Текст книги "Истинная правда. Языки средневекового правосудия"
Автор книги: Ольга Тогоева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
87
ткача .
80 X 2а 9, f. 83vB-85B (6 juin 1377).
81 Bataille G. Op. cit. P. 242,243.
82 X 2a 6, f. 257B-258vA (8 août 1355). 83X2a8,f.390(s.d.).
84 RCh, I, 330; RCh, II, 129.
85 X 2a 6, f. 361-363A (23 juin 1357).
86 X 2a 8, f. 134vB-135vA (4 août 1369).
87 X 2a 6, f. 4v (15 dec. 1352); X 2a 8, f. 155vB-156A (31 janv. 1369/1370); RCh, 1,241; RCh, II, 32; RCh, II, 112.
Справедливости ради стоит заметить, что иногда, особенно к концу XIV в., определение «бродяга» могло соответствовать действительности. Частое упоминание людей этой категории на страницах «Регистра Шатле» было связано с усилиями королевского законодательства того времени, направленными на изгнание из городов (прежде всего, из Парижа) бродяг и бездельников, которых власти пытались привлечь к сельскохозяйственным работам88.
Точно так же не всегда являлось пустым знаком и выражение «убийца и вор», относящееся к третьей группе характеристик обвиняемого – по его сфере деятельности. Однако, в некоторых случаях это выражение не описывало действия человека и, соответственно, не имело никакого конкретного содержания. Так, например, в апелляции, поданной в Парижский парламент в 1354 г., истец жаловался на местного прево, посадившего его без всякой на то причины в тюрьму – «вместе с
89
убийцами и ворами» . Вне всякого контекста судьи могли заявить, что «упомянутый мессир является также убийцей и вором (murtrier et larron)»90 или сослаться на показания другого заключенного: «Пьер Гошье был заключен в Шатле по доносу Адена Бребиа, сказавшего, что он вор и убийца (larron et murdrier).... »91.
К этой же группе пустых знаков следует, очевидно, отнести выражения
• 92
типа «[обвиняется] ...ив других преступлениях (autres crimes)» , «....в
• 93
ужасных преступлениях (crimes enormes)» . Выражения эти не несли никакой информации, однако указывали на единственно возможную трактовку событий: если человек подозревался в каком-то одном преступлении, он, без сомнения, совершал (или был способен совершить) и «другие преступления». При этом неизвестный состав этих «других», «ужасных» проступков, их неназванность являлись самым важным их качеством, поскольку заставляло думать о страшном, о невообразимом. Думается, что именно к таким «пустым знакам» относится выделенное Жаком Шиффоло понятие "nefandum" (непроизносимое). Шиффоло настаивал на том, что явление "nefandum" было связано с процессом признания обвиняемого, с процессом говорения, проговаривания всех возможных и невозможных преступлений.
Подробнее см. главу «В ожидании смерти».
89 X 2а 6, f. 178В-182 (13 sept. 1354).
90 Confessions et jugements. P. 154: на самом деле упомянутый Ришар де Перси, шевалье, обвинялся в измене королю, за что был протащен по улицам города – "trayne comme traistres". См. также: Ibidem. P. 172.
91 RCh, 1,284.
92 См., например: Confessions et jugements. P. 151,152,154,182.
93 X 2a 11, f. 140B (11 avril 1392): "criminibus enormibus" (обвинение никак не расшифровывается).
Институт обязательного признания был введен в средневековом суде, по мнению этого исследователя, именно для того, чтобы сделать
94 и -
«непроизносимое» доступным и гласным . На мои взгляд, выражения «другие преступления», «ужасные преступления», «преступления, о которых невозможно рассказать (nefandissima facinora)»110110
Это выражение использует применительно к преступлениям, якобы совершенным Жилем де Ре, Жан Шартье в своей латинской хронике: Chartier J. La chronique latine inedite (14221450) / Ed. par Ch. Samaran. P., 1928. P. 95.
[Закрыть], столь часто используемые в обвинениях, не нуждались ни в каких разъяснениях. Они были необходимы сами по себе – как знак чего-то страшного и опасного, чего-то, с чем следует бороться и что могут одолеть только судьи.
Интересно, что часто неназванные «ужасные» поступки обвиняемых оказывались слиты в тексте судебного протокола с другой категорией преступлений – «оскорблением королевского величества» (lese-majeste), которая сама по себе являлась пустым знаком, содержание которого не расшифровывалось. По-видимому, окружающим, по мнению судей, было вовсе не обязательно знать, что именно совершили те или иные обвиняемые – им было вполне достаточно обтекаемых, туманных формулировок: «... за многочисленные измены и другие преступления, совершенные против короля и французской короны (autres crimes perpetrez contre le roy et la coronne de France)», «... за убийства, грабежи, поджоги и другие преступления, относящиеся к оскорблению королевского величества (autres exces et crimes de majeste roial blecie)»111111
Confessions et jugements. P. 151,152.
[Закрыть], «... преступление, которое является оскорблением королевского величества, а также нарушением миропорядка (regarde crime de leze-mageste, le bien et utilité de la chose publique)»112112
RCh, II, 2. См. также: RCh, 1,469. Иные трактовки преступлений lese-majeste см.: Sbricolli M. Crimen laesae majestatis. И problemo del reato politico alle soglie della scienza penalistica moderna. Milan, 1974; Gauvard С «De grace especial»; Chiffoleau J. Dire l'indicible.
[Закрыть].
Впрочем, отказ от указания точного состава преступления в текстах протоколов был всего лишь одним из способов создания нужного судьям негативного облика обвиняемого. Расплывчатые формулировки характерны прежде всего для записи окончательного приговора по тому или иному делу – приговора, который затем зачитывался вслух и становился достоянием общественности. Для «внутреннего пользования» судей оставалось признание обвиняемого, которое – в
94 Chiffoleau J. Dire l'indicible. См. также более раннюю статью того же автора, посвященную введению института признания в уголовных судах Франции: Idem. Sur la pratique et la conjoncture de l'aveu judiciaire en France du XHIe au XVe siecle // L'Aveu. P. 341-380.
соответствии с требованиями инквизиционной процедуры – они обязаны были получить и на основании которого они выносили решение. Однако, в форме записи признания также присутствуют интересные особенности, к которым мы теперь перейдем.
ÿc ÿc
В первую очередь к ним относилось включение в текст признания прямой речи обвиняемого. Такие случаи очень и очень редки и требуют особого внимания113113
Исключением можно считать материалы обвинительного процесса Жанны д'Арк, в тексте которых (особенно это заметно по La Minute française des interrogatoires) прямая речь сохранена в большом количестве. О причинах ее сохранения см.: Michaud-Frejavilie Fr. Op. cit.
[Закрыть]. Тема эта крайне мало исследована.
Карло Гинзбург и его последователи склонны видеть в подобных вставках в текст судебных протоколов подлинные слова обвиняемых, произнесенные ими в присутствии судей и писцов. За такой подход ратовал и Жорж Батай, издатель материалов процесса Жиля де Ре: он
~ ~ 99 -
называл их настоящей «стенограммой» , которой нельзя не верить.
Однако, именно дело Жиля де Ре заставило меня усомниться в
истинности такого вывода. Сегодня мне представляется возможным
говорить о разных вариантах использования прямой речи в судебных 100
протоколах .
К первому относятся высказывания обвиняемых, проливавшие свет на совершение преступления. Их – с некоторой натяжкой – можно действительно отнести к подлинным словам, произнесенным в зале суда. Такие вставки в тексте признания появились уже в начале XIV в. Они могли быть использованы для уточнения обстоятельств преступления: « ... он и его братья пришли к согласию, что эти два брата побьют упомянутого Адама и эту дамуазель, если смогут их разыскать. И он сказал им: «Идите, идите и сделайте то, что Бог вам велит»114114
Confessions et jugements. P. 42. См. также: Ibidem. P. 47.
[Закрыть]. Они могли указывать на отягчающие вину обстоятельства: « ... и господин Жан де Луэль произнес такие слова: «Вот плащ. Человек, который его наденет, не будет узнан. Его возьмет один из тех, кто пойдет бить этого Жиара»115115
Ibidem. P. 56.
[Закрыть]. Прямая речь могла быть использована в тексте признания для описания самого преступления, например, акта мужеложества: «И тогда упомянутый Бернардо спросил у него: «Если Бог с тобой, скажи мне правду, а если не скажешь, то чтоб тебя повесили. Господин совал свой член тебе между ляжками, как он
103
это делал со мной?». И он сказал, что да» .
Важно отметить, что прямая речь могла быть оставлена в тексте признания не только в тех случаях, когда она усиливала впечатление от совершенного преступления, но и тогда, когда она служила делу защиты обвиняемого. Так, в признании Жана Гимона из Умблиньи (Humbligny) приводился его разговор с местным кюре, переросший в ссору и послуживший причиной убийства последнего. Из диалога следовало, что священник сам стал зачинщиком драки: «...упомянутый Жан Гимон сказал, что в пятницу после прошлого праздника св. Ло и св. Жиля он вместе с Пьером де ла Шомом отправились в поля Тене (champs Тепау)...и встретили там господина Раймона дю Фана, кюре Умблиньи, которому он был должен 15 турских ливров, из которых он должен был заплатить 40 су в этот праздник...и он сказал кюре: «Я готов заплатить вам 40 су. Отдайте мне мою расписку». И кюре ему ответил, что не отдаст, т.к. у него ее нет, и велел ему отправляться в Брюгге, чтобы продлить действие расписки, поскольку срок выплаты миновал. И тогда он сказал кюре: «Вы плохо поступаете со мной». На что кюре ответил: «Грязный разбойник, ты доставляешь мне беспокойство». И кюре
схватился за меч, желая его ранить; тогда Пьер ..... схватил кюре и
повалил его с лошади на землю, говоря при этом: «Эй, мерзкий священник, ты хочешь нас убить, как ты убил Готье Бугона?»104.
Однако, уже в «Регистре Шатле» появились, как кажется, новые варианты или, вернее, новые принципы использования прямой речи в тексте признаний обвиняемых116116
Конечно, и здесь многие реплики оказывались связанными с описанием подробностей преступления: «Также сказал, что слышал от одного типа по прозвищу Бородач (Beaubarbier),...что тот вместе с Жилем Бургиньонцем взломали кружку для пожертвований в церкви Сен-Ладр во время праздника Богородицы в прошлом сентябре, и этот Бородач ему говорил: „Смотри, сколько у меня денег. Это деньги из кружки для пожертвований из церкви Сен-Ладр. Я, этот Жиль и Рауль де Лаон, по прозвищу la Greue, там поживились“. -RCh, I, 62. См. также: RCh, 1,43,158,264,421,471-472.
[Закрыть]. Так, например, диалог между уже известным нам Пьером Фурне и Бланпеном, пришедшим навестить его в тюрьме, вероятно, велся вовсе не о судьбе
103 Ibidem. Р. 82. После этого откровенного разговора двое слуг решают донести на своего хозяина – мэтра Раймона Дюрана, прокурора Парижского парламента.
104 Ibidem. Р. 112. Похожую ситуацию с сохранением прямой речи в качестве защиты обвиняемого см.: Ibidem. Р. 105.
несчастного заключенного, но о принципах справедливого правосудия: «
– Ради Бога, имей ко мне снисхождение, ведь я признался под давлением. -Ты врешь, ибо суд не таков, чтобы заставлять кого-то под пыткой говорить что-то иное, кроме правды. Я слышал, что тебя не так уж сильно пытали, как ты говоришь, чтобы сказать неправду»117117
RCh, I, 537: «... 1 ’ostel de céans n'est pas tel que l’en fait par force de gehine dire autre chose que vérité; et sy ay bien oy dire que tu n'as pas este sy fort tire que tu deusses avoir dit chose qui ne feust vérité....».
[Закрыть].
Точно так же в диалогах, оставленных в записи в виде прямой речи, проскальзывает теперь осуждение совершаемых преступлений: «...этим людям он сказал примерно следующее: «Вы плохо поступаете и совершаете грех, избивая эту девушку, которая ничего у вас не просит». И когда те его услыхали, один из них выхватил большой нож, крикнув при этом: «А тебе что за дело?». И ударил его этим ножом по
107 гт, ~ ~
голове...» . 1о же можно сказать и о «прямой» речи, оставленной в деле Жиля де Ре. Так, например, в уже цитировавшемся выше диалоге обвиняемого и епископа Нантского о преступлениях, совершенных Жилем, подчеркивается ужасный характер этих последних: «...я
рассказал вам о таких ужасных вещах, страшнее которых нет [на свете]
108
и которые могут заставить умереть десять тысяч человек» .
Такие «прямые» высказывания с трудом можно отнести к подлинным словам, произнесенным в зале суда обвиняемыми или свидетелями обвинения. Скорее, в приведенных выше примерах нашли свое отражение некоторые идеи самих судей касательно отправления правосудия. Их мысли были вложены в уста других людей, чтобы казаться – а в дальнейшем и стать – не просто программным заявлением власть предержащих, но признанным мнением большинства.
Не стоит, однако, думать, что даже в тех случаях, когда мы – может быть -имеем дело со словами, произнесенными самими обвиняемыми, мы видим перед собой «стенограмму» их признаний. Все они были записаны писцами, а потому форма их записи несет на себе в большей степени отпечаток канцелярского стиля, нежели устной речи. Об этом свидетельствует, в частности, уже упоминавшийся прием усиления, использовавшийся при записи не только приговоров, но и признаний обвиняемых: «мой друг и любимый человек» (mon ami et l'omme du monde queje ayme), «я вас прошу и умоляю» (je vousprie et requier), «я тебя научу и покажу» (je te aprendray bien et monsterray la maniéré)109. Об этом же говорит употребление в «прямой» речи таких канцеляризмов, как «упомянутый» (ledit) и «вышеупомянутый» (dessus dit)118118
Признания обвиняемых, записанные от третьего лица, также переполнены подобными выражениями. Например: «Et confessa que ledit Perrin li dist: „Nous ne nous yrons pas couchier. Alons après euls pour veoir ou il vont et qu'il feront“. Et en alerent lesdiz Jancon et Perrin...». -Confessions et jugements. P. 105. Отметим, что и здесь в «прямой» речи использован прием аллитерации: «...ou il vont et qu'il feront».
[Закрыть].
Впрочем, если речь шла о преступлении, само совершение которого доказать было сложно (а порой, и невозможно), если обвинение звучало самым неправдоподобным, самым невероятным образом, то набора из пустых знаков, «прямой» речи и стилистических особенностей текста признания для создания психологического портрета преступника было мало. Требовалось нечто большее, чтобы окружающие смогли поверить в то, что говорили им судьи.
Анализ нескольких достаточно крупных процессов (крупных в том смысле, что от них сохранилось достаточное количество материалов) позволяет предположить, что для составления текста обвинения, признания и приговора судьи могли вполне сознательно использовать самые простые (примитивные) объяснительные схемы – прежде всего, фольклорные и, далее, библейские. Чем проще была такая схема, тем скорее верили в нее люди, далекие от судопроизводства. Если же эта схема применялась в процессах о самом невероятном (и здесь мы снова сталкиваемся с понятием "nefandum"), то именно в это «невероятное», но такое понятное, такое доступное пониманию, верили охотнее. Форма записи такого дела подменяла собой его содержание – реальные факты, которым было суждено получить совершенно особую, выгодную прежде всего сами судьям интерпретацию.
Безусловно, в каждом конкретном случае представители судебной власти должны были использовать совершенно новые схему и набор аналогий, подходящих, с их точки зрения, именно для этого дела и для этого обвиняемого. В следующих ниже главах будут рассмотрены 4 разных варианта построения уголовного процесса (его текста, прежде всего) с использованием подобных
109 В признаниях, записанных от третьего лица, без использования «прямой» речи, влияние канцелярского стиля сказывается еще сильнее. Мы постоянно встречаем выражения: "il l'avoit navre et villene", "il afaites et escriptes pluseurs lettres", "souperent et mangierent touz ensemble", "il osta et embla", "il le tuerent et lesserent pour mort", "ycelle fille congnut charnelment contre son gre et volente", "icelli Loys mentoit faulcement et mauvaisement ”, "les injures qu'il lui avoitfaites et dites" и т.д. Вряд ли обвиняемые выражали свои мысли столь складно и в рифму. Скорее, мы имеем дело с текстами, сконструированными самими судьями, вернее, их писцами.
«примитивных» объяснительных схем. Первые три главы в той или иной степени затронут проблему колдовства, существование которого средневековым судьям всегда было трудно доказать (мы видели это на примере процесса Маргарет Сабиа). Здесь, как мне представляется, использование фольклорных схем могло стать особенно заметным и -удачным.
Однако, как мы увидим дальше, не только самые невероятные обвинения могли основываться на подобных аналогиях. В последней главе будет рассмотрен процесс по обвинению в воровстве, где «готовая форма», использованная для записи дела, как кажется, помогла ее автору высказать личное мнение по одному из важнейших политических вопросов того времени – по вопросу о насильственном и ненасильственном крещении евреев.
Г лава 5
Безумная Марион
Зло есть добро, добро есть зло.
Летим, вскочив на помело!
В.Шекспир. Макбет
Стоит ли делать предметом анализа один ведовской процесс?
Можно ли изучать его как нечто самостоятельное, а не как еще одну иллюстрацию общей картины, не как часть целого? Иными словами, можно ли изучать единичное, если речь идет о столь обширной проблеме, как история ведовства в средние века и раннее новое время, если существует даже определение ведовства, с которого так часто начинаются современные исследования1?
Историку, впервые задумавшемуся над этими вопросами, нелегко найти свой собственный путь в поистине необъятном океане информации, накопленной за последние 50 лет специалистами в самых разных областях исторического знания (политической и социальной истории, истории права и ментальностей, т.н. «женской истории») . Ибо создан уже некий «контекст» – исторический и историографический – без знания которого обойтись (вроде бы) невозможно.
Однако, эта невозможность становится весьма проблематичной, когда речь заходит о периоде, предшествовавшем т.н. охоте на ведьм. Для Северной Франции – это XIV-начало XV в., эпоха, весьма скудно освещенная в литературе. Работы по истории нового времени, написанные на французском материале, как-то незаметно и даже, возможно, неосознанно переносят особенности гонений на ведьм в XVI-XVII вв. на самые ранние судебные процессы. Более поздний «контекст»,
таким образом, поглощает в буквальном смысле единичные казусы XIV
з
в.
1 Так, например, Пьер Браун, попытавшийся обобщить все упоминания о ведьмах в письмах
о помиловании XIV-XVBB., начинает свою статью так: «Исследования о ведьмах сегодня уже столь многочисленны, что нет необходимости еще раз давать определение тем, кому они посвящены. Все мы согласны, что речь идет о неких магических действиях, которые не имеют ничего общего с рациональным мировосприятием, которые человек производит по отношению к окружающим его существам и предметам и которые очень часто носят негативный и незаконный характер» (Braun P. La sorcellerie dans les lettres de remission. P. 257).
2 Наиболее полную библиографию см. : Levack В.Р. Op.cit.; Muchembled R. Sorcieres, justice et société aux XVIe et XVIIe siecles. P., 1987. Библиографию по «женской истории» и гендерным исследованиям см.: Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С.188-191.
Начало судебного преследования ведьм в зоне, подпадающей под юрисдикцию Парижского парламента, его особенности и отличительные черты остаются мало изученными. Кроме того, авторы немногочисленных работ, посвященных этому периоду, склонны скорее к выявлению элементов будущего стереотипа119119
См. прежде всего: Gauvard С. Paris, le Parlement et la sorcellerie au milieu du XVe siecle; Говар К. Прослывшие ведьмами: четыре женщины, осужденные прево Парижа в 1390-1391 годы // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории – 2000 / Под ред. Ю.Л.Бессмертного и М.А.Бойцова. М., 2000. С. 221-236.
[Закрыть], нежели к анализу следов ранней традиции в восприятии ведьмы средневековым сообществом, к попытке увидеть в постепенно складывающемся образе средневековой ведьмы такие черты, которые в дальнейшем, может быть, и не получили развития, оставшись своего рода казусом прошлого.
Однако дело, рассмотренное в Парижском Шатле в 1390 г., интересно в первую очередь именно с этой точки зрения. Личности двух главных героинь – Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр – их судьбы, переживания, чувства (а также отношение к ним автора «Регистра», Алома Кашмаре) в какой-то степени заслоняют от нас главную причину их пребывания в тюрьме, превращая грозный ведовской процесс в рассказ о неразделенной, но пламенной любви.
ÿc ÿc
Судьба Марион ла Друатюрьер уже отчасти известна читателю120120
См. главу «Мужчина и женщина».
[Закрыть]. Напомню лишь некоторые, наиболее существенные для нашего исследования детали121121
RCh, I, 327-363.
[Закрыть]. Марион родилась и жила в Париже. Там же, примерно за год до описываемых событий, она познакомилась с Анселином Планитом, к которому «испытывала и до сих пор испытывает такую большую любовь и симпатию, которую никогда не
у
питала и уже не испытает ни к одному мужчине в мире» . Обратим особое внимание на эти слова нашей героини. Это – первое, о чем она сочла нужным рассказать в суде. Собственно, это – самое главное и единственное из того, что она вообще сказала. Все ее последующие показания развивали – с незначительными изменениями -тему «великой любви» (grant amour).
Марион была уверена в крепости своих отношений с Анселином и даже хвасталась ими перед своей подругой Марго, «говоря об огромной любви
g
между ними» . Возможно, Анселин даже пообещал Марион жениться на ней, или, как это нередко бывает, она его так поняла. Во всяком случае она рассказала об этом Марго, которая на допросе отметила, что «думала раньше, что он на ней женится»9. Да и помолвку Анселина с ее
соперницей Аньес Марион называла «новой»10. Впрочем, сомнения и
раньше закрадывались в ее душу. Иначе как объяснить то
обстоятельство, что однажды она тайком срезала прядь волос с головы
Анселина и хранила ее при себе? А также, по совету приятельницы,
добавила в вино свою менструальную кровь? Марион сама ответила на
эти вопросы: «... чтобы быть еще сильнее любимой ее другом
Анселином», «... чтобы он не захотел покинуть ее слишком скоро»11.
Таким образом, отношения Марион и Анселина приобретают для нас
более реальные очертания. На самом деле речь шла не о какой-то
возвышенной любви Ромео и Джульетты, скорее, это была
неразделенная страсть женщины, пытающейся скрыть сей прискорбный
факт. Однако постепенно (с каждым новым допросом) Марион
становилась честнее, прежде всего сама с собой. Она, как и в первый раз,
говорила только о своем собственном «любовном жаре» (ardeur
d'amour). Единственным смыслом ее жизни являлось пробуждение
такого же чувства в возлюбленном. «Он любил ее так же прекрасно и с
тем же пылом, что и раньше, но не больше,» – признавалась она в зале 12
суда . И в этом «но не больше» – ключ ко всем ее последующим действиям.
Известие о предстоящей свадьбе Анселина с другой женщиной застало Марион врасплох. И произвело на нее ужасное впечатление. Она и сама признавала это в зале суда: «И сказала, что когда узнала, что ее друг Анселин обручился, она была очень разгневана и теперь все еще пребывает [в этом состоянии] и даже еще больше. И она... хорошо помнит, что тогда вполне могла произнести такие слова: Не пройдет и года, как ее дружок поплатится за все, и никогда он не найдет женщины,
7 RCh, I, 331: "...auquel elle a eu et encore a la plus grant amour et affinité que elle ot oncques a homme qui soit au monde, ne qui ja sera".
8 RCh, I, 337 : "...en disant les grans amours qui avoient este entre eulx".
9 RCh, I, 329: "...acointeparavant ce qu'il l'espousast".
10 RCh, 1,337: ".... sondit ami estoit fiance de nouvel et se vouloit marier".
11 RCh, I, 331: "...et qu'il se voult partir plus tost de sa compaignie que elle ne vouloit"; RCh, I, 336: "... pour estre plus enamouree de sondit ami Hainsselin". О чудодейственной силе, приписываемой в средние века волосам и менструальной крови, см., например: Констебл Д. Бороды в истории. Символы, моды, восприятие // Одиссей – 1994. М., 1994. С. 165-181; Blood Magic: The Anthropology of Menstruation / Ed. by T.Buckle. Berkley, 1988.
которая сделает ему столько добра, сколько делала она»122122
paravant, et non plus" (здесь и далее курсив мой – О. Т.).
[Закрыть].
Более решительно высказалась Марго де ла Барр, оценивая душевное состояние Марион в тот драматичный для нее момент жизни. За несколько недель до свадьбы Анселина Марион пришла к ней домой «ужасно печальная, разгневанная и неспокойная, говоря, что ее дружок снова обручился и что она не сможет жить и выносить любовный жар, коим пылает к нему. И она не знает, что предпринять, что говорить и что ей с собой сделать. Она качалась из стороны в сторону, раздирала на себе платье и вырывала волосы...»14. Отметим особо последнюю фразу: Марго описывала Марион как помешанную. Через минуту она снова возвратилась к этой теме и уже прямо назвала свою подругу безумной: «В это воскресенье (т.е. в день свадьбы – О.Т.) Марион снова пришла к ней и выглядела как полная сумасшедшая»15. (Ил. 1)
Итак, тема сумасшествия – первое, что обращает на себя внимание в этой истории. Сюжет, по-видимому, весьма заинтересовал судей, поскольку за время процесса они возвращались к нему несколько раз (в частности, при опросе свидетелей). Чем можно объяснить такое внимание к душевному состоянию обвиняемой?
ÿc ÿc
Во французском праве конца XIV в. теория уголовной ответственности оставалась очень слабо разработанной123123
Carbasse J.-M. Introduction historique. P. 184 -199,202.
[Закрыть]. И все же на практике некоторые обстоятельства совершения преступления могли смягчить (или усилить) вину подозреваемого. Таким образом речь шла не только и не столько о тяжести состава преступления, сколько об индивидуальных особенностях преступника. Иными словами, в судебной практике конца XIV в. уже складывалось представление о норме и об отклонении от нормы в поведении человека. Так, например, учитывалось состояние гнева или опьянения при совершении преступления (будущая теория аффекта, известная, впрочем, и
13 RCh, I, 332: "Dit avec ce, que quant elle sceust que sondit ami Ainsselin estoit fiance, elle feust
moult couroucee, et encore estoit et est plus grandement.....Et elle se recorde bien que alors elle
peust bien dire ces paroles en substance: que avant qu'il feust un an, sondit ami pourroit bien estre couroucie, et que jamais il ne trouveroit femme qui tant de biens И feist comme elle li avoit fait".
14 RCh, I, 353-354: "...moult dolante, corrociee et desconfortee, disant que sondit amy estoit fiance de nouvel, et que elle ne povoit vivre ne durer de la grant ardeur d'amour que elle avoit a lui, et que elle ne savoit que faire, que dire ne que devenir, en soy destordant et deschirant sa robe et ses cheveux".
15 RCh, I, 355: "Auquel jour de dimenche...icelle Marion de rechief vint en hostel d'elle qui parle, et sembloit lors comme toute ediote".
римскому праву) . Постепенно разрабатывалась идея о полной неправоспособности, в частности, о физической немощности обвиняемого. Однако в рассматриваемый период только одна болезнь признавалась смягчающим вину обстоятельством -сумасшествие.
В средневековых судебных документах тема сумасшествия появляется
очень редко (поэтому случай Марион представляет для нас
18
дополнительный интерес) . Насколько можно понять по отдельным упоминаниям, родственники обвиняемых не торопились усомниться в их душевном здоровье, поскольку подобный диагноз ложился позором на всю семью. К такой мотивировке действий преступников прибегали только в самом крайнем случае: в двух известных мне делах второй половины XIV в. умственное помешательство названо как возможная (но не точная) причина самоубийства19 . Безумие извиняло это ужасное преступление и грех, т.к. снимало с самоубийцы всякую ответственность за содеянное. Сумасшедший человек считался неправоспособным, невиновным и неподсудным, ибо был уже наказан Богом20 . (Ил. 2) Такое правовое определение сумасшествия делало его одним из поводов для снисхождения, упоминаемых в письмах о помиловании (хотя в конце XIV-начале XV в. только 1% преступников ссылалось на этот побудительный мотив)124124
Подробнее о теме сумасшествия в письмах о помиловании см.: Gauvard C. «De grace especial». P. 436-437.
[Закрыть].
Анализируя особенности мужского и женского дискурса в письмах о помиловании, Клод Говар замечает, что женщины эпохи позднего средневековья были более склонны к драматизации ситуации. Именно они скорее указывали на незавидное семейное положение, бедность и
17 «Люди нарушают право умышленно, в порыве чувств или случайно. Умышленно (proposito) – разбойники в шайке; в порыве чувств (impetu) – пьяные в драке, в т.ч. с оружием в руках; случайно (casu) – когда на охоте стрела, выпущенная в зверя, убивает человека». – Marci. D. 48,19,11,2.
18 Подробнее см.: Тогоева О.И. "Estre ydiot": категория «сумасшедший» во французском средневековом праве и способы ее описания // Власть, право, религия: взаимосвязь светского и сакрального в средневековом мире. М., 2003. С. 206-228.
19 См., например: X 2а 6, f. 309-310А (14 mai 1356) – дело о частном вооруженном конфликте (guerre privee). Ответчик обвинялся в избиении родственника истца, от чего тот скончался. А также в «запугивании» его вдовы, от чего бедная женщина стала сама не своя и покончила жизнь самоубийством. X 2а 7, f. 280В-282А (3 dec. 1365) – дело об убийстве. Отец и сын обвинялись в убийстве своего соседа на пожаре. Защита делала упор на душевном нездоровье погибшего, который в приступе безумия (и под влиянием разыгравшейся трагедии) покончил жизнь самоубийством. Дело закончилось примирением сторон.
20 Ср. следующие определения безумия. В римском праве: «Безумный достаточно наказан безумием (Sufficit furore ipso furiosum puniri)». – Mod. D. 48, 9, 9, 2. У Грациана: «Что же касается тех, кто не владеет собственным рассудком, они не могут быть призваны к ответу (Quod autem еа quae alienata mente sunt, non sint imputanda)». – С 15, qu. 1.
болезни. Причем эта особенность проявлялась сильнее всего в экстремальных случаях – при обвинении в воровстве или убийстве. Используемый женщинами прием «уничижения» (dévalorisation) позволял им притвориться незначительными созданиями, не представляющими
никакого интереса для судей, и, таким образом, сохранить свое место в обществе22.
Прием «уничижения» являлся обратной стороной процедуры установления личности обвиняемого в суде. В данном случае нет необходимости описывать ее во всех подробностях. Скажу только, что на протяжении одного уголовного процесса к ней могли возвращаться по крайней мере трижды: во время сбора предварительной информации по делу, в момент «представления» обвиняемого судьям в начале слушаний и в ходе заседания. Для нас интересен именно третий вариант -своеобразная самоидентификация преступника, который оценивал себя с моральной точки зрения, стремясь исключить саму возможность обвинения. Типичными для такой оценки являлись эпитеты «хороший», «лояльный», «истинный француз» (vrai français), «француз до глубины души» (français du coeur) – особенно если речь шла о т.н. политических преступлениях (lese-majeste). Не менее популярными были выражения «достойный человек» (prudhomme, honette homme), «человек достойного поведения» (de honette conversation). Таким образом обвиняемые скорее были склонны превозносить свои моральные качества. Прием «уничижения» в ходе процесса использовался менее охотно. Однако можно со всей определенностью утверждать: к этому методу прибегали всегда, когда обвинение считалось доказанным. Лексика судебных регистров и писем о помиловании в этом случае становится весьма
23
похожей . Речи заключенных были полны сочувствия к себе, жалоб на свою старость, немощность и бедность.
Эту ситуацию мы наблюдаем, в частности, и в нашем случае. Как только, после нескольких сеансов пыток, Марион дала первые показания, Марго попыталась выставить ее сумасшедшей. И в этом ее поступке -особенность данного дела: прием «уничижения» был
использован по отношению к другому человеку, а не к себе лично. Иными словами, Марго не искала спасения для себя, она выгораживала Марион – не просто свою подельницу, но, прежде всего, подругу.
Для судебной практики конца XIV в. и, в частности, для «Регистра Шатле» такие отношения между подозреваемыми-соучастниками
22 Ibidem. Р. 326-329.
23 В отличие от писем о помиловании, в судебных регистрах при использовании приема «уничижения» не наблюдается различий в мужском и женском дискурсе.
преступления представляли известную редкость. Скорее стоит говорить о полном забвении прежних отношений между «компаньонами», оказавшимися за решеткой. В суде их главным жизненным принципом становилось спасение собственной шкуры24. Поэтому для нас особенно интересно, что тема дружбы занимала в показаниях двух наших героинь одно из центральных мест. Причем длительное тюремное заключение и реальная опасность смерти практически до конца процесса не омрачали этих отношений. Только после двух пыток и очной ставки, Марго заявила, что Марион оклеветала ее и вызвала подругу на судебный
25
поединок . Но и потом обе продолжали подчеркивать свои близкие, доверительные отношения, привычку постоянно заходить друг к другу в гости, рассказывать обо всех событиях. Особенно этим отличалась Марион. Хотя у нее были и другие подруги (например, Марион ла Денн, местная проститутка), однако свои проблемы она обсуждала только с Марго. Та же, как старшая по возрасту (на момент процесса ей было около 60 лет) и более опытная, охотно делилась с ней советами, по-матерински опекала. Именно забота о молодой женщине, по-видимому, подтолкнула Марго на столь оригинальный шаг: спасти Марион от правосудия, объявив ее сумасшедшей.
