Текст книги "Пляж острых ощущений"

Автор книги: Ольга Степнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Сиди, я сейчас, – Бэлка толкнула меня на кожаный низкий диван, а сама куда-то умчалась.

Я осмотрелась. Зачем я сюда приехала? Попытаться переложить на чужие плечи свои проблемы? Искать сочувствия? Понимания? Зачем они мне?

Жить все равно невозможно.

Я вскочила с дивана, хорошенько разбежалась и... сиганула в окно.

Против своего ожидания, я не ощутила освобождающего чувства полета. Летела я очень недолго и приземлилась, не успев попрощаться с жизнью. Я плюхнулась мордой в какие-то жесткие колючки, перевела дух и громко выругалась.

– Дура! – заорала возникшая в окне Бэлка с бутылкой виски в руках. – Дура!!! Тут же первый этаж! Я тебя лекарство готовлю, а ты в моем доме, из моего окна, на мои розы... Ду-ра! – Она выскочила в окно и плюхнулась рядом со мной на колени, обдирая в кровь о шипы руки. – Ну ты и ду-ура! Знаешь, сколько стоят эти цветочки?

– И знать не хочу, – простонала я. Царапины на лице и руках болели, саднили и кровоточили.

– Нужно постараться жить дальше. Вот смотри, мне тоже больно! – Бэлка вдруг стала лицом тереться о жесткие стебли с острыми шипами, и хоть было темно, я отчетливо увидела, как на ее белой коже появляются раны. – Мне больно, но я же не бегу вешаться!

– Прекрати! – я схватила ее за плечи. – Физическая боль ничего не стоит.

– Не ты решала, появляться ли тебе на этот свет, не тебе и решать, когда убираться отсюда, – выпалила мне в лицо Бэлка свой аргумент. – Ты думаешь, я не знаю, чем отличаются душевные страдания от телесных?! Знаешь, почему я так долго тебе не писала и не звонила? Зализывала раны. В этой долбаной Америке я до беспамятства влюбилась в долбаного американца. А он, вдоволь накувыркавшись со мной, взял, да и женился на долбаной американке! А ведь это гораздо хуже, чем если бы его обвинили в убийствах и он погиб бы в автокатастрофе! Гораздо хуже!!!

– Хуже, – кивнула я.

– Ну и что? Что?! Я же не выпрыгиваю в окно! Не травлюсь, не вешаюсь, не вскрываю вены! Нужно постараться жить дальше. Слава богу, что я настояла сделать гостиную на первом этаже! – Она отхлебнула из бутылки виски. Потом влила виски в меня. Разбитые губы обожгло, но я выхлебала почти половину бутылки, не останавливаясь.

Только спасительный хмель не торопился отключать мозги.

– Пойдем, я положу тебя спать, – Бэлка встала, подхватила меня за подмышки и, толкая в спину, погнала в дом, как заблудившуюся корову.

В доме она постелила мне на диване, села рядом со мной, в ногах, фальшиво спела какую-то глупую детскую песню, а потом снова стала уговаривать меня жить. Она уговаривала меня до рассвета – долго, нудно и неубедительно, пока сама не заснула, откинувшись на спинку дивана.

Когда первые лучи солнца робко заглянули в распахнутое окно, я потихоньку встала, сказала: «Прости, Бэлка», вылезла в окно и направилась к своему мотоциклу.

Я поняла, что никто и ничто мне не сможет помочь. Я поняла, что больше всего на свете хочу побывать на том месте, где погиб Бизя.

Сазон, чтобы выжить, придумал, что его «сынку» жив. А я ничего не могла придумать. Я просто решила своими глазами увидеть то место, где он сгорел.

Дикий пляж был пустынным и тихим. Я оставила «Харлей» на дорожке, ведущей к морю, а сама спустилась вниз и пошла по песчаному берегу, осматривая крутой склон. В одном месте, где был каменистый приступок, трава и ветки кустарников были сильно опалены. На живописном зеленом склоне это место чернело зловещим, страшным пятном. Скорее всего, здесь и произошел взрыв.

Я постояла еще немножко, приложив к глазам козырьком руку, потом быстро разделась, сняла очки, бросила их на песок и пошла в воду.

Я люблю плавать. Больше, чем плавать, я люблю только быстро ездить.

Я заплыла далеко и нырнула как можно глубже. «Утопиться, что ли?» – задала я себе вопрос, хотя совершенно точно знала, что именно для этого я и нырнула. Когда воздух в легких почти закончился, в мозгу вдруг мелькнула мысль: «А ведь я не видела его мертвым!» А вдруг, как у старины Шекспира: он думает, что она отравилась и кончает с собой, а она, очнувшись от сна, и поняв, что его уже нет, тоже накладывает на себя руки? Или как-то на так?.. В общем, стабильно грустная во все времена история...

У меня еле хватило сил, чтобы вынырнуть и доплыть до берега. Я плюхнулась на живот и хотела закрыть глаза, но какие-то узоры на хорошо утрамбованном песке, удержали мое внимание.

Может, это ветер художественно вывел на песчаной поверхности слово «ЛЮБЛЮБЕДУ»?

Я дотянулась до очков, нацепила их на нос и убедилась, что мне не почудилось. Нужно быть полной дурой, чтобы подумать, что ветер способен нарисовать такое сложное, такое смешное слово.

Я перевернулась на спину и засмеялась. Нужно было быть полной дурой, чтобы поверить, что Бизя мог сгореть в автозаке, как последний кретин.

Я вскочила и ногой затерла заветное слово. Никто не должен знать, что он жив. Никто, кроме меня и Сазона. Я быстро оделась и помчалась к «Харлею». Мобильный мой замяукал, на дисплее высветился Бэлкин номер.

– Со мной все нормально! – крикнула я в трубу. – Все очень нормально, Бэлка! – Я засмеялась.

– Я тут с расцарапанной рожей сижу, из дома не могу выйти, а ты... у тебя все очень нормально?! – возмутилась Бэлка, но я нажала отбой. Я не могла говорить.

У меня теперь много дел. Чтобы Бизон мог воскреснуть, мне нужно как можно быстрее найти «молоточника».

* * *

Офис Сени Гавичера находился на шестом этаже здания, похожего на муравейник. Здесь в каждой комнатенке ютилась какая-нибудь фирма, и разобраться, кто к кому и зачем шел, было практически невозможно. Наверное, поэтому вахтер – седой дедок в камуфляже – без зазрения совести спал, развалившись на стуле и похрапывая. Он говорил всем своим видом: «Да идите вы куда хотите! А я за свои деньги могу и поспать».

Я, не пользуясь лифтом, взлетела бегом на шестой этаж и без проблем нашла нужную комнату.

Вероятно, у меня был слегка сумасшедший вид, потому что секретарша, пилившая ногти, слова мне не сказала, когда я пинком открыла дверь в кабинет ее шефа.

Гавичер, как и вахтер, спал, откинувшись на спинку кресла и смачно похрапывая. В отличие от дедка, лицо его было прикрыто газетой, которая, при каждом выдохе вздрагивала и трепетала.

Я подошла, сдернула с него газету, и в порыве творческого вдохновения вылила ему на голову воду из графина, стоявшего на столе. За те деньги, которые ему заплатил Сазон, я считала себя вправе сплясать у него на башке чечетку, а не то, что разбудить его этим невинным душем. Очевидно, Гавичер тоже так считал, потому что не стал возмущаться. Он вздрогнул, открыл чернющие наглые глаза, посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

– Очень хорошо, что вы меня освежили. Я так крепко задумался, что не заметил, как вы вошли. – Он пятерней пригладил мокрые волосы.

– Да меня тут никто не заметил, даже вахтер, – усмехнулась я и уселась на стол, прямо напротив него. Резко запахло спиртным и я не сразу сообразила, что это воняет водка, которую детектив Сеня держал в графине вместо воды. Гавичер, не выразив никакого неудовольствия, быстро скинул с себя мокрый пиджак, закатал рукава светлой сорочки и настежь открыл окно, впустив в помещение волну загазованного воздуха.

– Боже, какое утро! – воскликнул он и сцепил короткие ручки на своем обозначившемся пузце. – Какое роскошное свежее утро!

– Я хочу знать все, абсолютно все, что вы успели сделать по делу моего мужа, – сказала я. – С кем вы встречались, с кем разговаривали, что разузнали, какие существуют зацепки! Давайте, выкладывайте!

– Анна! – взвизгнул вдруг Гавичер. – Анна!!

И кто только порекомендовал его Сазону как лучшего в городе детектива?!

В комнату зашла секретарша. У нее тоже было заспанное лицо. Лет ей было слегка за сорок – возраст, когда визги начальства уже не пугают.

– Закройте окно, Семен Борисович, дышать невозможно, – поморщилась она.

– Где папка двести пятьдесят, дробь четыре, дробь ноль, дробь восемь?! Почему не у меня на столе?

– Вы сами сказали пихнуть ее в отработанный архив, в связи со смертью...

– Цыц, мямля!! Ты перепутала! Уволю к чертовой матери! Тащи сюда материал!

– Да увольняйте хоть к дьяволу, – пожала плечами Анна и ушла в свой предбанник. Вернулась она через секунду, не успел Сеня и слова вымолвить.

– Вот ваш «материал» за двести пятьдесят тысяч, дробь сорок рублей, дробь восемь копеек. – Она метнула на стол пухлую канцелярскую папку.

– Цыц, мямля! Вон, – беззлобно указал Сеня Анне на дверь.

– Окно закройте, дышать невозможно, – Анна сморщила простецкое ненакрашенное лицо и удалилась.

– Мы с ней темпераментами не сошлись, – зачем-то начал объяснять мне Гавичер свои взаимоотношения с секретаршей. – У меня бабушка была черкешенка. Я – огонь! Взрыв! Стихия! А у Анны предки – кто?! Библиотекари! Вот мямля и получилась. Уф, как хочется работать! Как хочется работать! – Он шумно потер короткие ручки.

– Давайте-ка, посмотрим, что вы накопали за двести пятьдесят тысяч наших с Сазоном денег, – предложила ему я, усаживаясь в его директорское кресло.

– Я провернул массу работы! – Он распахнул папку, в которой валом были навалены бумаги – помятые и заляпанные. – Вот, вот и вот! – Сеня стал тыкать в них пальцем. – Это подробная запись беседы с женой парня под номером первым, это – наиподробнейшая запись беседы с любовницей парня под номером вторым, это – опрос соседей, это – сплетни и домыслы сослуживцев. Проделана масса работы! Никто никого не подозревает, никто ничего не знает, никто ничего не видел – жуткое дело! Вообще никаких концов! Знаете, все в один голос твердят, что орудовал сумасшедший маньяк. Мотивов-то никаких! Никто не верит, что это сделал ваш муж! Вот, смотрите, фото жертвы, и вот фото жертвы, и вот... У меня связи в убойном отделе, мне удалось достать!

– Да уберите вы эти фото, – я захлопнула папку. – Ответьте мне на один вопрос: вам удалось узнать, были ли как-то связаны между собой все три жертвы? Может, учились вместе, или работали, может, жили по соседству когда-то, или в одной бане, наконец, парились? Ну хоть что-то?! Точка пересечения у них есть?

– Нет!!! – подпрыгнул как мячик Гавичер. – Нет у них точки пересечения! Учились в разных вузах, живут в разных концах города, Игорь Матвеев – продюсер телеканала, Иван Петушков – директор агентства недвижимости, Маргарита Лялькина – директор модельного агентства «Рита».

– Ну вот видите, все руководящие работники, – пробормотала я.

– Совпадение! – горячо заверил меня лучший в городе детектив. – Говорю вам, орудовал стопроцентный маньяк! Маньяк, катастрофически похожий на вашего мужа, царство ему небесное!

– Маньяки так не действуют, вам ли не знать, – покачала я головой. – Во-первых, они как-то определяются с жертвами – это либо женщины определенного типа, либо дети, либо... очень редко мужчины, но тоже определенного типа! У маньяка должен быть «бзик» на типаж, вам ли это не знать! А тут – все разные, ничего общего! И потом – для маньяка просто тюкнуть по голове – это не дело. Ему нужно истязать свою жертву, насладиться ее муками, а так – шмяк по голове и пошел, это неинтересно, это больше похоже на... на... – Впрочем, я понятия не имела, на что это больше похоже, кроме как на действия сумасшедшего.

– Ох, как вы не правы! – Сеня захлопнул окно и уселся на подоконник. – Ах, как же не правы! Мания на то и мания, чтобы не поддаваться здравому смыслу! У одного мания на типаж, у другого мания к истязаниям, а третьему... третьему нужно ходить по городу, тюкать по голове молоточком ни в чем не повинных граждан и подписывать им ладони красным маркером!

Я даже зубами заскрипела от злости – так был прав этот Сеня Гавичер.

– Понимаете, обелить имя вашего мужа сможет только еще одно подобное преступление. Увы, нужен труп номер четыре, увы!

– Вы плохой детектив, – сказала я, глядя в его черные как уголь глаза. – Дорогой и очень ленивый. Решили срубить легких деньжат, заранее зная, что дело дохлое.

– Это неправда! – возмутился Сеня. – Я отработал каждую копеечку! Вот смотрите, – он снова открыл папку, – запись беседы с женой, запись беседы с любовницей, запись переговоров с соседями, сослуживцами, фото, и фото, и фото! У меня связи в убойном отделе! Поймите, вычислить маньяка очень непросто! Нет мотива, нет логики! Недаром всех знаменитых маньяков ловили десятками лет! У них животный нюх на опасность!

Он опять был прав, этот Гавичер. Насчет мотива и логики, разумеется, а не насчет отработанных денег.

– И потом, у меня связи! Один мой знакомый работает в области психиатрии и сейчас занимается тем, что проверяет с помощью своих коллег, были ли у них пациенты, способные на такого рода... поступки! К сожалению, это уже не поможет вашему мужу... – Он сквасил скорбную мину.

– Замолчите! – крикнула я. – Вам заплачено, чтобы установить истину, а вы... вы сдали дело в архив!!

– Не сдал!

– Сдали! Прикарманив, – я взглянула на обложку папки, – двести пятьдесят тысяч, дробь сорок рублей, дробь восемь копеек. Признайтесь, вы решили, что мы абсолютно сломлены известием о гибели Глеба и больше не побеспокоим вас по этому делу. Ведь именно так вы рассудили, сдавая дело в архив?

– Нет!

– Так, так! – На пороге стояла Анна и кивала в знак согласия со мной головой. – Можешь меня увольнять к чертовой матери, Семен Борисович, но у меня больше сил нет тут без дела сидеть, ногти пилить и твой храп слушать.

– Брысь, мямля, – цыкнул на нее Гавичер, но Анна не обратила на него никакого внимания.

– Вы что, забыли, что одна из жертв выжила? С ней можно поговорить, – заявила вдруг секретарша.

– Нельзя, – фыркнул Гавичер. – Этого не могут сделать даже оперативники. Она без сознания. Иди, ногти пили!

– Можно, можно! Маргарита Лялькина в тяжелом состоянии, но она пришла в сознание. У меня в реанимации племянница работает, Машка, так она мне вчера по телефону сказала. Да, к ней еще никого не пускают, но если поговорить с моей Машкой, то она потихонечку от врачей...

– Что ж ты раньше молчала, мямля?! – заорал Гавичер и забегал по кабинету. – Не-ет, ну дал же бог секретаршу! Ногти ей, видите ли, надоело пилить! Звони, давай, своей Машке, договаривайся...

– Поеду к ней я, – перебила я Сеню.

– Да, так будет, конечно, лучше, – легко согласился он. – Звони своей Машке, Анна!

Через пять минут все было улажено. Мне следовало подъехать в первую клиническую больницу, в отделение реанимации.

– Ну вот, а вы говорите, я не отрабатываю своих денег! – квохтал Гавичер, провожая меня к двери. – Видите, какие у меня связи!! Какую я вам встречу организовал! Обязательно сообщите мне о результатах своего разговора! Я проанализирую и сделаю выводы! Анализировать и делать выводы – вот работа для профессионала! А лучшего профессионала, чем я, вы в этом городе не найдете! Так и быть, не буду выставлять вам счет за эту услугу! Щедрость мне досталась от бабушки, которая, как известно, была черкешенкой!

– Ага, – ехидно ухмыльнулась Анна, усаживаясь за свой стол и беря пилку для ногтей, – а национальное блюдо у твоей черкешенки-бабушки, случаем, не маца была?!![9]9
  Маца – национальные еврейские тонкие сухие лепешки из пресного теста.


[Закрыть]

– Уволю, мямля, – пригрозил Гавичер. – За национальный вопрос.

– Да увольняйте, Семен, блин, Борисович! Я на второй этаж в турфирму работать пойду. Там работы навалом, платят по-человечески, и никакого национального вопроса!

* * *

– У вас пять минут, – шепнула мне в отделении реанимации девушка, лица которой не было видно из-за повязки и надвинутой на глаза голубой шапочки. На мне тоже было соответствующее обмундирование – халат, бахилы, повязка и шапочка. Маша выдала мне их, чтобы я ничем не отличалась от больничного персонала.

– Она говорить не может, – предупредила меня племянница секретарши Сени Гавичера. – Но все слышит! Вы задавайте ей вопрос, если ответ положительный, она закроет глаза, если отрицательный, она просто будет смотреть на вас. Мы с ней так иногда разговариваем. Но не забудьте, у вас не больше пяти минут, она очень слаба!

Маргарита Лялькина лежала на больничной кровати большим белым коконом. Голова была забинтована, простыня доходила до подбородка, а из-под нее торчали какие-то трубочки и проводки, которые тянулись к аппаратуре. На мониторах прыгали и дрожали диаграммы, графики и кривые. Я сотни раз видела эту картину в кино, но вблизи – первый раз.

Времени было мало. Его совсем не было на эмоции и сочувствие.

– Здравствуйте, я жена человека, которого ошибочно обвинили в преступлениях, которых он не совершал, – начала я. – Это не мой муж убил двух человек, это не он ударил вас по голове. Впрочем, ему уже не поможешь, он погиб в аварии, когда его перевозили в СИЗО. Вы должны ответить на некоторые вопросы. Это нужно, чтобы найти настоящего преступника. Скажите, вас ударил тот парень, с которым вы познакомились на пляже?

Лялькина закрыла глаза и это меня вдохновило. Диалог завязался и нужно постараться извлечь из него максимум информации.

– Он похож на этого человека? – Я быстро достала из бумажника фотографию Бизи и поднесла ее к глазам Лялькиной. Она опять закрыла глаза. Или моргнула? Какая-то кривая на мониторе изменила конфигурацию, что это значило, я не знала, но поняла одно – нужно поторопиться.

– Вы знаете, почему он ударил вас?

Глаза открыты, значит, не знает.

– На нем были только пляжные плавки, где он взял оружие? Вы видели, чем он ударил вас?

Глаза не открыты – вытаращены. Нет, не знает, понятия не имеет. Я кивнула, дав понять, что понимаю ее. Вопросы путались в голове, но нужно было задавать только такие, на которые можно ответить «да» или «нет».

– Вы считаете, что он просто маньяк, сумасшедший?

Она закрыла глаза – «да». Потом открыла – закрыла, отрыла – закрыла: «да!», «да!», «да!»

Это был худший из всех ответов.

Вычислить маньяка трудно даже для армии специалистов. У маньяков звериное чутье на опасность, они могут затаиваться надолго, а потом снова выходить на охоту. Нет, эта задачка мне не под силу. Ее должен решать целый штат профессионалов, а профессионалы ее не будут решать, пока не появится труп номер четыре. Но у меня оставался последний, самый важный вопрос.

– Маргарита, подумайте, вспомните, вас когда-нибудь, что-нибудь связывало с Игорем Матвеевым и Иваном Петушковым? Это те, кого до вас убил «молоточник», а на ладонях у них нарисовал красные цифры «один» и «два». Вы знали их – да, или нет?!

И тут Лялькина дернулась. Она не сказала ни да, ни нет, она просто дернулась под своей простыней так, что какие-то трубочки из нее выскочили, а кривые на мониторе стали выделывать кренделя. Лялькина посинела в мгновение ока и захрипела.

– Маша, ей плохо! – бросилась я на пост.

Маша одним прыжком очутившись у койки, стала колдовать над Лялькиной и аппаратурой.

– Говорила же вам, ей нельзя волноваться! Вы чем-то ее напугали! Уходите отсюда! Направо служебный лифт. Халат и бахилы оставите в сестринской. Бегите, я вызываю врача!

Я помчалась по коридору. С проворностью привидения я перенеслась в лифт, потом в сестринскую, скинула там больничные причиндалы и, не помню как, очутилась верхом не «Харлее», который понес меня по широкому городскому проспекту, игнорируя правила дорожного движения.

Я неслась, выжимая газ и почти пела: «А молоточник-то не маньяк! Не маньяк! Не маньяк!» Он убивает только людей, которые при упоминании имен друг друга от страха лишаются чувств! Он вовсе не тюкает по башке кого ни попадя! Может, он один из этой компании? Может, решил расквитаться с подельниками? Нет, не выходит, Лялькина познакомилась с ним на пляже, значит, видела его первый раз в жизни.

Я затормозила у какой-то пивнушки и набрала номер Гавичера. Трубку сняла Анна.

– Мямля! – крикнула я. – Пусть Семен, блин, Борисович срочно начинает искать, где, как, и когда пересекались жертвы молоточника! Землю пусть носом роет, но найдет! Они совершенно точно друг друга знают!! Пусть опрашивает родственников, друзей, врагов, соседей, сослуживцев, любовников! Всех! И не дай бог Сене выставить за это мне счет!!

– Да скорее я это разузнаю, чем Гавичер, – оживилась на том конце Анна. Поняв, что дело в надежных руках, я нажала отбой и осмотрелась по сторонам.

У пивного ларька толпились личности, потрепанные жизнью и алкоголем.

Некоторые из них скучали, с вожделением и завистью поглядывая на счастливчиков, отходящих от прилавка с кружкой пива в руках. Видно, на добавку у них не было денег. Один такой – типичный «синяк» в потрепанном пиджаке, мятых брюках, с сизым носом и отекшей физиономией, – заметив меня, шатающейся походкой двинулся в моем направлении.

– Слышь, амазонка, дай тридцать рублей, колосняки горят, похмелиться надо! – Он так заученно произнес это, что я вдруг подумала – а ведь у алкашей этих наверняка у каждого есть «свой текст», с которым они обращаются к гражданам за материальной помощью.

Я нашарила кошелек, вытащила из него сто рублей и помахала купюрой перед носом синюшного типа.

– А не припомнишь ли, батя, на все эти деньги, кто из твоих друзей-алкашей обращается к публике: «Дай буквально двести рублей, буквально на два дня»?

– Я не алкаш, – возмутился вдруг пьяница, вздернул вверх подбородок и застыл в позе героя-революционера. – Я жертва инфляции, девальвации, дефолта и других экономических катаклизм.

– Значит, не припомнишь, – я спрятала сотню в карман.

– Ну, если без оскорблений, и за двести рублей...

Я без раздумий открыла кошелек и достала пятисотку.

Мужик взял бумажку, помял ее в пальцах, посмотрел на просвет, понюхал, и протянул мне.

– Не, – сказал он, – не могу взять, потому что не знаю. Честность – второе мое плохое качество после доброты.

– Батя, – взмолилась я, – ты моя последняя надежда! А что если ты возьмешь эти деньги и поспрашаешь у своих друзей алка... жертв экономических катаклизм, не знают ли они парня, который выражается именно так? Ну считай, что я на работу тебя взяла! Ты будешь каждый день в семь часов вечера приходить сюда и сообщать мне, что тебе удалось разузнать. И я каждый вечер буду платить тебе пятьсот рублей. А?! Подходит?! – Я просительно заглянула ему в глаза.

– Сговорчивость – еще одно мое плохое качество после красоты, – усмехнулся дядя, поправил движением плеча скособочившийся пиджак и выдернул у меня пятисотку. – Бу сделано, прекрасная амазонка! Завтра в семь приходи сюда, принесу подробный отчет о выражансах моих соплеменников и коллег. – Он развернулся и, пританцовывая, пошел к пивному киоску.

– Только на работе не пить! – грозно крикнула я ему вслед, но он уже заказал себе кружку пива и затеял дебаты с «коллегами».

Я пришпорила своего коня, газанула так, что взлетели даже жирные, неподъемные голуби, и понеслась дальше.

Мысли путались, словно нитки из разных клубков и было сложно выбрать одну и додумать ее до конца.

Где Бизя? Скорее всего, он ранен и скрывается где-то у старых друзей. Со мной он не связывается, чтобы не делать меня сообщницей, ведь получается – он сбежал. Он совершенно точно знает, что я закушу удила и не угомонюсь, пока не выйду на след молоточника. Легче отсидеть за побег, чем за убийства.

Черт, но кого же тогда мы похоронили? В машине было три человека, все три и погибли! Это зафиксировано, подтверждено, запротоколировано, проверено. Нет! Думать об этом нельзя, потому что никто, кроме Бизи, не мог написать на песке то слово, которое я видела утром.

Если только оно не почудилось мне.

Сама не знаю как, я очутилась недалеко от пляжа. Впрочем, в этом городе куда не поедешь, все равно окажешься рядом с пляжем. Я вспомнила про обезьяну, купила в киоске фруктов и поехала на «Жемчужный».

Спасательный пост выглядел очень заброшенным. Щит с надписью перекосился, спасательный круг кто-то украл, на песке не было ни одного следа, ведущего к вагончику. Открыв дверь, я с удивлением обнаружила, что мартышки в вагончике нет. Наверное, приходил матрос Ленька и ему удалось наконец выгнать наглую обезьяну. Хотя, если честно, я очень расстроилась, не найдя Яны. Она показалась мне родственной душой. Уж если что втемяшится в голову – не выбьешь. Задумала поселиться в вагончике – и поселилась. И добилась, что ей приносят сюда бананы, творог, убирают в углу, который она избрала себе туалетом. И куда она подевалась?!

Я отдраила пол, прибрала разбросанные кругом вещи и, не раздеваясь, плюхнулась на кровать. Подушка пахла Бизей, и я сделала над собой усилие, чтобы не разреветься.

Придумала я себе заветное слово, или оно действительно было написано на песке?

Жалко, что удрала обезьяна. Жалко, что я ни с кем не могу поделиться своим открытием, своим нетерпением, своей...

Я не заметила, как заснула.

Меня разбудили кошачьи вопли. Спросонья я не сразу сообразила, что это звонит мобильный, и пару раз крикнула «брысь!», прежде чем схватить трубу.

– Доча! – крикнул мне в ухо Сазон. – Ты куда провалилась?! Домой носа не кажешь, даже не ночуешь! Мужика что ли нашла?!

– Скажешь тоже, – возмутилась я.

– Мажешь рожу?! На свидание собралась?!

– Блин! – вырвалось у меня.

– Финн?! – удивился дед. – Ну, сынку вернется, он этому финну рожу-то отполирует!

Разговор становился невыносимым, и я уже было хотела нажать отбой, но дед заорал:

– Доча, я вот чего звоню! Дом я тот решил все-таки купить, да только Генка уперлась – не нравится он ей!

– Почему?!

– Да при чем тут почем? Не в деньгах дело. Ей какой-то китаец с местного рынка напел, что у этого дома плохой фэншуй! Ты девка современная, в фэншуях должна разбираться. Может, подъедешь завтра, глянешь, врет китаец, или правду базарит?! Я хочу, чтобы сынку, когда вернется, в правильном доме жил!

Я хорошо подумала, прежде чем произнести фразу: «Я ничего не понимаю в фэншуе», поэтому сказала только короткое: «Нет».

– Ну и договорились, – обрадовался Сазон. – Жду завтра в двенадцать часов у банка «Морской».

Спорить было бессмысленно. Разговор продолжать – тоже, но я все же не удержалась и крикнула:

– Бизя живой! – Голос сорвался и я тут же пожалела, что сказала это по телефону. Уж не знаю, что там почудилось деду, только он строго сказал мне:

– Ты давай там распутство свое заканчивай и домой возвращайся. Сынку вернется, спросит меня: «Где Элка?», я что, скажу «С финном гуляет»? Ты ж понимаешь, – начнется война с Финляндией и не факт, что мы победим! Доча, пожалей родину, возвращайся!

– Тьфу! – в сердцах плюнула я и нажала отбой. Полежала немножко и обнаружила, что за окном стремительно, как это бывает только на юге, темнеет, а значит – уже наступил вечер и нужно, действительно, поехать домой, а то Сазон неизвестно чего там еще напридумывает. Я встала, пригладила волосы, поцеловала подушку, которая пахла Бизоном, и вышла из вагончика.

«Харлей» мой застоялся, заскучал на стоянке, поэтому рванул с места так, будто не я управляла им, а он сам решал, как ему ездить – быстро или не очень. Когда я уже выехала на трассу, вновь замяукал мобильник. Я уговорила «коня» сбавить скорость и на ходу схватила трубу.

– Элка, – прошелестел в ухо тихий умирающий голос, – не поминай лихом, прости за все, вспоминай обо мне только хорошее...

– Кто это?! – заорала я, чувствуя, как по спине дружным строем побежали мурашки. – Кто?!!

– Ну вот, ты меня уже даже не узнаешь! – Раздражение прибавило голосу красок и я узнала в нем Бэлку. – Значит, я все правильно сделала, значит, все верно... – снова сбилась она на умирающий тон. В трубке запикали короткие гудки и я почувствовала, как волосы под шлемом встают дыбом.

Не сбавляя скорости, подрезав большой грузовик и чуть не протаранив военный ГАЗик, я развернулась и помчалась в обратном направлении. «Харлей» не пришлось уговаривать прибавлять ходу – он летел как ракета, он даже сам знал дорогу, я могла закрыть глаза и расслабиться.

* * *

Я не стала проверять, открыта ли дверь в дом, а сразу сиганула в гостиную через окно.

В комнате царил полумрак. Бэлка лежала на том самом диванчике, на котором я без сна промаялась всю предыдущую ночь. Она не обратила на меня никакого внимания и безучастно пялилась в потолок. С виду Бэлка была цела и невредима, если не считать расцарапанного лица. На ней почему-то было открытое вечернее платье благородно-бордового цвета, и, кажется, она напялила на себя все бриллианты, которые только имела. Они блестели и переливались в ее ушах, на груди, на пальцах, запястьях, даже на щиколотках.

– Бэлка! – подлетела я к ней. – Ты что удумала?!

Бэлка ничего не ответила, продолжая рассматривать потолок. На стеклянном столике у дивана я заметила пустую баночку из-под лекарства.

– Дура! – заорала я. – Ты отравилась?

– Вроде бы да, – Бэлка скосила на меня свой шоколадный глаз. – Элка, я сегодня никуда не смогла выйти из дома, потому что лицо расцарапано. Так вот, я сидела на этом диване и думала про свою жизнь. Элка, я пришла к выводу, что нет никчемнее существа на свете, чем я! Зачем я живу?! Отчего?! Почему?! Просто потому, что какой-то шальной сперматозоид случайно наткнулся на неповоротливую, усталую яйцеклетку?! Детство мое было безоблачным, родители меня любили, но рано умерли. Замуж за своего козла старого я вышла по расчету, не узнав, что такое любовь. Детей не родила, все время думала, что еще рано. И вот, первый раз в жизни влюбилась без памяти в американца – и что?! Он женился на телке, у которой папа глава какого-то там концерна и которая моложе меня на пятнадцать лет! Пятнадцать!!! Элка, я поняла, что никому не нужна! Даже мой бизнес, мои ночные клубы в этом городе прекрасно обходятся без меня – они работают и приносят доходы. С ними прекрасно справляются мои управляющие! Мой муж прокурор появляется у меня раз в неделю, со скучающей миной тащит меня в постель, но засыпает раньше, чем я прихожу из душа. У меня вроде бы все есть, – она потрепала себя за бриллиантовое ожерелье, – но ничего нет! Я сегодня ночью, когда за компанию с тобой рожу о шипы расцарапала, вдруг подумала: кто я такая? Зачем живу? Кому нужна? У меня ни ребенка, ни птички, ни рыбки, ни собачки! Никто от меня не зависит, никто во мне не нуждается, и если я умру, никто, в сущности, этого не заметит! Меня даже не сразу найдут в этом доме. – Бэлка все бубнила и бубнила, уставившись в потолок, но я давно не слушала ее, я терзала телефон простой комбинацией цифр 03. Было беспробудно занято, я нажимала сброс и набирала сначала.

– Не парься, – махнула слабой рукой Бэлка. – Если ты и дозвонишься до «Скорой», они сюда не поедут. У них бензина вечно нет. А как узнают, что в богатейский поселок ехать – так и вовсе пошлют. Считается, что те, кто с деньгами, и без «Скорой» свои проблемы решат. Скорая помощь – услуга для бедных!

Я отложила телефон. Похоже, Бэлка права и на 03 рассчитывать нечего.