Текст книги "45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)"
Автор книги: Ольга Вереск
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Глава 4.1
Квартира встретила нас тусклым светом лампы, которая мигнула и погасла, будто и она не была готова принять нас. Запах сырости въелся в стены, в обои, в мою кожу – как будто сама жизнь отсырела, облезла и рассыпалась. Я стояла посреди чужого, выдохшегося пространства, с ключами в руке и ощущением, что держу не ключи, а крошки прежней себя.
Коридор был узкий, как глотка удушья. Светильник в углу висел на одном саморезе, мёртво, криво, как сбитая звезда. Обои – в пятнах, в разводах, в пятнах чьей-то прошлой боли. И я, женщина с чемоданами, со слипшимися мыслями и телом, уставшим от войны, зашла сюда как в пещеру, где не прятаться, а выживать.
Оля зашла за мной. Щёлк каблуков, короткий вдох, и потом – её голос. – Ты издеваешься?.. Она даже не посмотрела на меня. Только на стены. На потолок. На линолеум, который пузырился, как кожа после ожога. – Это... это квартира? Голос – с нажимом, с обидой, с тем презрением, которое больнее ударов. Потому что ты не чужая. Потому что ты – мама. А в её голосе – стыд.
Я не ответила. Просто поставила чемодан в угол, и он с глухим звуком коснулся стены – как капля, от которой начинается ливень. – Тут пахнет плесенью, – добавила она, морща нос, будто я принесла её в грязный подвал. И я молчала. Потому что оправдываться – унижаться. А я устала. Устала объяснять, почему не было другого варианта. Почему сняли это. Почему не осталось ни денег, ни сил, ни желания бороться за внешний блеск.
Плесень была в воздухе. В окнах. В словах. В нас.
Оля ушла в комнату, захлопнув дверь так, как захлопывают последнюю надежду. А я осталась стоять в кухне, держа рукой кран, из которого капала вода. Кап. Кап. Кап. Как будто дом плакал вместо меня.
Я не села. Я не легла. Я просто осталась стоять. И впервые в жизни поняла: я дома. В самом страшном смысле этого слова.
***
Я устроилась в ресторан почти сразу. Без долгих разговоров, без формальностей. Менеджер мельком посмотрел на меня, на паспорт, спросил: «Здоровье есть? Поднос держать можешь?» – и дал график. Выход – завтра в семь утра.
Форму выдали там же – рубашка с чужими пятнами, фартук, который не застёгивался до конца. Каблуки, конечно, не по правилам, но других у меня не было. Первые смены я просто стояла – с онемевшими руками, сбитыми ступнями и пустой головой. Я старалась запоминать, куда что подаётся, кто в какой зоне, как включается кофемашина и сколько положено льда в виски.
Работа была тяжёлая. Физически – потому что к концу дня руки дрожали от подносов, ноги гудели. Эмоционально – потому что за смену тебя трогают, тыкают пальцем, указывают, как будто ты предмет. А ты улыбаешься. Молча. Потому что на чаевых держится половина зарплаты.
Каждое утро я уходила, когда Оля ещё спала. Каждую ночь возвращалась, когда она уже закрывалась в комнате. Мы почти не говорили. Она знала, где я работаю, но делать вид, что не замечает. И всё равно однажды прошептала: «Ты даже не пытаешься искать нормальное место». Я не ответила.
Мне было важно приносить деньги. Не когда-то потом – сейчас. Каждый день. Потому что за квартиру надо платить, за еду, за проезд. Потому что нельзя сесть и ждать чуда. Его нет.
Никто не жалел. Никто не подбадривал. Я не просила.
Я просто приходила – мыла столы, вытирала стаканы, говорила «хорошего вечера» людям, которым всё равно, что я не спала. Потом шла домой – в маршрутке, с пластиковым пакетом в руках, с запахом кухни на волосах. Сухой, без слёз, без сил.
И так – день за днём. Пока не научилась не думать. Только считать шаги до остановки. И сдачу.
Глава 4.2
На кухне стоял запах кипятка и стираной ночами тряпки. Сырой, тяжёлый, цепкий запах уставшей жизни, которая больше не пыталась казаться ни уютной, ни правильной. Я стояла у раковины, сжала пальцы на краю мойки так, что костяшки побелели, и слушала, как за моей спиной скользнули шаги – лёгкие, резкие, подростковые, полные нетерпения и внутренней ярости.
Оля встала в дверях, дерзкая, напряжённая, с руками, спрятанными в карманы худи. Её глаза блестели холодом, губы были поджаты в тонкую, почти беззвучную линию. И весь её вид – от склонённой головы до осуждающего взгляда – кричал громче любых слов.
– Ты же всегда говорила, что ты педагог, – выплюнула она, и слова её били в грудь, точно кулаки. Я молчала. – Теперь ты что? – шагнула ближе, с презрением, от которого скручивало живот. – Поднос носишь? Позоришь меня?!
Голос сорвался, стал тоньше, звонче, словно треснула струна внутри неё самой. И эта трещина разошлась волной по всей кухне, по стенам, по пустым стульям, по моим венам.
Я медленно обернулась. И посмотрела на неё – мою девочку, моё сердце, мою боль. Она была так красива в своём презрении. Так молода в своём праве судить. Так непрощённо жестока в своей правде, которая убивала меня не упрёком – равнодушием.
Я не оправдывалась. Не умоляла. Не объясняла. Потому что знала: в этот момент между нами пролегла пропасть. Не выстроенная за день, не вырытая одной ссорой. Нет. Эта пропасть росла давно. Молча. Из моих скомканных объяснений. Из её обид. Из моего желания быть нужной. Из её желания быть далёкой.
Я стояла, а она уходила – даже не ногами. Душой.
Поздно вечером, когда город скрипел тормозами последнего автобуса, я взяла телефон в руки. Просто посмотреть время. Но экран мигнул, подсветился – и на нём вспыхнула её сторис.
Рядом сидели они. Саша, Лена, Алёша. За круглым столом. Со свечами, вином, тёплым светом. Всё так выверено, так нарочито красиво, будто они снимались в рекламе счастья, которое шьют под заказ. Саша в белой рубашке, Лена с лёгкой рукой на его плече, Алёша, тянущийся к хлебу. И посередине экрана – надпись тонким, изящным шрифтом:
«Вот как выглядит нормальная семья.»
Я смотрела на это фото долго. Как на открытую рану, в которую кто-то медленно, тщательно, с наслаждением капал соль. И впервые за долгое время я почувствовала не гнев. Не ревность. Не боль. А тягучую, удушающую, липкую пустоту. Ту, что затягивается вокруг шеи не рывком – ласково. Как шёлковый шарф, стянутый в узел чужими руками.
Я положила телефон на стол и выключила свет. Не потому что не хотела видеть. Потому что в темноте легче признать очевидное: меня для неё больше нет. Не на фото. Не в жизни. Не в памяти.
И от этой тишины стены сжались так тесно, что мне казалось – дом станет моим саваном.
Глава 5.1
Телефон зазвонил в самую глухую точку ночи – ту, где даже сны ещё не начались, а темнота кажется вязкой, как чёрная смола. Я не сразу поняла, что происходит. Мерцание экрана било в глаза, пальцы дрожали, и сердце почему-то застыло – ни удара, ни движения, только пустое, гулкое ожидание. На экране был незнакомый номер, не подписанный ни в памяти телефона, ни в памяти сердца. Я ответила вслепую. Внутренне уже зная, что ничего хорошего после полуночи не происходит.
Голос был женский. Спокойный, почти безэмоциональный, будто диктовал адрес доставки. Только это не было посылкой. Это был приговор. – Рита Сергеевна? Ваш сын находится в областной детской больнице. Состояние тяжёлое. Поступил с высокой температурой. Срочно приезжайте. И всё. Ни как, ни зачем, ни кто разрешил. Только холодное «Срочно приезжайте», будто моё присутствие – формальность, на случай возможного конца.
Я встала не с постели – с комка страха. Всё, что на мне было – тонкая майка и старые спортивные штаны, но я накинула пальто, как доспех, натянула кроссовки на босу ногу и вылетела в подъезд, забыв выключить свет в комнате, забыв, как дышать. Дверь хлопнула за спиной, и в этом хлопке было всё: ужас, безысходность, молитва, которую я не умела формулировать.
Такси я ловила прямо на дороге – руками, глазами, мольбой. Машина остановилась, и я влетела внутрь с криком: «Областная больница. Быстро. Ребёнок… мой ребёнок там». Водитель что-то сказал, но я не слышала. Всё внутри наполнилось гулом, вязкой тишиной, в которой стучала только одна мысль: «Только бы не поздно. Только бы жив.»
Город за окном казался чужим, как будто я смотрела на него из другой жизни. Фонари плавали в сыром воздухе, машины текли мимо, не зная, что где-то между их маршрутами происходит что-то страшное. Я крепко сжала телефон в ладони, будто могла удержать реальность. Но она ускользала. Всё ускользало. И я – мать, женщина, человек – могла только ехать в темноту. К сыну. К страху. К правде, которую я ещё не знала, но уже чувствовала кожей: что-то необратимо. Что-то изменилось. Что-то уже никогда не будет, как раньше.
Автоматические двери с глухим шипением разошлись в стороны, и я почти вбежала внутрь, не чувствуя ни ног, ни воздуха в лёгких. Свет в приёмном покое был ослепительно белым, безжалостным, таким, каким обычно освещают морги – не для жизни, а для точности. На меня взглянули дежурные – быстро, сухо, профессионально.
– Вы мать? – Да! – выдохнула я слишком громко, почти срываясь. Голос дрогнул, но я стояла прямо. – Идёмте.
Я не помню, как мы свернули в коридор, как миновали мимо дежурных, каталок, запаха спирта, промокших бахил. Всё было как в сне, в котором всё неправда, но боль – настоящая. В голове пульсировала только одна мысль: «Дышит ли он?»
Алёша был в палате. Под капельницей. Лежал на боку, накрытый пледом до подбородка. Лицо белое, без крови, губы чуть синеватые. Щёки впали, глаза были закрыты, ресницы неподвижны. Как будто его стерли и забыли заново нарисовать. Я подошла ближе, едва дыша, и опустилась на колени у кровати. Руками не дотрагивалась – боялась. Как будто любое прикосновение может нарушить хрупкий баланс между сном и чем-то куда страшнее.
– Что с ним? – прошептала я, не отрывая глаз от сына. Голос прозвучал тише, чем хотелось, но громче, чем могла вынести боль.
Врач – молодой, с измученным лицом, в измятом халате – стоял рядом. Он не сразу ответил. Сначала смотрел на меня. Потом – на Алёшу. Потом – в сторону. Так смотрят люди, которые знают больше, чем хотят сказать.
– У него острое воспаление, – наконец начал он. – Очень высокая температура. Под сорок один. Мы снизили, как смогли. Анемия. Очень низкий уровень гемоглобина. Ребёнок слаб, истощён. Анализы показали возможное начало пиелонефрита. Почки дают сбой. Нам срочно нужно стабилизировать его.
Я молчала. Не потому что не хотела говорить. Просто не могла. Мир внутри сжался в точку. В чернильную точку на белом листе, из которой расползались чернила страха. Я видела, как движется жидкость в капельнице. Кап… кап… кап… И с каждым движением – будто из меня вытекало что-то своё.
– Мы всё делаем, что можем, – добавил врач, устало. – Но у нас мало времени. Очень мало.
Мало времени.
Это не просто слова. Это – приговор. И надежда. И необходимость действовать. Я посмотрела на Алёшу. На его руку, в которой игла. На нос, по которому сбегала капля пота. На веки, под которыми был мой мальчик. Не чей-то сын. Не ребёнок из чужой жизни. А мой. Пусть хоть весь мир скажет иначе.
И в тот момент я поняла: даже если сгорит небо, я вытяну его. Верну. Любой ценой. Даже если придётся пройти по стеклу назад – до самой истины.
Глава 5.2
Врач появился в коридоре спустя час. Лицо было уставшее, сосредоточенное, в глазах – не тревога, нет… что-то похуже. Предупреждение. Как будто он заранее знал, что сейчас будет ломать мой мир, но не имел права отступить. Он подозвал меня тихо, жестом, без слов. Я встала медленно, будто тело перестало быть моим – ватное, чужое, тяжёлое, как будто набрало в себя всю боль этой ночи.
Мы прошли в кабинет. Там было прохладно, пахло антисептиком и чем-то металлическим. Стены были голыми, слишком белыми, а воздух – слишком плотным. Я села, не дыша, сжимая пальцы на коленях так сильно, что ногти впивались в кожу. Врач закрыл за собой дверь, присел напротив и долго молчал. Это молчание длилось вечность. Оно было не ожиданием – приговором.
– Мы взяли у вас кровь, – начал он наконец. Голос был ровным, выученным, слишком спокойным для того, что он собирался сказать. – Срочно. Как вы и просили. Но... Ваша группа крови не совпадает с группой вашего сына.
Я моргнула. Один раз. Второй. Пыталась понять. – Что значит – не совпадает? – Именно то, что я сказал. По базовым параметрам вы не можете быть донором. И это было бы странным совпадением, если бы не анализ на тканевую совместимость. Он показал полное генетическое расхождение. Не только по крови. По всем основным биомаркерам. Вы не подходите ему не просто как донор. Он выдержал паузу. – Биологически вы не являетесь его матерью.
Мир накренился. Всё, что держало моё дыхание, осознание, мою память, – всё рухнуло сразу, одним тяжёлым, мокрым ударом. Я замерла. Потом медленно покачала головой. – Нет. Нет. Это ошибка. Я – мать. Я его родила. У меня есть фото, документы, карточка, роддом… – Я понимаю, – спокойно, почти с сочувствием сказал врач. – Но мы проверяли дважды. Я не обвиняю вас. Я лишь говорю о факте.
Моё тело задрожало. Изнутри. Не от страха. От ужаса. – У него редкая группа. И у него проблемы с почками, – добавил он. – Мы будем искать донора. Мы подадим срочный запрос. Но в случае отказа органа, понадобятся родственные кандидаты. Поэтому мы начали с вас. – И я – не подхожу? – Вы – не его мать, – сказал он тихо. – Биологически.
Я не помню, как встала. Не помню, как дошла до коридора. Стены плыли, будто залитые дождём. Воздуха не было. Как будто из лёгких выкачали всё. Я не чувствовала ног. Только боль в груди – не точечную, не колющую, а рвущую, нескончаемую.
Если я не его мать... То кто я? И кто он? И где тогда мой сын?
И как мне теперь – снова дышать?
Глава 6.1
Запах больницы, слипшиеся волосы, горечь антисептика. Алёша, бледный, с проводами, с колючей капельницей в худенькой руке. Он дышал тяжело, глаза почти не открывал. Но когда я склонилась над ним, он потянулся ко мне, нащупал мои пальцы и прошептал: – Мам, ты пришла?.. Я не ответила. Не смогла. Просто прижалась к нему, уткнулась носом в ворот его кофты. Запах – детства, стирального порошка и боли. Всё сразу. – Соскучилась, – выдохнула я. – Очень.
Он кивнул, как будто ему это было нужно больше, чем капельница, и снова закрыл глаза. Я сидела рядом до тех пор, пока медсестра не попросила освободить место – дежурство, режим. Я поднялась медленно, как будто оставляла на подушке кусок сердца. Прежде чем выпрямиться, я заметила на его сером свитере тонкий, светлый волос. Не задумываясь, сняла его, свернула в салфетку, спрятала в карман.
Дома я сразу подошла к туалетному столику. В нижнем ящике, под старыми документами, лежала расчёска – тяжёлая, мужская, с деревянной ручкой. Я не выбросила её. Не потому, что хранила. А потому что не дотянулась. Теперь достала её с каким-то суеверным ужасом, будто в ней спрятано что-то запретное. Волосы – были. Несколько. Тёмные, как у Саши. Я вынула их пинцетом, медленно, аккуратно, как будто извлекала пули из живого тела.
Открыла белый конверт. Положила туда один волос Алёши. Один – Сашин. Заклеила. Долго смотрела на имя лаборатории, написанное от руки – будто это не адрес, а вопрос, от которого зависела вся моя реальность.
Я села на кровать и положила конверт рядом, не касаясь. Руки дрожали. Плечи горели. Я знала, что делаю. Но впервые в жизни не знала, хочу ли знать ответ.
Утро было не утром. Оно было наказанием. Не небо, а серое месиво над крышами, не улица, а коридор из страха, по которому я шла, едва чувствуя ноги. Конверт с образцами лежал в сумке – казался тяжёлым, как камень, хотя весил почти ничего. В нём было всё: мой ребёнок, мой бывший, моя жизнь, мои догадки, мои ужасы. Всё, от чего хотелось спрятаться. И всё, чего нельзя было больше не знать.
Лаборатория встретила меня тишиной, ровным светом, запахом кофе и стерильности. Молодая женщина за стойкой подняла глаза и кивнула, как будто уже знала, зачем я пришла. Я положила конверт на стойку, достала направление. – Мне нужно сравнение, – сказала я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. – Вот образец мой. Вот – моего бывшего мужа. Вот – мальчика. Я не назвала его сыном. И это прозвучало так страшно, что внутри будто что-то надорвалось. – Форма на вас? – Да.
Она взяла бумаги. Работала молча, уверенно. На секунду встретилась со мной взглядом – в её глазах было то самое женское понимание, которое ни с чем не спутаешь. Не жалость. Нет. Понимание. Как у человека, который тоже прошёл через что-то такое, о чём не принято говорить вслух. Она не задала ни одного лишнего вопроса. Не попыталась улыбнуться. Только кивнула: – Результаты будут через двое суток. Вам позвонят.
Я поблагодарила. Почему-то шёпотом. Развернулась и вышла.
На улице воздух показался колючим, как будто мороз вернулся, хотя была весна. Люди куда-то спешили, машины сигналили, собака тянула поводок у женщины в пальто, а я стояла на тротуаре и не могла сделать ни шага. В груди всё сжалось в маленький клубок боли, который невозможно было ни развязать, ни разорвать. Я стояла – и чувствовала, как что-то внутри меня рушится. Окончательно. Безвозвратно. Как будто в этот момент я похоронила ту Риту, которая могла жить без ответа.
Два дня. Два безразмерных, бесконечных, беспощадных дня. Я не жила – я существовала на грани, как будто стояла на тонкой, ржавой проволоке над бездонной тьмой. Ни сна, ни еды, ни времени. Всё смешалось в глухой, вязкой пустоте, где не было ни утра, ни вечера, только мучительное ожидание.
Я почти не двигалась. Не могла. Сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, босыми пятками на холодном линолеуме. В одной руке – телефон, в другой – себя. Точнее, то, что от меня осталось. Я не выпускала аппарат ни на секунду. Даже в туалет ходила с ним. Потому что в любой момент могли позвонить. И сказать. Сказать то, чего я боялась больше всего на свете. То, что уже почти знала. Но не хотела слышать.
Каждый звонок срывал дыхание. Даже если это был спам, доставка воды, кредитное предложение – я вскидывалась, срывалась с места, сердце выстреливало вверх и тут же падало вниз, как камень. И всё повторялось. По кругу. Бесконечно.
Я не мылась. Не переодевалась. Чайник остывал по три раза, а я даже не вспоминала, что его включала. Еда была – в холодильнике. Но она была где-то в другой жизни. Здесь еда не нужна. Здесь только горечь. И тишина, нарушаемая только звоном собственного пульса в ушах.
В голове всё ещё звучал тот голос. Врача. Мужской, ровный, бесстрастный: «Биологическая несовместимость…»
Я повторяла эту фразу про себя, снова и снова, как заклинание, как попытку прожить её до конца. Привыкнуть. Принять. Но мозг – сопротивлялся. Он цеплялся за обрывки надежды, за документы из роддома, за старые фото, за то, как Алёша называл меня "мама", как прижимался щекой к груди, как болтал ножками, когда я пела ему колыбельную.
Разум кричал: «Возможно, ошибка. Возможно, лаборатория. Возможно, путают ДНК».
Но сердце... Сердце уже знало. Знало давно. С той самой ночи, когда врач посмотрел мне в глаза и произнёс ту фразу. Просто разум ещё не позволял это признать.
И вот я сидела на полу, как собака у двери, и ждала. Не результата. Истину. Которая могла убить.
Глава 7
Телефон зазвонил в четыре тринадцать дня. Я запомнила время до секунды, потому что в этот момент мир разделился на «до» и «после». До звонка я ещё могла дышать. После – забыла как.
Я сидела на кухонном полу, прислонившись спиной к холодильнику, с коленями, прижатыми к груди. Два дня я не отходила от телефона дальше, чем на длину вытянутой руки. Не мылась, не ела, не спала – только ждала. Ждала приговора, который должен был или вернуть мне жизнь, или похоронить её окончательно.
Экран вспыхнул белым светом. Незнакомый номер. Я знала – это они. Лаборатория. Правда. Конец или начало – но точно не середина.
– Алло? – голос мой дрогнул, как стекло перед разбитием.
– Рита Сергеевна? Это лаборатория «Геном». У нас готовы ваши результаты.
Женский голос. Спокойный, деловой, безэмоциональный. Как будто сообщала о готовности справки, а не о том, что сейчас взорвёт мою реальность.
– Да... да, слушаю.
– Результаты анализа ДНК показали следующее. Биологическое родство между вами и ребёнком отсутствует. Вероятность материнства – ноль процентов. Между мужчиной и ребёнком родство также отсутствует. Вероятность отцовства – ноль процентов.
Ноль процентов.
Ноль.
Я не услышала, что она говорила дальше. Что-то про документы, про получение справки, про то, что результаты будут готовы завтра. Слова падали мимо меня, как дождь мимо камня. Я слышала только одно слово, которое билось в висках, как молоток по наковальне:
Ноль. Ноль. Ноль.
Телефон выскользнул из рук и упал на линолеум с глухим стуком. Экран погас. А я сидела и смотрела в пустоту, ощущая, как внутри меня что-то рвётся – не больно, просто беззвучно, как рвётся ткань.
Алёша не мой сын.
Саша не его отец.
Девять лет. Девять лет я любила чужого ребёнка. Девять лет я была мамой чужому мальчику. Девять лет я жила в чужой жизни, не зная этого.
А где мой сын? Где он? Кто его кормил завтраками? Кто учил завязывать шнурки? Кто целовал разбитые коленки? Кто читал сказки на ночь? Кто...
Я не заплакала. Слёзы были бы слишком простым ответом на то, что происходило. Это было глубже слёз. Это было разрушением основ. Как если бы земля под ногами оказалась не землёй, а пропастью, замаскированной травой.
Я поднялась с пола – медленно, держась за стену, как старуха. Ноги не слушались. Голова кружилась. В зеркале в прихожей на меня смотрела незнакомка – с впавшими глазами, с серым лицом, с губами, которые забыли, как улыбаться. Я не узнавала себя. И это было справедливо. Потому что я больше не знала, кто я.
Если я не мать Алёши... то кто я?
Телефон снова зазвонил. Я подняла его автоматически.
– Рита? – голос Саши был резким, нервным. – Мне только что звонили из лаборатории. Что за херня с анализами ДНК?
Я молчала. Не потому что не хотела говорить. Просто не знала, какими словами можно объяснить конец света.
– Рита! Ты слышишь меня? Что ты творишь? Зачем сдавала анализы без моего ведома?
– Алёша не наш сын, – сказала я тихо. Слова прозвучали как приговор.
Молчание. Долгое, тягучее молчание, в котором слышалось, как рушится его мир тоже.
– Что значит "не наш"? – наконец выдавил он.
– Не мой. И не твой. Нас обоих нет в его ДНК. Ноль процентов родства.
Ещё одно молчание. А потом – взрыв.
– Ты сошла с ума! – заорал он в трубку так громко, что я отстранила телефон от уха. – Ты больная! Ты провоцируешь какую-то дичь! Это невозможно!
– Анализы не врут, Саша.
– Анализы могут ошибаться! Лаборатории могут путать образцы! Ты знаешь, что ты творишь? Ты разрушаешь...
– Что я разрушаю? – перебила я. – Твою идеальную картинку? Твою политическую карьеру? Тебе страшно, что выяснится правда?
– Какая нахрен правда? – голос его сорвался на крик. – Мой сын лежит в больнице, умирает, а ты тут устраиваешь какой-то бред!
Твой сын. Он всё ещё говорил "мой сын". Как будто слова могли изменить ДНК. Как будто желание могло переписать биологию.
– Он умирает, – повторила я. – А мы ничем не можем ему помочь. Потому что мы ему никто.
– Заткнись! – рявкнул он. – Заткнись немедленно! Если ты хоть слово скажешь кому-то...
– Что? Что ты сделаешь?
– Я уничтожу тебя. Я сделаю так, что тебя не примут ни на одну работу в этом городе. Я...
Я отключила телефон. Не потому что испугалась угроз. Просто не было больше сил слушать его ярость. Мне было всё равно, что он со мной сделает. У меня больше не было жизни, которую можно было разрушить.
Через полчаса я была в больнице.
Алёша лежал под капельницей, такой же бледный, такой же маленький. Дышал тяжело, с усилием, как будто каждый вдох давался ему с боем. Я села рядом с кроватью и долго смотрела на его лицо. Искала себя. Искала Сашу. Искала хоть что-то знакомое.
Ничего. Он был красивый, милый мальчик, но чужой. Совершенно чужой.
Как же я не видела этого раньше? Как могла девять лет смотреть на него и не замечать, что он не мой? Любовь ослепляет. Материнский инстинкт ослепляет. Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть.
– Мам? – слабо прошептал он, приоткрыв глаза.
Мам. Он всё ещё звал меня мамой. И от этого слова внутри меня что-то разрывалось на части.
– Я здесь, малыш, – ответила я, поглаживая его по голове. – Я здесь.
– Мне больно, – пожаловался он.
– Я знаю. Врачи делают всё, что могут.
Но это была ложь. Врачи не могли ничего. Потому что для спасения ему нужен был донор. Родственник. А у него не было родственников. Во всяком случае, известных.
Где-то жила женщина, которая девять лет назад родила этого мальчика. Где-то жил мужчина, который был его настоящим отцом. Они не знали, что их сын умирает. Не знали, что он лежит в больнице без родителей, с чужими людьми, которые любят его, но не могут спасти.
А где-то ещё жил мой настоящий сын. Тот, которого я носила под сердцем девять месяцев. Тот, которого должна была растить, любить, защищать. Который звал мамой другую женщину. Который не знал о моём существовании.
Меня затошнило. Я выскочила из палаты, добежала до туалета и меня вырвало – долго, мучительно, как будто организм пытался избавиться от всей той лжи, которой я жила девять лет.
Потом я стояла у раковины, держась за края, и смотрела на своё отражение в треснутом зеркале. Треснутое зеркало – как символично. Как моя жизнь. Как моя душа.
В коридоре показался врач. Тот самый, который сообщил мне правду.
– Как он? – спросила я.
– Плохо. Очень плохо. Почки почти не работают. Нам срочно нужен донор. Или хотя бы кто-то из близких родственников для совместимости.
– А если не найдём?
Он молчал. Но я видела ответ в его глазах.
– Сколько времени? – прошептала я.
– Дней пять. Может, неделя. Не больше.
Пять дней. У меня было пять дней, чтобы найти его настоящих родителей. Пять дней, чтобы спасти чужого ребёнка, которого я любила как своего. Пять дней, чтобы совершить невозможное.
Или пять дней, чтобы смотреть, как умирает мальчик, которого я девять лет считала сыном.
– Доктор, – позвала я врача, когда он уже собирался уходить. – А если... если я найду его настоящих родителей? Если окажется, что кто-то из них подходит как донор?
– Тогда у него будет шанс, – ответил он. – Небольшой, но шанс.
Шанс. Такое маленькое слово, а в нём – целый мир.
Я вернулась в палату. Алёша спал. Дышал едва заметно, но дышал. Я взяла его маленькую руку в свои ладони. Она была горячая, сухая, как пергамент.
– Я найду их, – прошептала я. – Твоих настоящих родителей. Я найду того, кто сможет тебя спасти. Обещаю.
Он не услышал. Но обещание было дано. Не ему – себе. Я не дам ему умереть. Даже если он не мой сын, я не дам ему умереть. Потому что девять лет он был моим миром. Девять лет я была его мамой. И ничто не может этого изменить. Ни анализы, ни ДНК, ни биология.
Материнство – это не только кровь. Это любовь. Это боль. Это готовность отдать жизнь за того, кого считаешь своим.
И пусть он не мой биологически. Но в моём сердце он навсегда останется сыном.
А моего настоящего сына я найду потом. Когда спасу этого.
Если успею.
Если смогу.
Если не поздно.
Я встала с кресла и направилась к выходу. У меня было пять дней, чтобы свернуть горы. Пять дней, чтобы найти иголку в стоге сена. Пять дней, чтобы доказать, что материнская любовь сильнее любых препятствий.
Время пошло.
За дверью больницы меня ждал дождь – холодный, злой, осенний. Он хлестал по лицу, по рукам, проникал под куртку. Но мне было всё равно. Потому что внутри меня горел огонь – огонь решимости, огонь любви, огонь отчаяния.
Я найду их. Найду во что бы то ни стало.
Потому что время – не ждёт.
А любовь – не сдаётся.
