Текст книги "45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)"

Автор книги: Ольга Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 8

Роддом встретил меня запахом хлорки и чего-то сладковато-медицинского – того самого запаха, который врезается в память навсегда и всплывает каждый раз, когда жизнь ставит тебя на грань. Я стояла перед серым зданием с облупившейся краской и думала: вот здесь, за этими стенами, девять лет назад произошло то, что разрушило мою жизнь. Здесь кто-то перепутал двух младенцев – и перепутал судьбы двух женщин.

Знаете, есть места, которые несут в себе боль, как губка несёт воду. Ты входишь туда – и сразу чувствуешь: здесь кто-то страдал. Много кто. Долго. И эта боль въелась в стены, в пол, в воздух. Роддом был именно таким местом. Местом, где счастье и трагедия идут рука об руку, где жизнь начинается – но иногда начинается неправильно.

Я поднималась по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в груди тупой болью. Мне казалось, что всё вокруг смеется надо мной – стены, окна, даже облупившиеся перила. "Идёт дурочка, – шептали они, – которая девять лет жила в чужой сказке. Идёт мамаша, которая потеряла собственного ребёнка и не заметила этого".

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника от одной мысли: а что, если я так и не найду правды? Что, если все свидетели уже умерли, все документы – потеряны, все следы – затёрты временем? Что, если мой настоящий сын где-то живёт, не зная обо мне, а я никогда его не найду?

В приёмной сидела женщина за сорок – усталая, с выгоревшими волосами и глазами, которые видели слишком много чужого горя. Она подняла на меня взгляд – равнодушный, служебный, как у кассира в супермаркете.

– К кому? – спросила она, не отрываясь от компьютера.

– Мне нужно к заведующей. По поводу родов... девятилетней давности.

Она нахмурилась, как будто я попросила её высчитать квадратный корень из бесконечности.

– А зачем вам это? Жалоба? Справка?

– Мне нужно узнать... – голос мой дрогнул, как струна перед разрывом. – Была ли путаница с детьми. В ночь с пятого на шестое марта 2015 года.

Она посмотрела на меня внимательнее. И в её глазах что-то мелькнуло – не сочувствие, нет. Узнавание. Как будто она уже слышала похожие истории.

– Садитесь, – кивнула она на пластиковый стул. – Сейчас посмотрю, свободна ли Марья Петровна.

Я села и стала ждать. Время тянулось, как патока. Каждая минута была мучением. В горле пересыхало так, что больно было глотать. Руки тряслись, и я зажимала их между коленями, чтобы не было видно. Вокруг меня сновали беременные женщины – с круглыми животами, с сияющими лицами, с надеждой в глазах. Они ещё не знали, что материнство – это не только радость. Это ещё и страх. Страх потерять. Страх не справиться. Страх узнать, что ты девять лет была не той, кем думала.

– Проходите, – позвала меня секретарша.

Кабинет заведующей был просторным, светлым, с большими окнами и фотографиями улыбающихся младенцев на стенах. Но вся эта показная радость казалась мне издевательством. За столом сидела женщина лет шестидесяти – седая, с умными глазами и морщинами, которые говорили о том, что она много знает о жизни. И о смерти тоже.

– Марья Петровна Фролова, – представилась она. – Слушаю вас.

Я рассказала всё. Про анализы ДНК. Про то, что Алёша не мой сын и не сын Саши. Про то, что где-то живёт мой настоящий ребёнок. Рассказывала – и видела, как её лицо каменеет, как глаза становятся осторожными.

– Понимаете, – сказала она, когда я закончила, – это очень серьёзные обвинения. Путаница детей в роддоме – это...

– Это преступление, – перебила я. – Я понимаю. Но мне нужна правда. Мне нужно знать, что произошло той ночью.

Она долго молчала. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки деревьев. Потом тяжело вздохнула.

– Ночь с пятого на шестое марта 2015 года... – проговорила она медленно. – Я помню эту ночь. Как же не помнить.

Сердце моё екнуло и забилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди.

– Что произошло? – прошептала я.

– Пожар, – сказала она. – В соседнем корпусе, в инфекционном отделении. Ночью. Эвакуация, паника, суматоха. Всех рожениц пришлось переводить в наше отделение. Места не хватало, люди лежали в коридорах... Ад кромешный.

Пожар. Паника. Суматоха. В такой ситуации перепутать детей – проще простого.

– А кто дежурил в ту ночь? – спросила я.

– Много кто. Весь персонал был поднят по тревоге. Но в детском отделении... – она запнулась. – В детском отделении дежурила Вера Николаевна Смирнова.

– Она здесь работает?

– Нет, – покачала головой Марья Петровна. – Её уволили через полгода после той ночи. За... нарушения.

За нарушения. Значит, что-то всё-таки было. Что-то, что предпочли замять, скрыть, забыть.

– Где она сейчас? – настаивала я.

– Не знаю. И не советую её искать. Женщина она... проблемная. После увольнения спилась. Говорят, совесть мучила.

Совесть мучила. Значит, было за что мучиться.

– Дайте мне её адрес, – попросила я. – Последний известный.

– Я не могу, – покачала головой заведующая. – Это конфиденциальная информация.

– Марья Петровна, – я наклонилась к ней через стол, – у меня умирает ребёнок. Мальчик, которого я девять лет считала сыном. А мой настоящий сын где-то живёт с чужими людьми. Знаете, что это такое – потерять ребёнка дважды? Сначала не заметить потери, а потом узнать о ней?

Мне ломило кости от напряжения. Всё тело было как струна, натянутая до предела. Ещё чуть-чуть – и я сорвусь, разлечусь на части.

– Представьте, что это ваш ребёнок, – продолжала я. – Представьте, что где-то ваша дочь зовёт мамой чужую тётю. А вы даже не знаете, жива ли она. Здорова ли. Счастлива ли. Вы бы согласились на многое, чтобы узнать правду, ведь так?

В её глазах что-то дрогнуло. Человеческое. Материнское.

– Подождите здесь, – сказала она и вышла из кабинета.

Я осталась одна среди фотографий улыбающихся младенцев. И вдруг поняла: эти фотографии – как издевательство. Как напоминание о том, чего у меня нет. О том, что я потеряла, сама того не зная.

Знаете, есть особое чувство – когда тебя предали не люди, а сама жизнь. Когда ты делала всё правильно, а оказалось, что правильного не было вообще ничего. Когда ты думала, что знаешь свою историю, а она оказалась чужой с самого начала. Это чувство хуже любой боли. Потому что боль можно пережить. А предательство судьбы – нет.

Марья Петровна вернулась с листком бумаги в руках.

– Последний известный адрес Веры Николаевны, – сказала она, протягивая мне записку. – Но не факт, что она там живёт. И не факт, что с ней можно нормально поговорить.

Я взяла листок дрожащими руками. На нём был написан адрес – где-то на окраине города, в старом районе.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не благодарите, – покачала головой заведующая. – Я не уверена, что делаю правильно. Но... у меня тоже есть дети. И внуки. И я понимаю, что бы чувствовала на вашем месте.

Выходя из роддома, я думала: вот здесь всё началось. Здесь, в эту проклятую ночь с пожаром и суматохой, чья-то невнимательность или равнодушие разрушили две жизни. Мою – и той женщины, которая девять лет растила моего сына, не зная об этом.

А может, она знала? Может, она чувствовала, что мальчик не её? Может, она страдала так же, как я сейчас?

Нет. Этого не может быть. Если бы она знала – она бы искала. Как ищу сейчас я.

На улице было холодно. Ветер пронизывал до костей, а небо висело низко и серо, как крышка гроба. Я шла по пустынным улицам и думала о том, что жизнь – это не история с хорошим концом. Это лотерея. И иногда в ней выигрывают, а иногда – проигрывают всё.

Но я не сдамся. Не сейчас, когда я так близко к правде.

Я найду Веру Николаевну. Я заставлю её рассказать, что произошло той ночью. Я найду свою вторую половину – ту женщину, которая потеряла сына так же, как я. И мы вместе найдём наших детей.

Потому что материнская любовь сильнее времени. Сильнее страха. Сильнее любых препятствий.

И я готова пройти через ад, чтобы вернуть то, что мне принадлежит по праву.

Что принадлежит мне по крови.

По сердцу.

По боли.

Глава 9

Глава 13. Частный детектив

Ирина Валерьевна Костина встретила меня в офисе, который больше походил на психологический кабинет, чем на контору частного сыщика. Мягкие кресла, приглушённый свет, на стенах – дипломы и фотографии. Одна из них остановила мой взгляд: женщина средних лет обнимает девочку лет семи. Обычная семейная фотография, но что-то в ней было не так. Что-то болезненно знакомое.

– Моя дочь, – сказала Ирина Валерьевна, заметив мой взгляд. – Была моей дочерью.

Слово "была" повисло в воздухе, как нож над головой. Я поняла – вот почему её рекомендовали именно мне. Вот почему сказали: "Она поймёт".

– Что с ней? – прошептала я, хотя уже догадывалась.

– Исчезла шесть лет назад. В торговом центре. Отвернулась я на секунду – её как не бывало. – Голос её был ровным, отстранённым, как у человека, который рассказывает чужую историю. – Искала везде. Полиция, волонтёры, экстрасенсы, кто угодно. Ничего. Как в воду канула.

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника. Знаете, есть истории, которые ты слышишь, и они пропитывают тебя насквозь, как холодная вода пропитывает одежду. Ты понимаешь: вот она, моя возможная судьба. Вот что может случиться, если не найдёшь.

– Поэтому я и занялась этим делом, – продолжила Ирина Валерьевна. – Помогаю другим искать. Того, кого не смогла найти сама.

Она села напротив меня, и я увидела в её глазах то, что не спутаешь ни с чем – выжженную материнскую боль. Ту самую, которая не лечится временем, не притупляется расстоянием, не отпускает никогда.

– Рассказывайте, – сказала она просто.

Я рассказала всё. Про ДНК-тесты, про роддом, про пожар в ту проклятую ночь. Про Веру Николаевну, которую уволили за нарушения. Про Алёшу, который умирает в больнице, и про моего сына, которого я ищу. Рассказывала – и чувствовала, как слова обретают форму, как хаос в голове складывается в логическую цепочку.

– Сложное дело, – покачала головой детектив. – Девять лет прошло. Люди переезжают, умирают, забывают. Но... – она помолчала, – у меня есть связи в архивах. В ЗАГСе. В детских поликлиниках. Если ваш сын существует, мы его найдём.

Если существует. Эти слова ударили меня, как плетью по лицу. А что, если не существует? Что, если он умер? Что, если та женщина, которая его растила, оказалась безответственной? Что, если...

– Не думайте о плохом, – будто прочитав мои мысли, сказала Ирина Валерьевна. – В нашем деле главное – не бояться. Страх парализует. А нам нужна ясная голова.

Ясная голова. Легко сказать. У меня в голове был ураган из обрывков надежд, осколков страхов и вихрь мыслей, которые мешали дышать.

– Но есть проблема, – добавила детектив. – Ваш бывший муж.

– Саша? А при чём тут он?

– Он депутат. У него связи, влияние. Если он не хочет, чтобы правда всплыла, он может создать препятствия. Много препятствий.

В горле пересыхало от понимания. Конечно. Саша будет мешать. Для него эта история – катастрофа. Политическая смерть. Конец карьеры. Он сделает всё, чтобы замять скандал.

– Что он может? – спросила я.

– Подать в суд. Обвинить вас в клевете, в попытке дестабилизации, в чём угодно. У него есть деньги на хороших адвокатов. А у вас?

У меня ничего не было. Только боль, только желание найти сына, только дрожащие руки и сердце, которое билось как у загнанной лошади.

– Но есть и хорошая новость, – улыбнулась детектив. – Я уже начала работать. Поднимала архивы родильного дома. В ту ночь, с пятого на шестое марта, родились четверо мальчиков. Ваш Алёша – один из них.

– А остальные трое?

– Вот здесь становится интересно. – Ирина Валерьевна достала папку с документами. – Один из мальчиков умер через три дня после рождения. Один – усыновлён из детского дома через полгода. А третий...

Она сделала паузу, и от этой паузы меня бросило в жар.

– Третий живёт с отцом-одиночкой. Мать бросила их, когда мальчику было два месяца. Данила Петрович Седов, слесарь-сантехник. Сын – Тимофей. Девять лет.

Тимофей. Моего сына зовут Тимофей.

Меня ломило кости от волнения. Всё тело напряглось, как пружина перед выстрелом. Я представила себе мальчика с этим именем. Тёмноволосого? Светлого? Похожего на меня? На Сашу? Или совсем чужого, потому что гены – штука непредсказуемая?

– Где они живут? – голос мой дрожал, как лист на ветру.

– В Заречье. Старый район, частный сектор. Скромно живут. Данила работает в ЖЭКе, подрабатывает ремонтами. Мальчик ходит в обычную школу, учится неплохо. Болел в детстве астмой, но сейчас, говорят, лучше.

Болел астмой. У меня в детстве тоже была астма. Генетика не врёт.

– Но есть нюанс, – продолжила детектив. – Данила Седов очень привязан к мальчику. Они для друг друга – всё. Единственная семья. Если окажется, что Тимофей не его сын...

– Он пострадает, – закончила я.

– Сильно пострадает. Представьте: девять лет ты растишь ребёнка, любишь его больше жизни, а потом узнаёшь, что он не твой. Что ты жил в иллюзии.

Представьте. Да я уже представила. Я живу в этом кошмаре каждый день.

– А что, если не говорить ему? – предложила я. – Взять анализ тайно, убедиться, что это мой сын, а потом уже решать, что делать дальше?

Ирина Валерьевна посмотрела на меня долго и грустно.

– Знаете, что самое страшное в нашей работе? – спросила она. – Не то, что мы ищем людей. А то, что находим правду. А правда не всегда освобождает. Иногда она разрушает.

Правда разрушает. Я уже знала это на собственной шкуре. Моя правда разрушила мою семью, мою веру в себя, моё понимание того, кто я такая.

– Но без правды нельзя, – сказала я. – Как можно жить во лжи?

– Легко, – усмехнулась детектив. – Большинство людей так и живут. В иллюзиях, в самообмане, в удобных сказках. И знаете что? Они счастливее нас, правдоискателей.

Знаете, есть момент, когда ты понимаешь: назад дороги нет. Когда ты стоишь на краю пропасти и понимаешь – или прыгай, или всю жизнь будешь жалеть, что не решился. Я стояла на таком краю. Позади была старая жизнь – разрушенная, болезненная, но привычная. Впереди – неизвестность, которая могла принести как счастье, так и новую боль.

– Я готова на всё, – сказала я. – Я бы согласилась на многое, если бы это помогло найти сына. На любые последствия. На любую боль. Только бы знать правду.

– Тогда завтра мы едем в Заречье, – решила детектив. – Посмотрим на мальчика. Попробуем незаметно взять образец для анализа.

Образец для анализа. Как медицински, как холодно это звучало. А за этими словами – чужая жизнь, чужое счастье, которое я могла разрушить одним своим появлением.

– А если... – начала я и запнулась.

– Если что?

– А если он будет похож на меня? Если я увижу и сразу пойму, что он мой? Что я буду делать?

– То же самое, что и сейчас. Искать справедливости. – Ирина Валерьевна встала и подошла к окну. – Знаете, после того как исчезла моя дочь, я поняла: справедливости в мире нет. Есть только то, за что мы готовы бороться. И то, что мы готовы отпустить.

Я не готова отпустить. Не готова смириться. Не готова жить с пустотой в груди там, где должен быть мой сын.

– Но предупреждаю, – сказала детектив. – Если мы пойдём по этому пути, обратной дороги не будет. Узнаете правду – и она изменит всё. И вашу жизнь, и жизнь этого мужчины, и жизнь мальчика. Готовы к этому?

Готова ли я? Готова ли я разрушить чужое счастье ради своего? Готова ли я причинить боль невинному человеку? Готова ли я рискнуть тем, что мой сын возненавидит меня за то, что я разрушила его семью?

Подумайте, на что готовы вы ради материнской любви. Где та грань, которую вы не переступите? А что, если эта грань – единственный путь к вашему ребёнку?

– Готова, – сказала я, и голос мой звучал как клятва. – Потому что без него я уже не живу. Я существую. А это не одно и то же.

Ирина Валерьевна кивнула.

– Тогда завтра в девять утра встречаемся здесь. И помните – мы идём не ломать жизни. Мы идём искать истину. А истина, какой бы болезненной она ни была, всегда лучше лжи.

Выходя из офиса, я думала: вот и всё. Завтра я увижу мальчика, который может оказаться моим сыном. Завтра я узнаю, на что похожи девять потерянных лет. Завтра я пойму, стоила ли правда всех этих страданий.

А может, узнаю, что страдания только начинаются.

Потому что найти ребёнка – это полдела. Нужно ещё суметь стать ему матерью. Настоящей. Той, которой он нуждается.

И я не знала, хватит ли у меня сил на это.

Но знала одно: назад дороги нет.

Есть только вперёд. К правде. К боли. К сыну.

К себе.