Текст книги "Изумрудные зубки"

Автор книги: Ольга Степнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Главное не смотреть вниз, – хихикнув, посоветовала она.

– Вверх смотреть еще хуже. Страшно-то как, елки, блин, палки! Интересно, скоро этих... астронавтов за нами пришлют? Не могут же бросить в небе Москвы кучу не привязанных ни к чему людей!

Народ в соседних кабинках потерял терпение, начал свистеть, улюлюкать, возмущенно орать, швырять вниз пустые пивные банки и пакеты от чипсов.

– Нужно как-то отвлечься. – Сычевой понравилось успокаивать Карантаева, с которого как-то вмиг слетели весь норов и крутизна бравого опера. Он стал похож на испуганного пацана, который серьезно нашкодил в квартире перед приходом родителей.

– Скажи, – спросила она, – а кто тот мужик, которого нашли на кухне у Афанасьевой? Его личность установили?

– Да, недалеко от дома Афанасьевой была обнаружена его машина, а в ней документы на имя Зельманда Кирилла Кирилловича. Пятьдесят лет, личность, положительная во всех отношениях. Руководитель Российского отделения Фонда гуманитарной помощи детям стран Южной Америки, пострадавшим от наркотиков. При себе были дубликаты ключей, в том числе и от дверей этой квартиры. Зачем пришел, что искал – непонятно. Умер...

– От инфаркта?

– Не совсем так. Он скончался от приступа, спровоцированного передозировкой сердечного препарата – дигиталиса. Неполная упаковка этого лекарства обнаружена у него в кармане, так же, как и рецепт врача, который выписан на его имя. В общем, ерунда какая-то. Экспертиза установила, что к тому моменту, как обнаружили его тело, Зельманд был мертв уже по меньшей мере два часа. На упаковке лекарства отпечатки пальцев только самого Зельманда. Получается, парень пришел в чужую квартиру, все там перевернул, потом шарахнул передозировку своего же сердечного средства, да и помер на месте преступления. Ерунда! Как ты думаешь, это не жена Афанасьева подсунула ему лишних таблеточек, а потом сама разгромила квартиру? Может, там какой-нибудь любовный многоугольник? Мужа по башке треснули, в землю закопали, а сами разобраться не могут кто кого любит-не любит?

– Ты Таньку не трожь. У нее алиби. В то время, когда этот Зельманд в ее квартире шарился, мы с ней вместе были у Павловской Людмилы Сергеевны, она подтвердит, никуда не денется. Это бывшая любовница Глеба, у нее дача в поселке Кленовом – от поворота первый дом с флюгером. А прописана она в квартире по улице Шатурской дом сорок, квартира тридцать четыре. Проверь! Нас видела куча народа, в том числе и какой-то Рома, приятель этой Павловской. Кстати, квартира Павловской тоже разгромлена. Там тоже кто-то что-то искал! Это не воры, потому что деньги, техника, ценные вещи, все осталось на месте. Дверь не взломана, открыта ключом. Мою квартиру тоже вскрыли вчера и тоже ничего не пропало. Именно поэтому я не ночую дома – боюсь! Так что Таньку не трожь! Она святой человек и никакого многоугольника с ее участием быть не может. Она знать не знает этого Зельманда!

– Тогда откуда у него ключи от квартиры?

– Так разбирайся, на то ты и профессионал!

– Где ты сейчас живешь?

– К делу это не имеет ни малейшего отношения. Я ведь не подозреваемая?

– Как сказать... Я бы с удовольствием посадил тебя денька на три в «трюм» – это наш изолятор, он в подвале находится...

– Ты просто дрянь!

– Чтобы иметь возможность видеть тебя, когда захочется.

– Скотина!

– И восхитительную возможность слышать...

– Что-то спасателей долго нет.

– И электрики с вертолетчиками не торопятся!

– Давай, сами кого-нибудь вызовем, – Сычева нащупала на груди мобильный.

– Не надо! Когда еще на такой верхотуре на халяву с красивой женщиной посидишь?

– Ты считаешь меня красивой?

– Как Анастасия Заворотнюк.

– Не смей меня ни с кем сравнивать! Даже с Заворотнюк. Что там кричат внизу?

– Кажется, чтобы мы тут еще чуть-чуть потерпели. Когда я был маленький, папа меня учил, что если чего-то очень боишься, нужно громко запеть и тогда страх сам испугается и удерет.

– Запеть?

– Да!

– И какой песни боится твой страх?

– Нам ли, стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы![1]1
  «Марш энтузиастов», ст. Д. Актиля, муз. И. Дунаевского


[Закрыть] – громко и чисто пропел Карантаев. – Труд наш есть дело чести, есть подвиг доблести и подвиг славы!!

Вороны ответили ему громким карканьем.

– Нам нет прегра-ад, – подхватила Сычева песню, которую хорошо знала из старых советских кинофильмов, – ни в море, ни на су-у-ше!

– Нам не страшны, ни град, ни облака-а-а! – вдруг подхватили из других кабинок. Запели даже мамаши с детьми, даже подростки, которые по идее, эту песню знать не могли.

– Пламя, души своей, знамя страны своей, мы пронесем, через миры и века-а-а-а!!

Вдали послышался вой пожарной сирены.

Карантаев вдруг резко встал и раскинул широко руки.

– Я больше не бою-ю-юсь! – закричал он. – Я ни черта, ни фига, нисколечки не бою-ю-ю-юсь!!!

Отставать от лейтенанта было как-то неловко, Сычева тоже отцепилась от поручня, встала и помахала руками, изображая полет.

– И я не боюсь, – не очень уверенно сказала она.

В других кабинках продолжали громко петь советскую песню. Сычева, скосив глаза, рискнула посмотреть вниз. Там подъехали две пожарных машины и вокруг них началась суета.

– Вряд ли лестницы достанут до нас, – сказал Карантаев и, вдруг оттолкнувшись от пола, встал вверх ногами, уперевшись головой в скамейку.

Одновременно с этим колесо неожиданно дернулось и пришло в движение.

Лейтенант покачнулся и стал заваливаться за невысокие перила.

– Стой! – заорала Сычева и бросилась к лейтенанту. Она схватила его за пыльные стоптанные ботинки и стала тянуть их на себя, стараясь изменить центр Карантаевской тяжести. – Гимнаст хренов!! Долбаный эквилибрист! Придурок! Больной! – Она прижимала его ноги к своей груди так, будто они были самой желанной ее добычей.

От натуги и ужаса, глаза у лейтенанта вылезли из орбит, щеки покраснели, а уши приобрели фиолетовый цвет.

– Эвектвичество дали, – пуская пузыри изо рта словно младенец, вымолвил оперупономоченный.

– Держись, долбаный сыщик! Не падай, скотина! – заорала Сычева, но слова ее потонули в буре аплодисментов и восторженном свисте зрителей из других кабинок.

– Молодец, парень! – заорали они. – Браво, бис, твою мать!!

Мимо, хлопая крыльями, снова пролетела ворона. «Ха-ха-ха!» – прохохотала она. Сычева почувствовала, что ее лоб, спина, руки покрываются потом а сердце выделывает такие ритмические кренделя, при которых уже не живут. Карантаев неумолимо, настойчиво кренился за борт, он оказался неподъемно тяжелым, этот крепенький, низенький Карантаев.

– Держись, миленький! – простонала она. – Ох, какую же я на тебя жалобу накатаю!.. Держись, гад, если ты навернешься, меня ж, блин, посадят за то, что я мента за борт спихнула-а-а-а!

Неожиданно перед ней возникла пожарная лестница. Зачем было подгонять лестницу к уже движущемуся колесу, было непонятно, но Сычева, решив, что зря технику эксплуатировать не будут, воспользовалась моментом и накинула ноги лейтенанта на верхнюю ступеньку, насильно согнув их в коленях.

Карантаев, почувствовав под ногами опору, с готовностью зацепился за ступеньку коленями и повис вниз головой.

Кабинка неумолимо спускалась вниз, оставляя лейтенанта висеть, словно гимнаста под куполом цирка. Сычева, поняв, что сделала что-то не то, вцепилась лейтенанту в ремень.

Колесо вращалось, кабинка спускалась, лейтенант цепко держался ногами за лестницу, ремень в его джинсах натянулся и подозрительно хрустнул.

– Штаны оставь, у меня трусы грязные, – жалобно попросил красный как рак Карантаев. Сычева отпустила ремень.

Зрители опять засвистели, захохотали и зааплодировали.

– Извини, – сказала Сычева удаляющемуся от нее лейтенанту. – Я хотела как лучше.

– У тебя получилось, – грустно ответил ей Карантаев. Он не пытался ни подтянуться, ни зацепиться – висел как сарделька, грустно провожая Сычеву глазами.

– Ты продержись! – закричала она. – Совсем чуть-чуть продержись! Тебя спасут! Вертолетчики, астронавты, психологи, психиатры...

– Нам ли, стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы! – тихо, но бодро запел Карантаев.

– Труд наш, есть дело чести, есть подвиг доблести и подвиг славы! – глотая слезы, подхватила Сычева, а потом и другие фальшивые голоса.

Она видела, как к лейтенанту подъехала следующая кабинка, как какие-то здоровые, веселые мужики в шесть рук стащили Карантаева с лестницы и стали хлопать его по плечам, по груди, по щекам, и вливать в рот пиво из банок.

Едва кабинка коснулась земли, она выскочила и ринулась прочь из парка, спринтерски набирая скорость. Ей не мешали бежать даже высокие каблуки, под ногами была – земля, земля! – а не метры холодящего душу пустого пространства.

– Э-э-э-й!!! – заорал ей вслед Карантаев. – Куда вы, свидетельница?!! А как же второй заход? Я оплатил три круга и я теперь совсем не боюсь высоты-ы-ы-!!!

Сычева опомнилась только возле автобусной остановки. Она остановилась, огляделась, и тут у нее зазвонил мобильный.

– Говорите, – рявкнула она в трубку.

– Чего ты в самом деле свинтила-то? – обиженно сказал Карантаев. – Бросила лейтенанта!

– Откуда у тебя мой мобильный? – перебила Сычева.

– Ты что, забыла, что у меня в работе сотовый твоего любовничка?

– Забудешь тут... – Сердце у Сычевой ухало и стучало где-то в горле. Пить хотелось невыносимо.

Она подошла к киоску, чтобы купить колу.

– После всего, что ты со мной сделала, ты, как честная девушка, обязана на мне жениться, – радостно сообщил ей на том конце Карантаев.

– Сначала сделай тест на беременность! – заорала Сычева в трубку, поймав недоуменный взгляд продавца, протягивающего бутылку вредной, но спасительной колы.

* * *

Солнце нагло лезло в окно.

Резкий звонок в дверь заставил Таню вздрогнуть и выронить тряпку, которой она оттирала подоконник на кухне.

С утра приходила хозяйка квартиры со странным прозвищем, которое тут же выветрилось у Тани из головы, и Таня, расплатившись с ней за комнату, извинилась и наобещала с три короба: и занавески на кухню сшить, и цветочки в горшочках поставить, и химию бытовую купить, и перестирать все, что стирается, и перемыть все, что моется, и комаров всех вывести, и лампочки перегоревшие заменить.

В свою квартиру возвращаться было страшно. Нет, – жутко! А у мамы на кухне, в ванной, в спальне, в гостиной, в коридоре, и даже в маленькой темной кладовке вольготно жил-поживал высокооплачиваемый импозантный вдовец Афанасий – неплохой в общем мужик, но...

Но он занял в доме все жилое пространство, и мамины мысли занял, и сердце, сделав Таню чужой и ненужной.

«Лишние люди» – эту тему она читает в девятом классе. Может быть, теперь она будет читать ее по-другому, без тесной привязки к историческому моменту...

Звонок в дверь повторился, Таня подняла с пола тряпку и лбом прислонилась к оконному стеклу. Интересно, сколько времени должно будет пройти, прежде чем она перестанет вздрагивать от звонков в дверь?

Звонивший изменил тактику и постучал.

– Не открою, – тихо сказала Таня. – Не открою, потому что боюсь. У всех «наших» есть ключи от квартиры. – Она снова начала тереть подоконник, поглядывая в окно.

Во дворе, перед мольбертом стояла Татьяна и рисовала какую-то сказочно-красивую чушь: темный лес, серый волк, желтый месяц и Иван-царевич в обнимку с девицей вполне современного вида. Девица была в короткой юбке, в топике, с серьгами-кольцами и татуировкой на плече. Зачем было выходить во двор, чтобы изображать такую невероятную ерунду, Таня не понимала, это вполне можно было сделать, не выходя из квартиры.

В дверь опять постучали, потом позвонили. Таня яростно терла и терла заляпанный подоконник. Завтра она позвонит Софье Рувимовне и выпросит еще две недели отпуска за свой счет. Роскошь недопустимая в самом начале учебного года, но директриса, раз уж начала играть в благородство, согласится, никуда не денется.

Страшно выходить из квартиры! И даже находиться тут страшно. Нужно посоветовать вешалке не высовываться больше во двор, а «черную» дверь заколотить наглухо. Вдруг тот, кто сейчас звонит, додумается зайти со двора?..

– Таня! – крикнула Таня в открытую форточку, но Татьяна даже не обернулась, увлеченно выписывая что-то на полотне.

Входная дверь хлопнула. Он неожиданности Таня заскочила с ногами на подоконник.

– Сычева, ты? – срывающимся от страха голосом крикнула она.

На кухню зашел улыбающийся во весь рот белобрысый пацан. Имя его Таня не помнила, только фамилию – Попелыхин. В руках Попелыхин тащил большую корзину с белыми розами.

– Вот, – поставил он корзину у печки. – Какой-то лысый дядька нам поставил под дверь, а сам укатил на огромной квадратной машине! – радостно сообщил парень. – Тут роз одних тыщ на двадцать! Или двадцать пять. Плюс корзина рублей на триста потянет. Раз, два, три, пять, десять... – начал он тыкать пальцем в благоухающие бутоны.

– Не тронь! – Таня слезла с подоконника и отстранила Попелыхина от букета. – Это мои цветы, моя корзина, мой Флек и мой Вася на «Хаммере».

Само собой, в дебрях колючих стеблей лежала записка.

– Уйди, – попросила Попелыхина Таня, который тотчас же сунул свой нос в бумажку, едва она ее развернула.

– Ой, вы что, миллионера себе подцепили? – всполошился веснушчатый парень и зажужжал над ухом, как надоедливый голодный комар: – Миллионера, да? А зачем тогда в этой дыре живете? Цену себе набиваете? Ой, правильно делаете! У нас в Болотном тетка одна директора рынка себе отхватила, так месяц потом всех соседских свиней финиками кормила, которые он ей ведрами присылал! Но близко она к себе директора этого не подпускала, гордость показывала. Так он женился потом на ней, а ведь сначала только поразвлечься хотел! Она к нему в кирпичный дом с автоматическими воротами переехала и правильно сделала, потому что свиньи соседские от фиников все передохли, и соседи ее побить хотели!

– Заткнись! – прикрикнула на Попелыхина Таня и закрыла уши ладонями.

– Напрасно вы на меня так орете, – надулся тот и часто-часто заморгал рыжими ресницами. – Я, между прочим, времени зря не терял, съездил в одно местечко и раздобыл специальную программулину для подбора паролей. С ее помощью я собираюсь ваш диск распаролить, а вы на меня орете, словно я ...

– Господи, замолчи.

– Мне так мамка всегда говорит, «господи, замолчи!», будто это я – Господи. Слушайте, а вам розы ведь уже не нужны? Давайте, я их продам по сто рублей за каждую у киоска! И корзину продам! Чего она места так много тут занимает? А деньги я на продукты потрачу, кофе там, чай, соль, сахар, крупы, фиников, опять же куплю, свинины. Розами же вашими не пообедаешь, да и завянут они уже к вечеру. Вы миллионеру своему скажите, пусть деньгами в следующий раз дает, а не розами...

– Да забирай ты корзину, цветы забирай, и проваливай в свою кладовку! Проваливай с глаз долой!

– Ой, ну какая вы вспыльчивая! Прямо как завхоз Мошкина из средней школы номер четыре. У нее когда новую лампочку взамен сгоревшей попросишь, она так и орет: «Проваливай с глаз долой!» Вы не завхоз случайно?

– Нет, я не Мошкина. – Терпение у Тани лопнуло, она сняла с крючка на стене половник и, замахнувшись им, пошла на Попелыхина.

– Стойте, стойте! – Попелыхин попятился к выходу, прикрывая руками голову. – Я знаю, что порой бываю несносен! Меня мать колотила и за половину того, что я здесь сказал! Дайте мне к Таньке во двор пройти, она ж для меня полотно пишет! «Иван-царевич и Серый Волк похищают Бритни Спирс под покровом волшебной ночи» – так картина называется! Я продавать ее буду! Вместе с розами!!

Таня отбросила поварешку, зажала руками уши и убежала в комнату, ставшую теперь ее «домом».

Присев на кровать, она пробежала глазами записку.

«Кажется я вчера перебрал.

Голова трещит и немножко стыдно за тот петушиный задор который со мной приключился при виде тебя и твоих замечательных веселых подруг.

Каюсь!

Но только если начать все сначала я повторил бы и виски в ресторане и налет на Некитай и половецкие пляски до утра в ночном клубе.

Здорово что ты позволила довезти тебя до нового места твоего обитания.

Я точно знаю куда слать тебе розы.

Не выбрасывай эти цветы. Лучше свари из них варенье позови меня в гости и мы будем пить чай на кухне с вареньем из лепестков белых роз.

Я знаю сейчас не лучший период твоей жизни. Можешь рассчитывать на меня. Мои деньги мои связи мой Хаммер с Васей и магазины с одеждой в полном твоем распоряжении.

Не злись на меня.

Собака Флек»

Таня вздохнула, нахмурилась, достала из сумки красную ручку и начала расставлять запятые.

* * *

Сычева шла по коридору редакции.

После идиотского приключения с Карантаевым она не чувствовала ничего, кроме усталости, злости и раздражения. Правда, где-то в глубине души завелся маленький чертик, который весело хохотал и провоцировал Сычеву тоже захохотать. Сычева чертику не поддавалась, она старалась его заткнуть, придушить, а сама – «мысли думать».

Но черт хохотал, а мысли не думались.

Единственное, до чего она додумалась – что нужно поехать в редакцию и пошариться в Интернете. Может, удастся найти что-нибудь по «известному ювелиру Петренко». А еще у нее в рабочем компьютере есть адресная база, купленная по случаю на рынке, и вполне возможно, что получится вычислить телефон или даже место жительства этого Юрия Васильевича.

Она съездит к Петренко и попытается разговорить его. То, чего ювелир никогда не скажет оперуполномоченному уголовного розыска, он вполне может разболтать красивой женщине, похожей на Анастасию Заворотнюк.

В редакции никого не было. День был выходной, но даже в выходной тут кто-нибудь всегда ошивался: доделывал срочную работу, гонял компьютерные игрушки, пил кофе, курил, болтал по телефону, а то и вообще спал на кожаном диванчике в коридоре, отдыхая от надоевших домашних склок.

А тут никого не было! «Аквариумы» были пусты, телефоны молчали, мониторы не мерцали, похоже, все сотрудники решили воспользоваться теплым солнечным днем и использовать его по назначению – отдохнуть.

Сычева шла к своей секции, привычно лавируя между прозрачными перегородками, и тут сбоку заметила какое-то движение. Она обернулась и вдалеке увидела Игнатьева. Он помахал ей рукой и она в ответ тоже махнула, обрадовавшись, что хоть кто-то есть на работе и ей теперь не так жутко в этом стеклянном мистическом лабиринте.

Сычева добралась до своего стола и включила компьютер. Но монитор не ожил, – кнопка на системном блоке сухо щелкнула, отказываясь его включать.

– Черт! – тихо выругалась Сычева.

Электричества не было. Похоже, именно из-за этого все, кто пришел в редакцию поработать или отдохнуть от семейных проблем, разбежались.

Что тут делать, если не работают ни компьютеры, ни кофеварки, ни большинство телефонов?.. Стоп!

Но ведь она приехала сюда на лифте, значит, свет еще две минуты назад был?..

Сычева ткнула кнопку, включавшую кофеварку, но красный огонек не загорелся на ее черном боку.

– Черт! – Сычева даже ногой топнула.

Ну почему ей сегодня так не везет?! Сначала ничего не знающие соседи, потом придурочный Карантаев со своим чертовым колесом, а теперь опять отключение электричества – уже второй раз за день!

– Игнатьев! – заорала она. – В Москве что, опять глобальная энергоавария?!

Игнатьев ей не ответил. Сычева посмотрела на него через множество перегородок – было видно, что он сидит за компьютером.

«Какого черта он пялится в темный экран?!» – подумала она раздраженно.

Делать было нечего, Сычева побрела между стеклянных перегородок в обратном направлении.

– Как ты думаешь, это надолго? – спросила она Игнатьева, когда до него было рукой подать.

Он опять не ответил и это было странно, но еще было более странным было то, что, оказывается, он сидел не за своим компьютером, не за своим рабочим столом, а за столом Глеба.

– Игнатьев! – дрогнувшим от волнения голосом позвала его Сычева.

Игнатьев не шелохнулся. Она двинулась к нему, с каждым шагом понимая, что что-то не так, что нужно бежать отсюда подальше, не вдаваясь в подробности... Она и побежала бы, если бы Игнатьев сидел за своим столом, а не за столом Глеба, она и побежала бы, но все, что касалось Афанасьева, касалось и ее. Сычева ускорилась, рванулась к Афанасьевскому столу, но тут же остановилась, потому что от ужаса остановилось сердце, а дыхание перестало быть насущной необходимостью.

«Черт бы тебя побрал, ты же пару минут назад махал мне рукой!» – промелькнула мысль.

«Откуда у тебя в груди черная дырка?»

Игнатьев сидел, откинувшись на спинку стула, глаза его были полуприкрыты, а то пространство, которое оставалось от глаз, было – жутким, стеклянным, мертвым. Руки у него висели вдоль тела так, словно это были чужие руки, приставленные к нему из другого конструктора – кисти чересчур крупные, локти неестественно вывернуты, в плечах словно сломан какой-то шарнир.

«Пульс можно не проверять, – снова мелькнула мысль. – У живых руки так не висят».

Рубашка у него на груди набухла от крови, крови было немного и почему-то она была вовсе не красная, а ярко розовая – может быть, это голубизна ткани так повлияла на цвет?..

Страшная черная дырка в том месте, где принято думать, что бьется сердце, тоже говорила о том, что пульс можно не проверять.

Сычева зажмурилась и заорала – не вслух, про себя. Она визгливо, по-бабски прооралась, успев отметить при этом, что монитор перед Игнатьевым тоже черный и мертвый, а ящики стола выдвинуты и перерыты.

Она попятилась, нащупывая на груди мобильник, но сделать ничего не успела. Звериное чутье швырнуло Сычеву под стол. За секунду до выстрела она успела заметить сбоку какое-то мимолетное движение и распластаться на полу, оказавшись лицом у начищенных ботинок Игнатьева. Послышался стук, удар, и в стекле напротив расползлась паутина трещин с маленьким отверстием в центре. Потом снова свист, стук, удар – и звон вдребезги разбитого стекла.

Сычева вдруг поняла, что если будет продолжать лежать, ее расстреляют тут как кролика с близкого расстояния. И хорошо, если попадут как Игнатьеву в сердце, а вдруг – в голову, вдруг – в лицо?! Тогда ее обезображенную покажут крупным планом по телевизору с какими-нибудь гнусными комментариями типа: «молодую сотрудницу международной газеты „Власть“ неизвестный преступник расстрелял на рабочем месте».

Она вскочила и побежала. Ноги заученно несли ее по знакомому, до автоматизма изученному маршруту, точно зная где повернуть, что обогнуть, где притормозить и где разогнаться. Главное – выскочить из стеклянного лабиринта, впрочем, может быть, именно он сейчас и спасал: трудно попасть в мечущуюся, бегущую зигзагами цель.

Неожиданно Сычева вспомнила, что в сумке у нее пистолет. Она уже было сунула за ним руку, но вдруг подумала, что понятия не имеет как им пользоваться. Кажется, его надо снимать с предохранителя. Но пока она разберется что снимать и откуда, ее десять раз грохнут. И потом, она понятия не имеет, заряжен он или нет.

Сзади снова звонко и угрожающе весело разбилось стекло. Кто-то гнался за ней, яростно высаживая наугад всю обойму.

«Не хочу умирать», – решила Сычева.

«Не хочу, даже если от Глеба остались рожки да ножки. Уж как-нибудь я найду смысл в этой жизни даже без Афанасьева», – появилась некрасивая мысль.

Она сделала последний рывок и выскочила в коридор. Коридор был прямой и короткий, как спринтерская дистанция. Если успеть его проскочить до того, как в нее всадят пулю, она спасена. Дальше – лестница. Вряд ли кто-то рискнет расстреливать ее там из пистолета с глушителем, потому что на каждом этаже есть камеры наружного наблюдения. Во всяком случае кто-то ей говорил, что они там есть.

Стеклянный звон сзади затих.

Никто ее не преследовал.

Сычева сбавила темп. Справа от нее находились двери с надписями «Бухгалтерия», «Главный редактор» и «Рекламный отдел». Эти счастливчики сидели не в лабиринте из стекла и алюминиевого профиля, а в нормальных отдельных кабинетах.

Дверь с табличкой «Главный редактор. Б.Б.Овечкин» была чуть приоткрыта.

От неожиданности Сычева даже притормозила. Она точно помнила, что когда шла сюда, все двери были закрыты! И лифт работал.

Ни-ког-да главный не появлялся тут в воскресенье! Ник-то не мог попасть в его кабинет в выходной! Ключи выдавались внизу, под роспись только ему или его секретарше, но представить обстоятельства, которые могли бы заставить Вальку появиться на работе в воскресенье, было невозможно.

Поборов секундный порыв заглянуть в кабинет редактора, Сычева опять побежала, набирая темп. Не хватало еще обнаружить застреленного Овечкина!

Сердце колотилось как бешеное, ноги вынесли Сычеву на спасительную лестницу. Она оглянулась.

Никто ее не преследовал!

Она не стала вызывать лифт. Перескакивая ступеньки, Сычева понеслась вниз. Чем ниже она спускалась, тем отчего-то отчетливее ощущался запах гари и дыма. Но думать об этом не было времени.

Охранника на месте не оказалось. Стойка с ключами от кабинетов одиноко красовалась за стеклянной перегородкой с маленьким окошком посередине. Сычева метнулась по коридору с полной решимостью достать парня хоть в туалете, но неожиданно остановилась. У нее в сумке оружие. Объясняй потом откуда оно, зачем, и не она ли грохнула в редакции всех, кто там убит.

Черт знает, как ей придется отдуваться и объясняться.

Она выскочила на улицу, быстрым шагом дошла до остановки и села возле какой-то бабки с сумищами, от которых воняло жареными семечками. Зажигалка не хотела давать огонь в трясущейся руке, сигарета не раскуривалась, сердце не унималось.

– Обкололась, – пробормотала бабка, встала и утащилась вместе со своими сумками подальше от лавочки.

Сигарета, наконец, прихватилась огнем, давая в легкие спасительную порцию дыма и проясняя мозги.

Когда она пришла, Игнатьев был еще жив. По всей вероятности, он не подозревал об опасности, потому что вел себя спокойно, приветственно помахав ей рукой. Что он делал за столом Глеба? Зачем перерыл ящики? Получается, что его убили в тот момент, когда она возилась с компьютером и кофеваркой. Кто рискнул его пристрелить, зная, что в редакции еще и Сычева? Выстрела она не слышала, значит, стреляли с глушителем. Почему она никого не видела? Она-то не видела, но ее видели и пытались пристрелить, как свидетельницу. Почему дверь главного оказалась открыта? Случайно ли вырубилось электричество, а охраны не оказалось на месте?

Имеет ли весь этот кроваво-стеклянный триллерок отношение к исчезновению Афанасьева? Голову можно на отсечение дать, что имеет! Иначе с чего бы Игнатьев сидел не за своим рабочим столом? Он в жизни не имел приятельских отношений с Глебом, они едва здоровались.

Ей невероятно, фантастически повезло, что она осталась жива. Или об этом говорить еще рано?.. Все-таки нужно позвонить в милицию.

«Пострадавшая находится в состоянии глубочайшего психологического шока», – прокомментировала Сычева обрывки своих невнятных панических мыслей. Сигарета быстро закончилась, а вторая опять не хотела раскуриваться. Пламя зажигалки дрожало, его бил озноб, и рука никак не могла приладить его к кончику сигареты.

А вдруг в нее сейчас кто-нибудь целится из-за угла? Прозрачная стена остановки не спасет от пули, а выстрела никто не услышит. Сычева просто сползет на землю с дыркой в виске, а люди равнодушно посторонятся, решив, что девушка «обкололась».

Так и не прикурив, Сычева вскочила и побежала вдоль дороги, стараясь поймать на ходу такси. Захотелось зареветь, зарыдать, забиться в истерике, но времени на это не было, и возможности не было, она развернулась и пошла спиной вперед, размахивая правой рукой и надеясь, что какая-нибудь машина остановится прежде, чем ее пристрелят прямо на улице.

Неожиданно ее осенила дельная мысль: ведь не зря же она торчала с лейтенантом под облаками, не зря видела, как он зеленел от страха, а потом петушился перед ней, встав на голову, не зря же она владеет такой суперинтимной информацией, как несвежие трусы оперуполномоченного – можно надеяться, что их связывают в некотором роде дружеские, а не только служебные отношения. Сычева схватила мобильный и нажатием одной кнопки повторила последний вызов в своем телефоне.

– Антон! – закричала она, чудом припомнив его имя. – Антон, это я, Сычева!

– О, свидетельница! – обрадовался Карантаев. – Ты что, на лошади скачешь? Дышишь еле-еле и топот стоит как на ипподроме! – Он захохотал. – Или, может, на параплане полетать решила? Слушай, надо встретиться, у меня к тебе пара вопросов!

– Карантаев, черт тебя побери! После всего, что с нами случилось, ты должен мне верить! Должен!

– Слушаю тебя внимательно, – серьезно сказал Карантаев. – Только прекрати бежать, как трусливый страус, и орать как осенняя галка. Остановись и все спокойно мне расскажи.

– Карантаев, у меня в редакции труп, там нет электричества, а дверь главного почему-то открыта! Охраны на посту нет, но я во всем этом нисколечки не виновата! Меня чуть не убили, Карантаев! Стреляли через прозрачные перегородки, а я бежала, как я заяц, как спецназовец под обстрелом! Мне удалось уйти, но боюсь, что за мной следят. Я никого не видела! Я ничего не знаю! Ты веришь мне, Карантаев?!!

– Где ты сейчас? – жестко спросил Карантаев.

– Не знаю, – Сычева растерянно огляделась. – Никак не могу сообразить. Кажется, это рядом с кинотеатром «Октябрь».

– Стой там, я приеду сейчас. – Он нажал на отбой, и Сычева удивленно уставилась на трубку, ответившую ей короткими злыми гудками. Почему-то она ожидала, что Карантаев начнет ее утешать, успокаивать, уговаривать, чтобы она ничего не боялась, а он буркнул: «Стой там, я приеду», и отрубился. Слезы брызнули на мобильник. Стоять она не могла и ждать Карантаева не собиралась. Как она могла подумать, что для нее он никакой не старший лейтенант, не сотрудник уголовного розыска, а почти друг?..

Она снова пошла спиной вперед, пытаясь остановить машину.

Черт ее дернул переться в редакцию, чтобы искать информацию про этого ювелира!

Стоп.

Сычева остановилась. Она беспробудная дура. Редкостная идиотка и непроходимая тупица. У Глеба в столе она обнаружила какие-то камни. Карантаев нашел у него в мобильнике телефон ювелира. Значит, камешки не простые? Значит, Афанасьев мог пострадать из-за них?

В квартирах что-то искали. Судя по тому, что вытряхивали крупы из банок, искали что-то не очень большое. Камни?

Она схватила мобильник, чтобы сообщить побыстрей о своем открытии Карантаеву, но тут же остановилась. Нет, пусть лейтенант работает сам. Он ведь ей не приятель, а всего лишь сотрудник уголовного розыска. У него вместо сердца инструкция, а вместо мозга Уголовный кодекс. Пусть сам зарабатывает себе очередной звание, а она и без него во всем разберется.

– Ну что, куда ехать-то? – спросил пожилой дядька в очках и жутком войлочном беретике.