смотрел в ту сторону, откуда они пришли, и было в его глазах нечто такое, от чего Уртреда снова пробрало холодом.

– Что там? – спросил Уртред, едва слыша сам себя из-за маски и замкнутой тесноты коридора.

– А ты не чувствуешь? Идут!

– Кто?

– Кто же, как не те, что похоронены тут: они встают при свете луны, как мы при свете солнца.

Струйка белой пыли осыпалась с потолка – то ли от звука их голосов, то ли от чего-то еще.

Уртред прислушался, но маска глушила звуки, и до него доходило только усиленное биение собственного сердца. В извилистом коридоре было пусто, если не считать брошенного катафалка – на нем лежали заплесневелые покровы, и кучка пожелтелых костей сползла с него на пол. Они уже не раз проходили мимо таких же носилок, оставленных здесь в незапамятные времена – чего же бояться именно этой груды костей? Ведь даже Исс не вдохнет жизнь в эти жалкие останки, мертвые уже несколько тысячелетий! Внезапно маленькая, черная с белым змейка шмыгнула из глазницы желтого черепа и скользнула в темноту, подальше от фонарей. Уртреду немного полегчало. Но тут свет за его плечом начал меркнуть, и холод объял его с новой силой. Он обернулся и увидел, что Сереш и Сашель опять тронулись в путь. Уртред поспешил вслед за ними.

Но идущие впереди внезапно остановились, прислушиваясь к чему-то.

– Что там еще? – прошептал Уртред.

– Ш-ш! – Сереш приложил палец к губам и кивнул вперед. Теперь и Уртред расслышал шорох сухих листьев и ощутил дуновение свежего воздуха. Они подошли к выходу из катакомб, пройдя сквозь полость в теле горы. По оценке Уртреда, у них ушло на это чуть больше часа.

Голос Сашеля прозвучал в голове, нарушив давящую тишину;

– Теперь я должен вас покинуть. Береги свой посох, жрец, он может понадобиться тебе еще до исхода этой ночи.

Уртред хотел что-то сказать, но Сереш знаком призвал его к молчанию. Сашель еще раз посмотрел своими красными глазами в прорези Уртредовой маски и бесшумно ушел обратно по коридору. Еще несколько мгновений – и свет его фонаря исчез во тьме.

– Пошли, – шепнул Сереш, мотнув головой вперед, – мы почти у цели.

Они осторожно двинулись к выходу – Сереш шел впереди. Повернув за угол, Уртред увидел тускло освещенный, прямоугольный, с неровными краями проем, прорубленный в граните. За ним в скудном свете Эревона виднелся похожий на яму, заваленный сухими листьями и черепками двор, из которого крутые ступени вели на улицу.

Но Сереш и Уртред опоздали – выход был прегражден.

– Смотри! – прошипел Сереш. Из бокового прохода, тоже ведущего во двор, возникли две белые фигуры и устремились к ним, скользя на невидимых под саванами ногах. Сереш хотел прикрыть фонарь, но было уже поздно вампиры прекрасно разглядели их, со светом или без света. Помедлив долю мгновения, упыри бросились вперед с шипением, какое издает кошка, нападая на собаку. Уртред даже при полузакрытом фонаре различил желтые клыки в полусгнивших ртах и горящие красные глаза.

Вампиры заговорили, шурша своими высохшими голосовыми связками, но на таком старинном диалекте, что Уртред едва разбирал их.

– Хо, я чую там два сосуда со спелой кровью! Отведаем, Файал? проскрежетал один.

– Отведаем, и не только их: на улицах нынче будет полно живых.

– Переживем, стало быть, еще одну луну?

– Да, и тысячу других лун!

– Хорошо сказано. – Вампиры уже миновали выход во двор и быстро приближались. – Сюда, милые – зачем так медлить, когда вас ждет последнее объятие?

– Быстро назад, – сказал Сереш, полностью открыв фонарь – и свет ударил прямо в лицо вампирам. Но при свете стало еще страшнее: перед Уртредом и Серешем предстали двое мужчин с космами белых волос, с пурпурными пятнами на шелушащейся коже, с багровыми деснами, гноящимися глазами, скрюченными, как когти, пальцами; изо ртов торчали острые клыки, и мускулы грозно бугрились на руках и груди из-под грязных саванов.

Паника в голосе Сереша передалась и Уртреду, но он знал, что бежать обратно в катакомбы было бы равносильно самоубийству.

– Нет, погоди! – сказал он. Он уже сражался с вампирами на площади и, хотя израсходовал силу своей маски на лечение саламандр, мог еще пустить в ход перчатки.

– Верно, хозяин, – сказал упырь по имени Файал. – Чем скорее ты попадешь к нам в руки, тем скорее погаснет еще один огонек во славу Исса.

– Во имя гниения и распада, ты хочешь сказать – ибо твой бог не знает, что такое слава: ему ведомы лишь могила, саван и человеческое горе, ответил Уртред, сложив на пол посох и выставив вперед кулаки.

Вампиры были не прочь побеседовать, подбираясь к жертвам.

– Время уходит, и надо спешить, чтобы поспеть напиться побольше красной, горячей, живой кровушки: иди ко мне, дай мне обнять тебя.

– Помни, они умеют завораживать: не смотри на них! – предостерег Сереш, отступая назад и водя фонарем из стороны в сторону, так что вампиры метались в его лучах.

– Иди, иди ко мне, – шептал Файал, подкрадываясь к Уртреду. – Подумай: все твои борения кончатся. Смерть – это покой, сладкий сон; тебе нужна только кровь, чтобы жить вечно... – Уртред сделал вперед шаг, потом другой. Сереш предостерегающе крикнул, думая, что Уртред поддался чарам вампира, его словам и гипнотическим красным глазам.

А Файал уже тянул белую руку к шее Уртреда, широко разевая рот, и слюна блестела на его гниющих зубах...

Все произошло в одно мгновение: Уртред выбросил вперед правую руку и схватил вампира за горло, как раз когда тот свел челюсти в попытке укуса. Зубы упыря с лязгом сомкнулись, синюшная кровь брызнула из прокушенной губы, и он забил руками в воздухе – Уртред оторвал его от земли, взявшись второй рукой за саван. Непрочные шейные позвонки хрустнули, точно гнилое дерево. Вампир захрипел, черный язык вывалился из-за желтых зубов, из носа и сломанной шеи хлынула густая черная желчь. Второй вампир подскочил к Уртреду с боку, норовя укусить, но Уртред заслонился бьющимся телом первого. Сереш скакнул вперед с ярко пылающим фонарем. Мертвец попятился, закрывая руками глаза. Сереш продолжал светить ему в лицо, и вампир медленно отступал прочь по коридору, свирепо оскалив зубы. Потом повернулся и удрал в темноту.

Сереш обратил фонарь к Уртреду, и жрец швырнул придушенного вампира на пол. В утлом теле хрустнуло еще несколько костей, но вампир еще копошился, пытаясь встать.

– Их ведь невозможно убить, верно? – ровным голосом спросил Уртред. Кровь шумела у него в ушах, оглушая его. Сереш вместо ответа открыл дно фонаря и вылил на вампира дымящееся масло, а после бросил на него и сам фонарь. Масло вспыхнуло желтым пламенем, охватив вампира. Тот дернулся пару раз и затих. Коридор наполнился черным едким дымом.

– Огонь убивает их, – сказал, кашляя, Сереш. – Пошли скорее, пока новые не набежали. – Уртред торопливо поднял посох и последовал за Серешем наружу.

После дыма воздух, хотя и густо насыщенный сернистым болотным туманом, показался им кристально чистым, и оба вдохнули полной грудью.

– Ну, брат Рандела, следует отдать тебе должное – мужества тебе не занимать! – почти дружелюбно сказал Сереш и стал подниматься вверх по ступенькам. Уртред узнал этот квартал по близости разрушенной цитадели и красному отсвету Священного Огня. Весь их путь по прямой едва ли составил милю – а судя по боли в ногах, они проделали всю тысячу. Сообразив, куда идти, Сереш быстро двинулся по улице между обвисших крыш, держа меч наготове. Ноги шумно шлепали по лужам, оставшимся после грозы. Далекая молния, вспыхнувшая па севере, заставила их укрыться на миг в дверном проеме разрушенного дома, где пахло гнилым деревом.

Новая вспышка резко осветила покрытые лишайником дома вокруг, как будто лампа – изрытое оспой лицо.

– А теперь куда? – спросил Уртред. Сереш запахнулся в плащ.

– Иди за мной да гляди в оба. Теперь уж недалеко.

Они отправились дальше, держась в тени и полагаясь на луну, светившую сквозь туман. Внезапно Сереш остановился, и они снова шмыгнули в дверь пустого дома. Впереди на улице слышались чьи-то голоса. Четыре фигуры в темных плащах, сгрудившись у какой-то закрытой двери, жалобно скулили и скреблись в нее, словно оставленные под дождем собаки. Вампиры.

– Чуют живую кровь, – прошептал Сереш, пятясь назад. Они с Уртредом повернули обратно и описали широкий полукруг, забирая вверх.

Вскоре они вышли на широкую улицу, в конце которой за открытыми воротами пылало множество ярких огней, бросая вызов ночи. Первое, что поразило Уртреда, был запах – тот самый, что стоял в покоях Вараша: тяжелый мускусный запах стручков леты. Казалось, будто это горящие свечи испускают его, наполняя холодную ночь странным пьянящим теплом.

– Что это за место? – прошептал Уртред.

– То самое, куда мы идем. – И Сереш без дальнейших объяснений двинулся вперед, а Уртред за ним. Теперь он различил на каменном фризе ворот множество нагих тел, переплетенных в самых немыслимых позах. Уртред, хотя никогда еще не видел подобного, догадался, что это за дом: храм, посвященный богине плоти Сутис.

– Сюда ты меня и вел? – недоверчиво спросил он.

– Куда же еще? Ты у нас святой – Червь вряд ли станет искать тебя тут! – Уртред раскрыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Приходилось согласиться, что Сереш рассудил здраво: это последнее место в Тралле, где может скрыться разыскиваемый жрец. – Только не с парадного входа, – шептал Сереш. – Эта твоя маска так и бросается в глаза. Ступай за мной! – Сереш перескочил через лужу и, низко пригнувшись, нырнул в боковой переулок, идущий вдоль храмовой стены. Уртред шел следом, не зная, что еще предстоит ему испытать в эту невероятную ночь.

ГЛАВА 17

В СТРАНЕ НЕЖНЫХ ЧУВСТВ

После разговора с Талассой Маллиана пустилась блуждать по своим владениям, точно дикая кошка. Она кралась по коридорам храма, готовясь уличить кого-нибудь из женщин в нарушении правил – будь то делом или словом. Но жрицы, наученные горьким опытом, старались ей не попадаться. Чуя это, Маллиана еще пуще бесилась. Зловеще шурша черным плащом, она шла по коридору в заднюю часть дома.

Кот, мало беспокоясь о настроении своей хозяйки, крался за ней, прыгая на волочащийся край плаща и в последний миг отскакивая. Наконец, увлекшись охотой, он вцепился в подол когтями. Маллиана, почувствовав толчок и тяжесть едущего за добычей кота, обернулась и отдернула плащ, с размаху грохнув кота о стену. Дальше она пошла и вовсе чернее тучи. Кот, присмирев и жалобно мяуча, теперь куда осторожнее последовал за ней. Но если он своим смирением надеялся подольститься к хозяйке, его ожидало разочарование.

Одна из женщин прошмыгнула мимо верховной жрицы, прижимаясь к стене. Маллиана почувствовала минутное удовольствие, видя, как та придерживает браслеты, чтобы их звяканьем не раздражать начальницу. Но это чувство быстро прошло, и Маллиана дошла до конца коридора с растущим неудовольствием.

Здесь было тихо – лишь капли падали с крыши да вдалеке, в зале, играла лютня. Все было, как всегда, в храме Сутис – ничего не изменилось за пятьдесят лет, проведенных Маллианой в его стенах. Все здесь подчинялось двум вещам: доставлению удовольствий и получению десятины. Но теперь, когда Маллиана постарела и подурнела, все уловки, интриги и лживые слова приобрели для нее вкус праха. Пятьдесят лет пошли прахом.

Она знала, что никогда не покинет этого места – не выйдет отсюда, пока сердце не остановится или солнце наконец не погаснет окончательно. Тем временем власть оставалась ее единственной отрадой, а потеря власти – самым большим опасением. В этот вечер Маллиану мучило то, что она навсегда теряет власть над Талассой. Утешало лишь то, что в полночь девушку, если только чудо ее не спасет, отдадут князю Фарану. А Маллиана за эти семь лет навидалась достаточно, чтобы знать: мучить других для Фарана так же естественно, как дышать. Да, Фаран быстро отнимет у Талассы то, чего давным-давно лишили саму Маллиану: юность, красоту и надежду. Все это дочери невинности – когда их мать умирает, они пытаются выжить на горьком молоке человеческого естества.

Но легко ли вот так взять и отдать Талассу? Не заклеймив ее позором до самого смертного часа? Но что можно выдумать после всего, что вынесла Таласса за эти семь лет... Юнец и старик, калека и больной – со всеми Таласса имела дело, если не по доброй воле, то и без жалоб.

Кроме тех ночей, когда ее призывал к себе князь Фаран. В первый раз Маллиана сама отправилась с ней – ночной визит в храм Червя возбуждал верховную жрицу, и она надеялась увидеть укус, который прервет жизнь Талассы, заразив ее горячкой, не излечиваемой ничем, кроме живой крови или смерти.

Но посыльный сказал Маллиане, что князь не намерен пить кровь – он хочет лишь ласкать. Маллиана только плечами пожала: неужто живой мертвец ограничится одними ласками? Носилки Фарана прибыли за ними глубокой ночью. Таласса, к разочарованию Маллианы, не издала ни звука, когда стражи пришли за ней, хотя ее нянька подняла было крик. Но утихомирить старую и слабую Аланду не составило труда.

Затем последовала сцена в подземелье глубоко под храмом, где обитает Серая Плесень. Там горела всего пара мигающих факелов, и Маллиану одолевал страх в этой комнате, так близко от пьющих кровь – не сцапают ли и ее заодно? Но ее оставили одну во мраке, отнесясь с пониманием к ее нездоровому любопытству. Фаран, сопровождаемый своей темной свитой, явился, точно призрак, из какой-то потайной двери, наполнив воздух запахом плесени. Прислужники, раздев Талассу и заковав ее в цепи, поспешили удалиться. Нагая, дрожащая девушка повисла на цепях, покачиваясь и задевая ногами пол, – тело ее казалось безжизненным, словно она уже умерла. Верховная жрица затаилась во мраке, ожидая, что будет дальше.

Фаран, взмахнув плащом, как летучая мышь крыльями, сбросил его и обнажил жилистое, мертвенно-белое тело. Князь был прекрасно сложен, только кожа у него совсем высохла и обтягивала наподобие сохнущих в дубильне шкур твердые, как дерево, мускулы. С этим великолепным телом плохо сочетался крошечный, сморщенный, белый член, притаившийся, как червяк, меж мраморных ляжек. Подойдя к Талассе, Фаран раздвинул коленом ее ноги. Она осталась безучастной, как труп, когда он взял в ладони ее груди, гладя молочно-белую кожу своими иссохшими пальцами и дыша ей в ухо.

До Маллианы дошел его шепот:

"Я знаю, мое дыхание не слишком свежо, но все же поцелуй меня". После этих слов Таласса, доселе недвижимая, замотала головой из стороны в сторону, мерцая в тусклом свете золотом волос. Фаран, запустив руку в ее локоны, запрокинул ей голову, выпятив горло, и рот его наполнился слюной. Тогда из мрака внезапно возникли двое прислужников и оттащили князя прочь, стараясь делать это не слишком грубо. Фаран пожирал взглядом голубые вены на шее Талассы, словно жаждущий в пустыне, все время, пока его оттаскивали и снова закутывали в плащ. Потом слуги вместе с Фараном растворились во тьме столь же бесшумно, как и явились.

Маллиана осталась недовольна: ведь она пришла сюда полюбоваться унижением Талассы, а возможно, и смертельным укусом. Вместо этого слуга вынес ей увесистый кошелек с золотом. На ее вопрос, доволен ли Фаран, слуга велел ей идти прочь, сказав, что встреча будет повторена в будущем месяце.

Маллиана почувствовала себя замаранной, словно это она висела на цепях, а не Таласса, которая, когда Маллиана набросила на нее плащ, впала в близкое к столбняку состояние. Словно это ей, верховной жрице, нанесли оскорбление. Храмы Сутис и Исса определенно сродни: оба придают первостепенное значение плоти, только Сутис печется о ее ублажении, а Исс о ее сохранении. Однако всякая плоть слаба, и Маллиана поняла с годами, что свободен лишь тот, кто способен выйти за стены телесной тюрьмы. За эту-то свободу Маллиана и ненавидела Талассу пуще всего.

Теперь, в ночь своей горчайшей утраты, Маллиана снова думала о князе Фаране: неужто он решился после нескольких лет воздержания наконец вонзить зубы в чистые голубые вены Талассы, впрыснув яд ей в кровь? Или он будет держать ее при себе, словно жаждущий, глядящий на чашу с рубиновым вином, не касаясь ее, ибо предвкушение слаще насыщения? Маллиана подозревала, что потому-то он так и очарован Талассой: после двухсот засушливых лет только эта неутоленная страсть и поддерживает в нем жизнь. Он каждый раз колеблется на краю, мо никогда не дает себе воли.

Маллиана тяжко вздохнула, угнетенная тщетой своего существования. Таласса, как условлено, прослужит в храме еще несколько часов – но разве можно придумать для нее что-то ужаснее князя Фарана? Что может сравниться с вызовом в храм Червя, откуда возврата уже не будет? Есть этот незнакомец под капюшоном, который каждый раз пытается купить себе любовь Талассы. Что скрывает плащ, в который он кутается? Он уже предлагал в десять раз больше, чем потребовала бы Маллиана за любую из женщин, но из духа противоречия она ни разу не уважила его просьбы. Может, дать ему согласие сейчас, пока еще не поздно, и тем насолить Фарану?

Размышляя над этим, Маллиана смотрела сквозь стрельчатые окна на огражденный стеной сад позади храма. Там, как и спереди, разноцветные фонарики мерцали среди мокрых деревьев. Молния, сверкнувшая вдалеке, осветила ветви, похожие на скрюченные руки безумца. И Маллиана увидела двух человек, лезущих через увитую плющом стену. У нее на глазах они спрыгнули наземь и прошли к кухонной двери. В Маллиане пробудилось любопытство. В храме имелась стража для управы с нежеланными или уклоняющимися от уплаты гостями, по этих двоих, пожалуй, не следовало просто так выкидывать на улицу. Тут нужно было разобраться самой. Маллиана нажала на стенную панель позади себя, и та тихо открылась, повернувшись на петлях. Внутри стояла затхлая, кромешная тьма. Маллиана вошла и приоткрыла за собой дверь. Задевая лицом тенета, она шла по потайному коридору, придерживаясь за топкую внутреннюю стенку из оштукатуренной дранки. Вскоре она пришла к месту, где имелся секретный глазок, приоткрыла его деревянную створку и выглянула.

Перед ней открылась большая, с каменным полом, кухня, тускло освещенная одиноким фонарем и красными углями из печки у дальней стены. На низких дубовых стропилах висела посуда. Сюда-то и должны были войти два пришельца.

Маллиана не обманулась в своих ожиданиях. Оба были тут: один остролицый, другой в наводящей ужас маске. Они отряхивали плащи, промоченные о плющ на стене. Тот, что в маске, прислонил в углу свой причудливый посох. Тут же болталась проклятая старая нянька Талассы, Аланда – она, должно быть, их и впустила. Аланда старалась не приближаться к человеку в маске – похоже, он ее пугал. Потом она задала остролицему какой-то вопрос, и Маллиана приложила ухо к дыре, чтобы лучше слышать.

– Зря ты пришел так рано – это опасно, – говорила старуха.

– Больше некуда было, – ответил мужчина – наверное, тот, без маски. Наш друг попал в беду, а я знал, что ты в этот час будешь одна.

– Счастье, что вы и вправду застали меня одну – у госпожи нынче был разговор с верховной жрицей.

– Что за разговор?

– Случилось худшее – ее вызывают в храм Исса.

– Когда?

– Нынче же в полночь. Но на сей раз Фаран намерен оставить ее у себя.

– Подумать только, что завтра она была бы уже вне опасности!

– Делать нечего: до полуночи она прослужит, как обычно, а потом за ней придут. – Голос Аланды дрожал от волнения.

– Ну нет! Просто нам придется осуществить задуманное чуть раньше срока. – Маллиана улыбнулась в темноте: дело поворачивалось так, как она и мечтать не могла.

– Кто это с тобой? – спросила Аланда про человека в маске.

– Достаточно будет сказать, что наши враги его ищут. Я собирался вывести его из города вместе с тобой и Талассой.

"Значит, заговор существует давно, – подумала Маллиана, – а я не сумела его раскрыть". Она прямо-таки корчилась от удовольствия, предвкушая, как поступит сейчас. Теперь в храм Исса отправится не только Таласса, но и Аланда с этими двумя. Остролицый продолжил:

– И мы уведем ее, только придется выждать почти до самый полуночи. Раньше Зараман и остальные не будут готовы. Притворимся до той поры, будто мы гости. Нет ли у тебя другой маски? Нельзя же ему войти в зал в своей.

– Маски найдутся, но что ты замышляешь?

– Мы присоединимся к другим гостям. Когда придет время, наш жрец выберет Талассу: пусть лучше будет с другом, чем с чужим. Незадолго до полуночи я приду к ней в комнату, и мы вместе уйдем. Но сейчас маска: лучше всего подошла бы та, что носят служители Червя.

– Есть и такие: пьяные жрецы то и дело забывают их тут. Сейчас принесу. – И старуха заторопилась прочь, оставив мужчин одних.

– По-твоему, этот план хорош? – Маллиана впервые услышала голос жреца в маске – в нем чувствовалась большая усталость.

– Другого у нас нет.

Жрец неохотно кивнул головой.

– А как я узнаю, кто из них Таласса?

– Узнать ее нетрудно – мужчин так и тянет к ней: золотоволосая, высокая, бледная... – Говоривший умолк, будто и сам был неравнодушен к той, кого описывал. – Ты не ошибешься, жрец: она тут самая красивая.

– Не будут ли другие гости добиваться ее?

– Нет: она обещана князю Фарану. Сторонники Исса будут держаться от нее подальше. Быть может, верховная жрица откажет и тебе – тогда выбери кого-нибудь еще и веди себя так, будто хорошо знаком с обрядами богини.

– А вдруг у меня не получится?

– Придется постараться. И еще одно...

– Да?

– Если пойдешь с Талассой, не забывай, кто она.

– Думаешь, я способен поддаться соблазну? – с явной насмешкой спросил жрец.

– Нет, но она так красива...

– Мир плоти чужд мне.

– Многие говорили так и все же пали. Вот тебе деньги, чтобы уплатить за жрицу. – Маллиана услышала звон монет и снова приникла к дыре глазом. В кухню как раз вошла Аланда, неся серую маску в виде черепа, неотъемлемую принадлежность жрецов Исса.

– Вот эта должна подойти, – сказала она, подав маску неизвестному.

– Хорошо, – сказал первый. – Ступай к себе и уложи свои вещи и вещи своей госпожи – к полуночи все должно быть готово.

– Мы уже сделали это. Я буду у нее в комнате. Дорогу в зал ты знаешь. Если кто-то увидит вас, скажите просто, что заблудились. – С этими словами Аланда ушла. Первый сказал жрецу:

– Надевай это, а свою маску брось в огонь – вот сюда, в печь. Теперь она тебе больше не понадобится.

Хотя лица второго не было видно, Маллиана почувствовала, что он не согласен.

– Нет, сжечь я ее не могу, но могу спрятать под плащом.

– Как хочешь. Но если Чернь схватит тебя, она обеспечит тебе колодки.

– Придется рискнуть. Отвернись: я не слишком... хорош собой. – Первый, пожав плечами, отвернулся. Жрец, глубоко вздохнув, отстегнул свою маску, и Маллиана едва сдержала крик ужаса, увидев его изуродованное лицо. Обличье демона из Хеля – такого она могла пожелать разве что злейшему врагу. Вот он-то и должен стать последним клиентом Талассы в храме: он послужит девчонке достойной наградой за все ее ужимки и гордый вид. Притом устроить это будет до смешного просто: заговорщики сами играют ей на руку. Жрец уже надел на себя другую маску, спрятав свою, страшную, под плащом. Его спутник обернулся и, оставшись доволен увиденным, сказал:

– Теперь ступай за мной.

– А посох? – спросил жрец.

– Его пока придется оставить здесь. Спрячь его вот сюда. – Остролицый открыл чулан рядом с печью, где хранились метлы, тряпки и тому подобное. Жрец сунул туда посох, и оба ушли влево, из поля зрения Маллианы.

Маллиана немного поразмышляла. Эти двое, конечно, преступники, и Червь хорошо заплатит за сведения о них. Она уже слышала от кого-то из гостей, что Голон, чародей князя Фарана, рыщет по городу в поисках человека, убившего верховного жреца Огня. Этот человек носит демонскую маску. Жрец, который явился сюда, несомненно, и есть убийца. Маллиане по всем статьям полагалось бы немедленно отправить гонца в храм Исса. Но Таласса должна увидеть его лицо в свою последнюю ночь – это даже хуже, чем вечные поползновения Фарана. Нет, гонец подождет, пока Таласса не обслужит своего последнего клиента в храме Сутис. Маллиана тихо скользнула обратно в потайной коридор.

Сереш открыл тяжелую кухонную дверь. Коридор был пуст: слуги, которые суетились здесь днем, теперь прислуживали гостям в зале. Сереш и Уртред пошли по устланному ковром коридору на жалобные звуки лютни, несущиеся из глубины дома.

Уртред, видя сквозь прорези новой маски статуи, стоящие вдоль стен, ощутил дрожь омерзения. Здесь открыто служили позывам плоти – позывам, которые он презирал. Он почувствовал отвращение и к себе, в который раз подумав, не лучше ли было бы сдаться жрецам Огня сразу после смерти Вараша. Без маски Манихея он казался себе голым – вся магическая сила, которую он недавно обрел, теперь вместе с маской скрылась у него под плащом.

Звуки музыки стали громче; играли медленную, благородную мелодию с многозначительными паузами после каждого такта. Уртред оказался на пороге зала футов пятидесяти в поперечнике, мягко освещенного цветными фонариками – они горели в стенных бра или свисали с галереи, опоясывающей зал. С галереи же падали волнами драпировки из бархата и атласа. По паркету с возвышением посредине были красиво расставлены диваны, покрытые цветными покрывалами. На них нежились мужчины, молодые и старые, которым прислуживали женщины в тончайших одеждах, не скрывавших изгибов их прекрасных тел – особенно много открывалось взору когда женщины, склонясь, разливали рубиновое вино из длинных кувшинов.

На низком пьедестале в конце зала стояла скульптура еще чувственнее тех, которые Уртред видел и коридоре. Под ней, скрестив ноги, сидел лысый старик и играл на лютне; его белесые глаза говорили о том, что он давно уже лишился зрения. Оно и к лучшему, ибо на центральном помосте перед ним танцевало около двадцати женщин, одетых, если это возможно, еще легче прислужниц. Они медленно и томно двигались в такт музыке. Легкие газовые ткани, окутывавшие их, почти ничего не оставляли воображению.

Уртреда, с первых дней жизни заточенного в Форгхольмском монастыре, красота танцовщиц ранила в самое сердце. Все они были прекрасны лицом и статью, и каждое их движение было неразрывно слито с музыкой, словно слепой музыкант играл на них, а не на струнах своей лютни. Они кружились со всей грацией и гибкостью, свойственной юности. Взор Уртреда следовал от безупречно вылепленных лодыжек, где поблескивали золотые браслеты, к играющим в танце икрам и к бедрам, мелькающим сквозь прорези топких платьев, розовым и тугим. И выше, к тому, что открывалось в складках одежд, столь новое и странное для него: к легким округлостям живота и заостренным грудям.