Текст книги "Жизнь «Ивана». Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний"

Автор книги: Ольга Семенова-Тян-Шанская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Первые проблески сознания Ивана, первые слова, которые он произнес

Первое, что он начал сознавать, – это, разумеется, голод или сытость, а затем ласку, баловство или побои. Первые слова: «тятя», «мама», «няня» или «баба». Первое стремление – это, разумеется, ухватить что-нибудь, что можно съесть. Более всего он признавал мать, а менее всего отца, который обращал на него (за исключением дядей) наименьшее внимание из всех членов семьи.

Я вообще замечала, что отцы постарше, несмотря на то что тяготятся иногда ребятами, в общем ласковее с ними, чем отцы молодые. Пожилой отец или «дед», например, скорее смастерит ребенку игрушку, чем молодой отец, скорее возьмет его с собою в телеге покататься и т. п.

Отцы и матери, возвращаясь с базара (ярмарки), обыкновенно привозят детям (маленьким) «гостинцы», то есть подсолнухов, или каких-нибудь дешевых «жамок», или леденцов. Дети, поджидая родителей с базара, уходят иногда очень далеко им навстречу (целой толпой).

Чем питался он к году

Молоком матери, соской, кашей, хлебом, картошкой, молоком коровьим. Заботилась о его воспитании почти исключительно мать.

Как только у детей вырастают зубы, они жуют и кислые незрелые яблоки и огурцы.

Как он был одет

В рубашонку. Когда мать шла с ним в гости или к обедне, то завертывала его в одеяло и надевала ему на голову колпачок, сшитый из лоскутиков (девочке надевается чепчик из такого же материала).

Чем он хворал к году

Поносом, «грызью», золотушкой (струпья на голове); иногда болят уши (летом часто бывает заразное воспаление глаз – эпидемическое). Нередко дети «сохнут» (рахит – английская болезнь). Иногда у очень маленьких детей бывает лихорадка. Про детские болезни и говорить нечего: коклюш («кашель напал: закатится, закатится – инда весь посинеет»), жаба или дифтерит («глоточку захватило»), корь («корюха»), скарлатина, чесотка. От жестокого поноса у маленьких детей иногда «кишечка» выходит. Случается, что и маленькие дети болеют сифилисом, полученным от родителей, бывают и случайные заражения этой болезнью.

Бабки лечат детский понос так: берут ребенка за ноги и трясут его головой вниз. «Ребенок покричит, покричит, – да иногда и полегчает ему с этого». От «грызи» – бабка грызет ребенку несколько дней подряд пупок, или «припускает к пупку мышь» (смазав пупок тестом). Я знаю случай, когда ребенок умер от такого лечения. Или прикладывают к пупку полынь. Лечат еще «грызь» так: поставят ребенка на ножки (придерживая его, чтобы не упал) у притолки и заметят, на какой высоте притолки приходится его пупочек, затем это место на притолке просверливают буравчиком.

Золотуху лечат чередой (Bidens tripartita) – поят ею детей и купают в настое из нее.

«Откликают крик» – носят под нашест к курам. За лечение бабка берет всем – и хлебом, и мукой, и крупой, и деньгами, и мылом, только тестом не берет.

«Младенческая» (родимчик, судороги, воспаление мозга) – крестьяне убеждены, что у каждого человека, в детстве должна быть «младенческая». У некоторых детей «младенческая» бывает будто бы во сне, так что даже заметить ее трудно, и это самая благополучная «младенческая». По мнению крестьян, ребенка очень опасно испугать во время «младенческой»: «Бывает, что и слепые, и глухие, и глупые от этого остаются». «Известно, с чего дети мрут, – с поносу, да с “младенческой”», – говорила мне одна баба.

III. «Иван» на ногах. Детство

Как его нянчила сестра, когда он стал ходить, как нянчила мать

Встал он «дыбочки» около году и двух месяцев. Как и прежде, он часто оставался под призором сестры. Нянчила она его так же, как и прежде, с тою только разницей, что стала давать ему более основательные пинки за разные провинности – вроде крика, замазанной рубашки и т.п. Когда он, бывало, запачкается до неузнаваемости, сестра снимет с него рубашечку и посылает к луже или пруду вымыться. Иван шел и с такими же голыми ребятишками, как он, барахтался в воде у берега, солнце обжигало ему спину, и когда он голый прибегал опять к сестре, то в награду за свое послушание на него опять надевалась рубашка, успевшая уже несколько просохнуть на каком-нибудь шестке.

Мать обмывала его сама, когда бывала дома, стирала его рубашонку, иногда зашивала ее, искала у него в голове вшей, давала хорошие куски (сравнительно с теми, которые он получал от сестры), и за это он, разумеется, более всех льнул к матери. Ребята лет четырех – шести иногда объедаются беленой и пасленом (Solanum nigrum, по-крестьянски – «бзника»).

Бывают случаи, что маленькие дети, за которыми не усмотрят, подходят сзади к лошади и хватают ее за хвост или стегают хворостиной, за что платятся подчас совершенно изуродованным лицом – выбитыми зубами, испорченным глазом. Такие же маленькие дети в отсутствие родителей бывают причиной пожаров: утащат пачку «серничков» и разведут костер где-нибудь на задворках, у угла риги, глядишь, и вся деревня сгорит.

Когда он научился лазить и где лазил

Часто начинают лазить уже с двух лет. Сначала на «задник» (лавка), а потом и через ворота и плетни. Падают головой вниз, ушибаются. Самые маленькие ребята всползают иногда с лавки на окно и выпадают из окон. Ребята постарше забираются на риги, на деревья, причем дело иногда не обходится без ушибов. За такие проказы детям достается от старших.

Первые бранные слова, первые драки

Научился им Иван от старших братьев и сестер очень рано, когда еще не умел произносить связных фраз. «Сукой» стал называть мать, когда она ему в чем-нибудь отказывала – к потехе всей семьи и даже самой матери, поощрявших его в таких случаях: «Продувной-то какой, ишь шельма»; «Так ее, так ее (мать), зачем тебя не слушает». Матери очень наивно иногда хвастаются способностями своих совсем малолетних детей: «И какой атаман – ведь сукой уже меня называет»; «атаманить» значит буянить, затевать какие-нибудь проказы, руководить ими.

Мать он иногда бил по переднику какой-нибудь хворостинкой – тоже к немалому удовольствию старших. Драться с другими детьми тоже начал, как только стал на ноги. К этому его тоже поощряли, особенно если он одолевал другого младенца. Что касается до бранных слов, то дети, начиная с самых маленьких, знакомы почти со всем репертуаром крестьянских бранных слов. Нечего говорить, как мальчик лет семи-двенадцати и даже девочки того же возраста «ругаются», какие слова употребляют во время своих игр (когда повздорят). «Кобель», «сука», «сволочь», «блядь» – очень употребительные детьми ругательства.

Его костюм и внешность, когда он стал на ноги

Костюм состоял из посконной или холщовой рубашонки, либо «в роспуск», либо подпоясанной под брюхом какой-нибудь «оборкой». Волосы белые (разумеется, непричесанные), остриженные в кружок. Ноги босые, с присохшей к ним коркой чернозема.

К причастию мать надевала на Ивана рубашку почище из домашней синей холстины (крашенины) и тщательно подпоясывала его. На ноги – чулки из шерсти и башмачки из сукна (бахилки). Голову мазали ему маслом коровьим или постным. Когда ребенку минуло года два, надевались и портки – тоже из домашнего материала «тяжина». Постоянно ходить в портках мальчик начинает лишь с восьми – десяти лет.

Маленькие девочки ходят дома тоже только в одних холщовых, но только длинных рубахах – и непременно подпоясанные. Очень рано (лет с двух уже) стремятся к тому, чтобы «подвязаться платком» (голову). По праздникам на них надевается ситцевый сарафан. Девочки лет с десяти носят уже обыкновенно (даже и дома) шерстяную домотканую юбку. На девочек тоже при случае надевают шерстяные чулки и бахилки.

Как и за что били его мать и отец. Наказание за проказы

Били его за крик, за то, что вываляется в грязи или стащит какой-нибудь кусок. За драку и ложь, за скверные слова не били. Отец более бил за воровство, а мать за крик или порчу костюма. Били рукой, кнутом и хворостиной, драли за уши и за вихры. «Подожди, ужо я надеру тебе виски-то».

Все проказы двух-трехлетнего ребенка сводятся к порче костюма или воровству чего-нибудь съестного, что сейчас же можно положить в рот. Получал он и подзатыльники, если подвертывался некстати под ноги или мешал какому-нибудь делу взрослых людей. Был он, впрочем, очень увертлив и умел вовремя отскочить и убежать подальше от щелчка, ему предназначавшегося. Били зато, что залезет куда-нибудь, откуда может упасть и ушибиться. Один четырехлетний мальчуган, проникшись, очевидно, идеей, что он может заменить курицу, сел на куриное гнездо с маленькими цыплятами. Мать, найдя его там, должна была прибегнуть к хитрости, чтобы не испугать его, иначе он всех цыплят бы мог от страху «подавить»: «Ишь наседка у меня какая хорошая». Ребенок дал к себе приблизиться и снять себя с гнезда, после чего ему, разумеется, досталось и веревкой, и за вихры. Один раз несколько крестьянских ребят влезли на самый верх риги. Отец, чтобы не напугать их (от страху они могли упасть с риги), стал их звать «чай пить» (чай пьется редко); ребята, разумеется, тотчас же слезли благополучно с риги и вместо чаю получили «вожжи».

Лгать когда научился, чему научился от сверстников

Очень рано, как только понял, за что его бьют. За ложь его не преследовали совсем. Лгал он, разумеется, только из самообороны и нередко для того, чтобы выиграть время и удрать от родительского гнева, – сваливал свою провинность на какого-нибудь «суседского» Алешку и удирал благополучно, пока мать разыскивала мнимого воришку. Он прекрасно знал, как остывает родительский гнев, если исчезнуть с глаз долой на несколько часов. Для того чтобы уверить родителей в своей мнимой невиновности, самые маленькие клопы очень основательно божатся. С достоверностью можно сказать, что ребенок научается лгать от страха быть побитым.

IV. «Иван» в том возрасте, когда от него впервые потребовались домашние услуги (семь-одиннадцать лет), и «Иван»-подросток

Что думает ребенок о старших: о труде их, сожительстве отца с матерью, пьянстве, драках, о сельском начальстве, о докторе, знахарках, как относится к отцу, матери, братьям старшим и младшим

Маленькие дети в крестьянском быту очень скоро развиваются. Какой-нибудь десятилетний малыш сплошь и рядом рассуждает как взрослый. Это, разумеется, объясняется несложностью крестьянского обихода главным образом, затем – участием ребенка во всех почти работах и во всех событиях крестьянской жизни, где все налицо.

Взрослые не стесняются все говорить при ребятах, напиваться и драться при них. Испытывая уже с малых лет голод, ребенок рано научается понимать ценность вещей. Он прекрасно понимает, что это значит, когда отец тащит деньги в кабак и как это на нем (ребенке) отзовется. Нередко ребенок попрекает своего отца или мать, и если не всегда это делает, то только из боязни быть побитым. Видя, что грубая сила постоянно торжествует, он сам уже очень рано начинает признавать эту силу (как право). Если отец бьет мать, то он, разумеется, жалеет мать, но не с той точки зрения, что отец не прав, а мать права. Жалеет он мать либо безотчетно, либо потому, что «того и гляди убьет ее батя». А лишиться матери – самое ужасное несчастье для ребенка.

Скорее мать вырастит своих детей, нежели отец. Мать уж будет биться как рыба об лед, а поднимет своих детей на ноги, вырастит себе помощника-сына. Что же касается до отца, то он замечательно беспечно относится к своим детям-сиротам. Нет несчастнее детей, как дети без матери. Для отца их как будто бы не существует, а мачехи бьют и обижают их.

На сельское начальство, докторов и знахарок ребенок смотрит глазами старших. Нет специально детской точки зрения на них. Если ребенка спросить, «для чего поставлен земский начальник?», он ответит: «Чтобы мужиков смирять». В некоторых глухих деревушках, далеких от земского пункта, ребенок знает одного только урядника, и при прекрасном знании отцовских нужд земский начальник, становой, губернатор – сливаются для него во что-то общее. Младших своих братьев ребенок не прочь обидеть, а старших братьев он боится. Самых маленьких – годовалых он все-таки «жалеет» и нередко делится с ними яблоком, пряником, огурцом.

Первые обязанности и поручения, даваемые Ивану

Первые поручения заключаются в присмотре за младшим братом или сестрою. Как и сестру, брата иногда заставляют качать люльку. Сами старшие сестры очень любят свалить свою обязанность на младшего брата, чтобы убежать к подругам. Почти на моих глазах старшая сестра, девочка лет двенадцати, убежала к подругам и в избе в люльке бросила свою больную поносом десятимесячную сестренку на попечение двух мальчишек, пяти и шести лет. Ребятишки так раскачали люльку, что ребенок вылетел из нее, ударился головою о камень в земляном полу избы и тотчас же умер.

Затем, маленькому Ивану давали иногда и непосильные обязанности, вроде того, чтобы принести тяжелое ведро воды из колодца и т. п. Он пас отцовскую лошадь. У наших крестьян не существует обычая, чтобы был один табунщик для лошадей всей деревни, а каждый домохозяин «кормит» свою лошадь по пару, по оврагам и рубежам сам, то есть посылает ее пасти семи – одиннадцатилетнего мальчугана. Разумеется, при такой пастьбе все деревенские мальчишки собираются вместе «в один гурт» и проказят.

Любимые проказы – отыскивание птичьих гнезд (яйца пекут в костре), собирание грибов, орехов и ягод в чужом лесу, а иногда все ребята целой толпой, оставив с лошадьми, по взаимному соглашению, двух каких-нибудь мальчишек, пробираются в помещичий сад и воруют там яблоки или на огородах («задах») деревни обезглавливают все подсолнухи, набивают себе пазухи огурцами и т. п. Раз такие мальчики стащили целого гуся у мельника и, зарезав его, изжарили на костре и съели. Часто таскают и жарят уток.

Девочки также пасут скотину, а именно телят. У нас телята пасутся отдельно от коров, и каждый двор обязан по очереди по одному дню пасти мирских телят. Иногда пасут и женщины, но, в большинстве случаев, они посылают за себя девочку лет девяти-двенадцати. Так как телята обыкновенно пасутся недалеко от деревни (в какой-нибудь лощинке или просто на выгоне), то за девочкой-пастушкой обыкновенно увязывается несколько ее товарок. Такие девочки, разумеется, ведут себя скромнее мальчиков, затевают иногда какую-нибудь игру (в горелки) или шьют себе что-нибудь, иногда и песни поют. Мальчики-пастушки никогда почти не сходятся с девочками, разве чтобы их подразнить и попугать.

Если среди пасущих лошадей попадаются мальчишки лет четырнадцати – шестнадцати, то они «озорничают» еще пуще маленьких ребят, так «озорничают», что взрослой девочке «стыдно бывает даже пройти мимо них», такими шутками и словечками они ее приветствуют. Курят «цигарки» из обрывков бумаги. Курить начинают иногда чуть ли не с восьми лет. Табак для таких цигарок покупают в мелочной лавочке или кабаке на сворованные у матери яйца лет [с] шестнадцати, семнадцати. Прежде (лет двадцать пять тому назад) курили трубки, а теперь курят «цигарки». Курят табак – махорку, покупаемую в лавочке, в селе по три копейки за осьмушку. Там же покупают и бумагу (разную, старую, большею частью печатную). Бумагу и так иногда добывают «округ барских дворов». Средний мужик употребит на курение рубля три-три с половиной в год.

Девочек и мальчиков лет семи-десяти посылают иногда загнать скотину, пощипать для коровы травы; посылают также в кабак за вином. Семи – одиннадцатилетние мальчики возят снопы, берут картошку. Девочки, во-первых, няньки, затем помогают и в поле: полют, берут картошки, носят взрослым питье во время рабочей поры. Полоскают белье. Учатся шить и прясть, мять лен и коноплю. Ходят за водой.

Между прочим, летом дети ужасно любят целой компанией купаться в речке. Выбирают мелкое место и целый день их не вытащить из воды. Купаются чуть не с апреля и до сентября. Девочки такие же охотницы до купанья, как и мальчики, и нередко купаются вместе с мальчиками, которые, однако, не прочь подразнить их, утащить их рубашки и сарафаны и спрятать в кусты и т.п. Нередко дети так долго купаются, что матерям приходится их выгонять из воды крапивой или хворостиной.

Обращение Ивана и его семьи с животными (собаками, кошками, примеры обычной жестокости к ним)

Обращение с животными, конечно, довольно жестокое. Жалеют лошадь или корову, главным образом, как рабочую силу и ценность. Под пьяную руку это не мешает мужику срывать свой гнев на лошади, когда он рассердится: колотит ее по бокам и по морде, если она не в силах сдвинуть воз и т.д. Нечего и говорить уж про собак и про кошек: это животные не ценные, а потому с ними совсем не церемонятся, да они и менее полезны, даже мучают их так себе, из удовольствия посмотреть, что из этого будет. Ребятишки любят бросать кошек, маленьких щенят, если поймают, в воду и смотреть, выплывут ли они. «И тебе не жалко?» – «Чаво там жалеть, что ж, это не человек ведь, а пес, собака!»

Вот маленький рассказ довольно характерный (в нем сказываются две стороны «Ивана»-ребенка). Один мальчик лет восьми подобрал где-то щеночка, и когда мать (мать его была вдова) запретила ему держать его, то он прятал его в какой-то яме, на гумне, и носил ему туда нередко свой хлеб (делился с ним своей пищей). В свое время щенок, оказавшийся сучкой, проявился на свет Божий. Мать посмотрела на это сначала сквозь пальцы, но когда к сучке стали сбегаться кобеля, то она стала выходить из терпения и раз при других мальчиках сказала своему сыну: «Повесь свою сучку, дурак, не то собаки нас самих съедят». Мальчики подхватили это и стали рассуждать о злости кобелей, когда они «бегают», и слово за слово стали поддразнивать Федьку, что и где же ему повесить сучку, когда она окружена кобелями, которые, конечно, разорвут всякого, кто подойдет к сучке! И довели до белого каления Федь-кино самолюбие. «Я-то не повешу? Ничуть я не боюсь ваших кобелей!» – «Так и повесь, тогда мы и поверим!» и т.д. Совершенно раззадоренный, Федька взял веревку, поймал сучку и на веревке повел ее к «лозинам», которые росли около речки. Ребята шли за ним, равно как и «кобели». По дороге они, конечно, продолжали его подзадоривать. У речки мальчик вздернул маленькую тщедушную собачонку на ветку. Но гнилая веревка скоро оборвалась, и еще живая собачонка сорвалась вниз, стала барахтаться в речке. Раздался ребячий смех. Совсем уж вне себя и от смеху и от неудачи, Федька схватил пригоршню камней на берегу и добил ими в воде полуживую собачонку, ту, с которой он в свое время делился своим хлебом. Ему, впрочем, стало жалко собаки, когда он добил ее, и он ушел домой. «Ты куда же, Федька?» – «Да чаво ж там смотреть-то!» (сердито). А остальные мальчишки довольно безжалостно любовались (лучше сказать «любопытствовали»), как один из кобелей бросился в воду, вытащил оттуда мертвую собаку и поволок ее по огородам…

Во время пахоты крестьяне ужасно любят ругать свою лошадь. Для лошади это, конечно, безвредно, и потому ужасно комично слышать со стороны град скверных слов, сыплющихся на какого-нибудь меренка или кобыленку! «Но, но, гнида!», «Пошевеливайся, идол!», «У-у ты, диавол, гнилой, дерьмо с.е» и т.д. Ругаются в таких случаях со смаком, с захлебыванием, с наслаждением и, вероятно, иногда с самозаслушиванием. Ругать животное, конечно, не грех или почти не грех.

Детское представление о мире Божьем

В сущности, мало разнится от представления взрослых, – разве только в том, что у ребенка большую роль играет родительская власть. Ребенок, конечно, не может себе представить, как можно жить без этой власти, которая может всегда покарать его, может побить, может и накормить. (Даже матери бьют своих сыновей.) Свою зависимость от родителей маленькие Иваны, конечно, очень чувствуют; наши дети не в меньшей зависимости от родителей, чем крестьянские, но, благодаря постоянной сытости, чувствуют это менее.

Что касается до властей, до мирского устройства, до природы, то всякий десятилетний ребенок знает все это не менее старших, находясь постоянно среди них, присутствуя при сходах и т. п. Что касается природы, то маленькие Иваны имеют еще более досуга наблюдать ее. Из всего этого, мне кажется, легко вывести детское представление о мире Божием.

Разумеется, как и всегда, детям многое кажется страшнее и грандиознее, чем взрослым: некоторые явления природы (гроза, буря), до Бога и Ильи-пророка включительно, пожары и т. п. – все это представляется крестьянскому ребенку страшнее, чем взрослому. И точно так же, как наши дети, маленькие Иваны чувствуют облегчение всех страхов возле матери или отца. Может быть, у крестьянских ребятишек побольше страхов, благодаря рассказам об оборотнях, ведьмах, домовых, леших, которым верят сами взрослые, но и тут, под крылом матери или старших, маленькие Иваны чувствуют себя более или менее в безопасности. «Молчи, молчи, не кричи – я тебя не дам» – постоянное утешение матери или отца, когда ребенок объят страхом и плачет. У пьяных и жестоко бьющих их родителей бывают, разумеется, очень запуганные дети, такие, каких у нас не бывает. Затем крестьянский ребенок всегда недоверчивее, когда его чем-нибудь манят (даже к своим родителям), подозревая за лаской какую-нибудь каверзу. В своем месте было уже рассказано, как родители, боясь, чтобы ребенок не убежал, подманивают его с тем, чтобы проучить за что-нибудь.