Текст книги "45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)"

Автор книги: Ольга Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

45. Развод. (не) прощу подлеца

Глава 1.1

Я знала – но надеялась, что ошибаюсь.

Интуиция била тревогу изнутри, как мышь, запертая в банке: когтями по стеклу, визгом – по нервам. Не сразу, нет. Сначала – мелочи, в которых любая другая промолчала бы. Отстранённый взгляд. Механический поцелуй в висок вместо привычного «Как ты, любимая?» Отголосок духов на его воротнике, не моих, чужих, приторно-сладких, как дешёвое вино после школьного выпускного. Потом – пустоты. Промежутки между сообщениями, между звонками, между «задержусь на работе» и «у нас совещание». И «вайбер» у него сломался. Вайбер, Карл. В двадцать первом веке. У депутата. У будущего.

Я чувствовала – каждой клеткой, каждой жилкой, каждой до боли родной родинкой, которую он когда-то целовал. Но продолжала жить, как будто не знала. Как будто глупая. Наивная. Удобная. Потому что у нас дети. Потому что у нас ипотека, счёт за школу, семейные альбомы, общая фамилия, свекровь, у которой астма и мнение. Потому что не хотелось рушить. Потому что верила, что если мы всё это строили пятнадцать лет, значит, мы – не мусор. Значит, нас нельзя выкинуть в одно утро вместе с объедками и пустой банкой из-под кофе.

– Ты с ума сошла, Рит, – улыбался он, криво, с отвращающим спокойствием, которым обычно укрощают пьяных в маршрутке. – Это Лена. Новенькая. Просто подвозил. Что ты начинаешь?

Лена...Лена – это та, что всегда рядом, но не мешает. Та, что скажет «ой» и поправит лифчик. Та, что не задаёт вопросов. Слово «подвозил» звучало, как пощёчина. Как будто я не женщина, не жена, не мать его детей, а просто старое кресло, которое всё ещё стоит в углу, но давно не в моде.

Я молчала. Я глотала. Я сжимала зубы так, что начинала болеть челюсть. Кивала. Стирала носки, гладила рубашки, стряпала борщи, писала отчёты. Я была как автомат, запрограммированный на «держать семью». Потому что когда-то он говорил, что я его спасение. Что я та, с кем не страшно. Что «никогда не предам».

А потом – перестал говорить. Перестал смотреть. Перестал быть.

И всё же я надеялась. На дурацкое, женское чудо. На то, что, может, я просто устаю. Может, весна влияет. Может, ветрянка у сына и двойка у дочери мешают мне трезво смотреть. Потому что легче поверить в свою неврастению, чем в то, что тебя – предали. Бесславно. Молча. Между страницами жизни.

Я не была дурой. Я просто слишком любила.

Глава 1.2

Я вернулась домой пораньше. Не потому что хотела – потому что душа не на месте. С утра лил мерзкий дождь, тот самый, осенний, с игольчатой сыростью, от которой кости стынут, а сердце сжимается в жгут тревоги. Воздух был тяжел, будто пропитан дурным предчувствием. Я шла быстро, почти бегом, обняв руками пакет с хлебом, фаршем, молоком и надеждой, что всё – надумано. Что я просто устаю. Что всё ещё можно склеить. Я верила. Последний раз.

Ключ с привычным щелчком повернулся в замке, и я вошла в дом, полный света и… смеха. Не моего. Не детского. Женского. Весёлого, звонкого, как ложка о фарфор – и такого же фальшивого. Я замерла. Сердце провалилось вниз, в живот, и забилось где-то там, под ложечкой, в тошнотворной пульсации ужаса.

Она сидела у нас. На пуфике, в моей ночной рубашке, которую я гладила прошлой ночью, думая, что вечером мы посмотрим фильм, как раньше. Тонкая, блондинистая, с нарисованными глазами и вывернутыми губами. Губы были глупо пухлые, чужие, вызывающе красные – и такие уверенные, как будто она здесь живёт. Как будто я – гость в собственном доме.

Он стоял рядом. С застёгнутым наполовину ремнём. С тем самым видом, когда человек понял, что его поймали, но стыда в нём нет – только неловкость, смешанная с раздражением. Его взгляд соскользнул мимо моего лица. Он даже не удивился. Только выдохнул:

– Рита… ты рано.

А я смотрела. Без крика. Без сцены. Я впитывала, запоминала, вгрызалась в этот момент, как зверь. Потому что он – не стереть. Не простить. Не пережить. Я увидела, с кем он был всё это время, когда говорил «совещание», «задержусь», «подвозил». Я увидела, во что превратилась наша жизнь. Точнее – в кого он её променял.

– Ой… – сказала она. Голос был тонкий, как проволока. – Я думала, вы сегодня допоздна...

Я подняла на неё глаза. Медленно. Спокойно. – Я и правда поздно, – ответила я. – Поздно поняла, с кем живу.

И в этот момент пальцы разжались сами. Пакет с молоком выскользнул из рук, ударился о плитку – и всё полетело. Стеклянная бутылка разбилась, молоко хлынуло по полу белой пеной, как кровь иллюзий, и смешалось с грязью от моих ботинок.

Я не закричала. Не заплакала. Я просто стояла и смотрела, как оно растекается по полу. Всё. Всё, что было выстрадано, заслужено, выгорено годами терпения, заботы, недосыпов, больниц, бессонных ночей, семейных праздников, годовщин, криков детей и его храпа рядом… – всё растеклось в эту белую лужу, окаймлённую осколками.

А потом я поняла: мне некуда отступать. Это – точка. Это конец. Но из конца всегда можно сделать начало. Особенно если ты – женщина, которую предали в её собственной ночной рубашке.

Глава 1.3

Он пришёл ко мне позже. Когда тишина в квартире уже начала звенеть, как натянутая струна, и каждое её колебание било в грудную клетку. Я стояла в ванной, лицом к зеркалу, с руками, сжатыми в кулаки, чтобы не дрожать, чтобы не разбиться на мелкие куски, чтобы не закричать. Зачем он пришёл? Для чего? Чтобы добить? Чтобы объясниться? Чтобы вытереться и уйти снова – только уже красиво, по-мужски, с якобы честным лицом?

Он постучал. Осторожно. Как будто боялся потревожить. Как будто я всё ещё была его женой. – Рит, открой, – хрипло. Без интонации. Словно извинение за преступление, которое не считает преступлением.

Я не обернулась. Только смотрела в своё отражение. Оно было странным, чужим, плоским. В глазах – пустота, в губах – кровь, прикушенная изнутри, а на скулах – белая злость, такая острая, что можно было резать воздух. Я не чувствовала лица. Не чувствовала тела. Только внутренний холод, который разливался по мне, как яд.

– А тебе не Лене дверь открывать? – голос мой был тихим, ровным, почти ласковым. Но в нём звенел лёд. Я сама его услышала.

Он промолчал на секунду, будто не ожидал. Потом снова: – Всё не так, как ты думаешь.

О, Господи. Эта фраза. Эта избитая, затасканная, предательская фраза, которой мужчины по всему миру прикрывают свои предательства. Как зонтом от шторма. Я усмехнулась. Не вслух – внутри. Улыбнулась в зеркале и ответила:

– Это же классика, Саша. Прямо как в сериалах. Только там режиссёр скажет «стоп», и всё можно переснять. А тут – реальность. Тут всё на один дубль. Тут я больше не поверю. Он замолчал. Я слышала, как он опёрся о косяк. Словно это ему было тяжело.

– Рит… ты стала чужой, – сказал он. Прямо. Без обиняков. Как ставят диагноз.

И я посмотрела на себя – на эту женщину, стоящую у раковины, с тенью румян на скулах, с глазами, в которых больше нет света. Я посмотрела и сказала:

– А ты стал подлым.

Всё. Это был конец. Не скандальный, не истеричный, не с битьём посуды и проклятиями. Это был конец, как смерть во сне – тихая, резкая, безвозвратная. Я не плакала. Слёзы были бы слишком живыми. Я смотрела в зеркало и думала: вот так выглядит женщина, которой воткнули нож под лопатку. Молча. Из-под одеяла. На кухне, где она кормила, любила, спасала. Которая доверяла. Верила. Терпела. Ждала. Вот она. Рита. Жена. Мать. Больше – никто. Пока.

Глава 1.4

– Мы разводимся, – сказал он.

Без пафоса. Без эмоции. Без тени сомнения в голосе. Словно произнёс это между делом, будто обсуждал прогноз погоды на завтра или цену на бензин. Как будто этим не рушил мир, не опрокидывал мои опоры, не вырывал сердце с корнями. Просто – мы. Просто – разводимся.

Я не сразу нашла в себе голос. Слова в горле застряли, как комки стекла, острые, рвущие связки. Я стояла напротив, обхватив себя руками, будто защищалась от урагана, который только начинал подниматься в комнате, в жизни, в мне.

– Честно? – выдохнула я. – После всего, что мы прожили? После того, как я делала вид, что не замечаю? После тех ночей, когда ты не приходил домой, а я гладила тебе рубашки и надеялась, что, может, ты просто устал?..

Он отступил на шаг. И не потому, что испугался – просто не хотел слышать. Ему было неудобно. Не больно, нет. Не стыдно. Просто… неудобно.

– Я подаю документы, – сказал он. – И подаю на опеку. Сына оставим со мной. А Оля – с тобой. Так будет правильно.

Слово правильно ударило меня в висок. Правильно для кого? Для него? Для Лены? Для показательной новой жизни, где он – идеальный отец, кандидат, мужчина с “всё под контролем”? Я не поверила сразу. И только через секунду осознала, что он не шутит.

– Саша… ты с ума сошёл! – голос сорвался. – Я не отдам Алёшку! Это мой сын! Я рожала его, растила, пела ему, когда он плакал, водила к врачу, когда у него поднималась температура! Я знаю, где у него родинка на лопатке и как он держит ложку, когда злится! Я – мать!

Он выдержал паузу, посмотрел на меня, как смотрят на неудобную сотрудницу, от которой пора избавляться, и сказал:

– Ты не справляешься. У тебя работа, нервы, истерики. Ему будет лучше со мной.

– А Лена? – я шагнула ближе. – Она теперь новая мама, да? Будет ему варить компоты?

Он пожал плечами. Всё то же раздражающе спокойное движение. Всё та же маска человека, которому “надоело”.

– Она моложе, спокойнее, – сказал он. – Понимает меня. Я всё равно его заберу. Не начинай. Суд я выиграю. Ты ж у нас безработная.

В этот момент в голове щёлкнуло. Всё стало ясно, как утреннее солнце после ливня: он не ошибся. Он не сорвался. Он всё просчитал. Холодно. Расчётливо. Сухо. Как бизнесмен, который просто меняет поставщика.

Вот он, мой муж. Вот он, отец моих детей. Вот он – подлец. Самый настоящий. Не потому что изменил, а потому что решал, как делить наших детей, будто они мебель. Потому что смотрел на меня так, как будто я – ничто. Никто. Ошибка, от которой пора избавиться.

Но он забыл одну вещь: мать – не та, что улыбается на фото в Инстаграме. Мать – это та, кто идёт в бой, когда у неё отбирают ребёнка. И если он начал эту войну – он ещё не знает, с кем связался.

Глава 2.1

Судебный коридор пах дешевым дезинфицирующим средством и людскими страхами. Здесь всё было будто выжжено изнутри: стены выцвели от судебных слёз, воздух гудел от чужих историй, а полы скрипели так, будто под ними кто-то хранил сломанные судьбы. Я сидела на скамейке, спиной к стене, руками обхватив колени – поза, знакомая каждой женщине, которая держится, чтобы не рухнуть прямо здесь, под тусклым светом длинных коридоров правосудия. Мой адвокат – молодой, аккуратный, с гладко зачёсанными волосами и равнодушным лицом, из тех, кто смотрит на дела, как на цифры, а не на живую плоть. Он листал бумаги, и я знала: ему всё равно. Он будет говорить, если спросят. Но за меня – не будет биться.

Напротив стоял Саша. Спокойный. Безмятежный. В тёмном пиджаке, свежевыбритый, с тем самым выражением лица, которое когда-то очаровывало, а теперь – вызывало отвращение. Он больше не нервничал. Он уже выиграл – в голове. Его уверенность лилась по коридору, как яд: медленно, терпко, со сладковатым привкусом победы. Рядом с ним – Лена. Нет, не в зале, не официально. Она просто появилась. В белой блузке, с собранными в идеальный хвост волосами и на тонких каблуках, будто явилась не в суд, а на деловой кофе-брейк. Она улыбалась – скромно, но победно. Рядом с ней сидела свекровь – его мать. Взгляд, как лезвие бритвы, с холодным прищуром, от которого дрожали даже пластиковые стулья под ней. Она смотрела на меня, как на врага, который не достоин даже презрения, и шептала что-то Лене, наклонившись к ней слишком близко. Словно родная кровь уже была поделена – как и дети.

Оля сидела сбоку. Моя дочь. Моя кровинка. Мой голос, который когда-то называл меня мамой с такой нежностью, что внутри расцветали поля. А теперь она сидела, уткнувшись в телефон. Белые наушники в ушах. Губы поджаты. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни попытки сказать «мама, всё будет хорошо». Она была здесь, но не со мной. Уже не со мной.

А рядом с ней – чуть поодаль, у окна – сидел Алёша. Маленький. Слишком маленький для всего этого. В курточке с динозаврами, в которой я сама отрывала ценник неделю назад. Он не понимал, где находится. Нервно теребил молнию на рукаве и поглядывал на отца, будто ища ответ – можно ли улыбаться? Можно ли подбежать ко мне и обнять? Он хотел встать. Я чувствовала, как он двинулся – и тут же услышала тихое: – Сиди, Алёша, – голос Саши, ровный, обрезающий. И он остался сидеть.

Его глаза встретились с моими. В них было столько растерянности, что меня прошиб пот. Он ждал. Хотел понять. Он не знал, что его делят. Что решают не его расписание, а его судьбу. Его любовь. Его право на меня.

Я хотела подойти. Поднять. Прижать к себе. Сказать: «Я рядом. Я никуда не уйду. Я не позволю...» Но между нами – не просто расстояние. Между нами – закон, ложь, предательство, бумаги.

Мой сын сидел в этом чужом коридоре – и ждал, когда взрослые поделят его, как коробку с игрушками. И я вдруг поняла: он не чувствует себя чужим. Пока. Но если я промолчу – он начнёт. А я больше не молчу.

Коридор казался длиннее, чем жизнь. А дверь в зал суда – точкой невозврата. Скоро нас позовут. И всё изменится.

Глава 2.2

Судебный зал был похож на операционную – стерильный, лишённый эмоций, с белыми стенами, поблёскивающим стеклом и людьми в чёрных мантиях, которые одним движением резали чужие жизни пополам. Я сидела, почти не дыша, с вдавленными в колени пальцами, ощущая, как изнутри обнажён каждый нерв, будто меня распяли между прошлым и настоящим, а будущего – не осталось. Моё имя звучало по документам, по протоколу, как цифра, как обозначение, как строчка в деле. А он – Саша – сидел в трёх метрах от меня и всё ещё выглядел безупречно. Спокойный. Уверенный. Как будто это не его семья лежит сейчас на столе для вскрытия.

Судья читала условия. Голос – ровный, почти безжизненный. Машина – ему. Квартира – в равных долях. Мебель – по соглашению сторон. Слово за словом, имущество разлеталось, как щепки от разбитого шкафа, как будто его можно было просто записать в таблицу и забыть. Но за каждой вещью – сцена. Каждая вилка – из семьи. Каждый плед – с детским смехом. И только я это помнила.

А потом настал момент, которого я боялась сильнее всего.

– Вопрос об определении места жительства несовершеннолетнего сына, – произнесла судья, и воздух в зале стал плотным, как вода. Саша поднялся. Голос его звучал чётко, чуть громче, чем нужно – чтобы слышали все.

– Я прошу передать опеку над сыном мне, – сказал он, даже не взглянув в мою сторону. – Мальчику нужна стабильность, мужская рука, ясные границы. В то время как у Риты… – он выдержал паузу, почти театрально, – наблюдаются частые эмоциональные перепады. Она работает нестабильно. У неё нет условий.

Я вскочила. Сердце забилось так, будто хотело вырваться наружу и встать между мной и этим предательством.

– Это ложь, – я попыталась говорить чётко, но голос дрогнул, как хрупкое стекло на морозе. – Он вырвал у меня ребёнка! Он сам ушёл, сам забрал Алёшу, а теперь говорит, что я нестабильна? Я мать! Я каждый день... каждую ночь...

Но меня перебили. Адвокат дернул за рукав. Судья подняла руку. – Не перебивайте. И в этом «не перебивайте» было всё. Вся несправедливость этого мира. Вся тишина, в которую загоняют женщин, когда они теряют всё.

Потом настала очередь Оли.

– С кем ты хочешь остаться? – спросила судья, поворачиваясь к ней.

Моя дочь встала. Высокая, стройная, красивая – вся в него. В руках – телефон, в глазах – страх. Она не смотрела на меня. Ни на секунду.

– С папой, если можно... – сказала она, тихо, почти неслышно. Потом добавила: – Но... я могу остаться с мамой. Раз надо.

Раз надо. Как будто я – обязанность. Как будто она – жертва.

Я не услышала выстрела. Но он был. Где-то между её словами и моим сердцем. Это был нож. Острый, точный, прямо под рёбра. И самое страшное – он был в её руках.

Я кивнула. Слов не было. Только солёный вкус в горле. Только влага в глазах, которую я удерживала из последних сил. Сухие слова судьи отскакивали от стен, как пули. А внутри всё тонуло. Тонуло в любви, которую не выбирают. В боли, которую не заметили. В правде, которую никто не захотел услышать.

И всё, что у меня осталось, – это холод. И огонь под ним. Который однажды вырвется.

Глава 3.1

Слова судьи были как казнь. Холодная, официальная, без интонации – будто не о детях речь, а о доставке посылок: один – туда, второй – сюда. Вынесено решение: несовершеннолетний сын остаётся с отцом, дочь – с матерью. Всё. Печать. Подпись. Досвидания.

Я не сразу поняла. Не сразу приняла. Мозг отказывался складывать слова в смысл. Я слышала, как хлопнула дверь где-то в коридоре, как кто-то шепнул «бедняжка» в сторонке, как скрипнула скамья под чьим-то телом – но не слышала себя. Как будто меня выключили. Отсоединили от тела. Потом я встала. Всё внутри кричало: «Борись! Сейчас! Не дай!» – и я почти вырвала у адвоката бумаги, почти шагнула вперёд, почти крикнула: «Вы не имеете права!»

Но адвокат, с вечно спокойным лицом офисного планктона, с лёгким нажимом на плечо сказал: – Не сегодня. Мы подадим апелляцию. Как будто можно подать апелляцию на вырванное сердце. На обрубленную пуповину. На пустую руку, в которую больше не вцепится детская ладошка.

Я посмотрела на Сашу. Он улыбался. Легко, почти незаметно. Тем самым уголком губ, который всегда кривился, когда он выигрывал спор, когда ставил точку, когда чувствовал своё превосходство. Он уже победил. Не потому что был прав. А потому что был – холоден.

Я шла из зала, будто проваливалась сквозь пол. Ноги ватные, глаза сухие, дыхание рваное, как после бега. Но я не бежала. Я умирала. Медленно. На виду у всех.

Квартира встретила меня тишиной, от которой закладывало уши. Такая тишина бывает только в местах, где когда-то было много жизни, много смеха, много звуков, а теперь – ничто. Как после взрыва.

Я прошла по коридору, не включая свет. Стены – голые. В воздухе ещё висел слабый запах его шампуня, его маленького тельца, подушки с машинками, недоеденной каши с утра. Но вещей уже не было. Алёшки не было.

Кровать – пуста. Полка с книжками – пуста. Стеллаж, где стояли динозавры, – чист. Пижамы в шкафу – нет. И только один носочек – маленький, в полосочку, сиротливо остался под тумбой. Я подняла его и прижала к губам, как святыню.

Мир рассыпался.

Я опустилась на пол. Там, где он обычно строил крепости из кубиков. Там, где читал мне книжки, засыпая наполовину. Где щекотал мне щёку поцелуем. Я сидела, обняв себя руками, раскачиваясь, будто могла укачать боль.

Но боль не укачивается.

Я не плакала. Я не кричала. Это было другое. Это была пустота, от которой кружится голова. Которая затягивает, как болото. Которая хочет, чтобы ты осталась в ней навсегда.

И я не знала, как встать. Не знала, зачем. Не знала, как жить, если Алёшку забрали...

Глава 3.2

Я не слышала звонка. Она вошла своим ключом – как и двадцать лет назад, когда впервые переступила наш порог с хищной улыбкой и взглядом, который считывал тебя с головы до пят, как полицейский допрос. Только теперь – всё иначе. Теперь это не наш порог. Это моя квартира. Мои руины. Моё поле боя. А она пришла, чтобы пройтись по нему в белых туфлях и оставить следы.

– Я только на минутку, – сказала она с натянутой вежливостью, будто делала мне одолжение своим вторжением. – Саша просил забрать кое-что из кухонного. Мясорубку и блендер. Это всё он покупал, кстати.

Она говорила, как будто комментировала погоду. Как будто не отрывала от меня куски. Плавно, методично, с прицельной холодностью. Я стояла у дверного косяка, руками вцепившись в ткань халата, не доверяя себе – ни телу, ни голосу. Потому что знала: если сейчас заговорю, то не остановлюсь. А с ней – нельзя терять лицо. Это как танец с ядовитой змеёй: один резкий шаг – и тебя ужалят в самое сердце.

Она прошлась по кухне, как по выставочному залу. Поднимала крышки, заглядывала в шкафы, вздыхала. И всё это – с тем самым выражением на лице, будто не кухня это, а она сама – хозяйка этой жизни, этой семьи, этого порядка.

– Ты всегда была… как сказать… холодная, – бросила она, будто между прочим, даже не поворачиваясь. – Сухая. Не женщина, а список дел. Посуду помыть, полы вымыть, лекарства вовремя дать. А ласки – ни к себе, ни к другим. Алёшка это чувствовал. Всегда чувствовал.

Я не знала, как стоять. Как дышать. В этой кухне, где я мыла его первые бутылочки, замораживала пюре, лепила с ним пельмени и учила держать ложку – теперь звучало: он чувствовал. Что я – не такая. Что я – виновата.

– Ты всё сгубила, Рита, – подвела она итог, застёгивая сумку с кухонной техникой, словно ставила точку в судейском протоколе. – Всё. И она вышла. Не попрощавшись. Не взглянув. Не поколебавшись ни на секунду. Ушла – с прямой спиной, с этой своей вечной походкой победительницы. Не женщины. Не бабушки. А палача, который выполнил приговор и даже не запачкал рук.

Я осталась стоять в кухне, где недавно звучал смех. Где он сидел в трусиках на табуретке, пил какао и говорил, что я – его солнце. Я стояла там – мёртвая.

***

Дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда лился тонкий, но настойчивый ритм – музыка в наушниках, музыка, отсекающая реальность, меня, всё, что между нами было, есть и, возможно, уже не будет. Оля лежала на кровати, уткнувшись в экран телефона, пальцы мелькали, как крылья у мотылька, глаза сосредоточены, холодны, чужие. Она больше не смотрела на меня, как на маму. Скорее – как на неудобный предмет интерьера, от которого невозможно избавиться, но хочется.

Я постояла на пороге, как будто просилась внутрь – в её мир, в её мысли, в то место, где я ещё могла бы что-то исправить. – Оль, – позвала я тихо. – Давай поговорим?

Она не ответила. Только чуть дёрнула плечом – раздражённо, как будто я мешала ей дышать. Музыка громко пульсировала, приглушённая резиновыми затычками наушников, но в ней я услышала всё – отказ, стену, глухой протест.

– Я просто хочу знать, как ты… – начала я, подходя ближе, но она вскинулась, резко, почти с яростью: – Может, ты просто перестанешь всех контролировать?!

Я отшатнулась. Не физически – душой. Меня оттолкнули. Не руками – словами. Но от этого боль была не меньше. Сильнее. Она смотрела на меня так, будто я виновата во всём: в его уходе, в судебных разбирательствах, в том, что Алёши нет, что кухня молчит, что комната пустует. Будто я – центр её несчастья. Я – ошибка.

– Я не… – попыталась я, но голос сорвался. В горле встал ком, будто я глотнула щепку.

Она уже отвернулась. Наушники – снова в ушах. Музыка – щитом. Я стояла, как призрак. Как изгнанная из собственного дома. И вдруг поняла: я одна. По-настоящему. Не только без мужа. Не только без сына. Без дочери. Без опоры. Без понимания. Только стены. Только воздух. Только я.

***

Ночью я не могла спать. Впервые за много лет мне никто не мешал – не звал, не просил воды, не укрывался одеялом, не шептал сквозь сон: «Мам, я тебя люблю». Было так тихо, что шумела кровь в ушах.

Я села за кухонный стол, где осталась тетрадь с какими-то записями. Рядом – ручка. И я начала писать. Не задумываясь. Просто позволила руке говорить то, что не успела. То, что не смогла. То, что не услышал мой мальчик.

Алёшка, ты ни в чём не виноват. Ты маленький, и тебе страшно. А мне – больно. Я не хотела, чтобы всё так вышло. Я боролась, честно. Я не отдала тебя – у меня забрали. Я жду тебя. Жду каждый день, каждую ночь, каждое дыхание. Я тебя люблю. Я рядом. Даже если не рядом. Мамочка.

Руки дрожали. Чернила поплыли на бумаге. Я перечитала и не смогла. Просто не смогла. Сжала лист, почти не глядя, скомкала, как сердце, и засунула в старую коробку с фотографиями, завязками от роддома и первыми рисунками.

Когда-нибудь он откроет её. Когда вырастет. Когда поймёт. Когда почувствует – не словами, не фактами, а душой – что его мама не предала. Его мама ждала. Его мама любила. Даже в ту ночь, когда мир стал слишком пустым.