Текст книги "Записки дивеевской послушницы"

Автор книги: Ольга Иженякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тaм, где рождается молитва

Есть места на карте нашей многострадальной родины, где рождается тишина. Там, кажется, даже атмосфера пропитана особым духом благодати, который целебно действует на душу. Вот лес, вот речка, трава шелестит, кузнечики стрекочут – как и сто лет назад. Но почему-то сразу осознаешь – это святое место. А потому сюда хочется приходить снова и снова…

Село Чимеево Курганской епархии давно стало местом паломничества тысяч православных. А знаменито село тем, что в местном храме есть чудом уцелевшая от пожара икона Богоматери «Казанская», к ней, значит, и едут. Кроме иконы, знаменито Чимеево и другим. Неподалеку от села из-под земли бьет родник. Говорят, что вода из него творит чудеса – исцеляет от самых разных заболеваний. Потому набирают ее впрок, а еще в любую погоду обязательно здесь ею обливаются. Такая вот лечебница под открытым небом, доступная каждому. Здесь все равны: и профессора, и школьники, и бизнесмены, и безработные. Все просто и правильно – как в детстве. Обычно сюда люди едут с вопросами, просьбами, я же поехала просто так.

В автобусе среди паломников люди самые разные, есть студенты, пенсионеры, отпускники, желающие «содержательно провести выходные», больные, надеющиеся получить исцеление, и просто любопытные, как же без них. Говорят только об иконе. Примечательно, например, что когда храм сгорел дотла и икону вытащили из пепелища, то она вся была (и осталась) черной, вся, кроме глаз, глаза удивительно чистые, как будто их пламень вовсе не касался. С тех самых пор (с пятого ноября 1770 года) от иконы исходит особая благодать, которая распространяется на всех приходящих сюда. Говорят, чувство духовной радости потом, после посещения святыни, еще долго приходит к человеку. Однако студентам медакадемии, позади меня, эти разговоры неинтересны. Они едут в Чимеево молиться в надежде, что Богородица смягчит сердце преподавателя общей хирургии, и он поставит им долгожданные «тройки». Когда мы были уже в автобусе, к гиду подошла женщина и передала две тысячи рублей на нужды храма в знак благодарности. В прошлом году она вот так же с паломниками поехала и, к слову, без надежды на чудо, поскольку ей врачи сказали, что она никогда не сможет родить. Так вышло, что после возвращения из этой поездки она сразу же забеременела и родила прелестную девочку. Однако меня куда больше впечатлила другая история. Одна молодая татарка, крещенная в православии Еленой, поехала к иконе с просьбой смягчить ее сердце. По собственному признанию, она среди родственников и коллег слыла неимоверно жестокой (я в эту историю поверила сразу, потому что узнала, где она работает – в ЖЭУ). Муж от нее ушел, сын ее ненавидел. Как-то, вернувшись домой поздно вечером, она в подъезде уронила ключи, наклонилась за ними и проткнула себе глаз вязальной спицей, торчавшей из ее сумки. А дело было в субботу, когда участковые врачи не работают, а «скорая» не только очень долго добирается, но и потом, на месте еще два часа документацию заполняет, выписывает рецепты на астрономические суммы… В общем, вызывать доктора женщина не стала. Только приложила к глазу салфетку, пропитанную чимеевской водой, – и все. Целую ночь она молилась и плакала, молилась и плакала. К понедельнику боль стала утихать, и женщина решила не идти в поликлинику. А через семь дней глаз стал видеть, и от болезни не осталось и следа. В душе женщины произошли удивительные перемены: она научилась сопереживать, сочувствовать. И совсем невероятное: когда к ней приходит какая-нибудь пенсионерка с жалобой, то она не только принимает ее вне очереди, но и может предложить присесть или стакан водички…

Впрочем, Царица Небесная не только сердца умягчает, но и исцеляет больных. Об этом даже издана специальная книга. Кому-то Матерь Божья помогла встать на ноги после инсульта, кто-то вернулся к нормальной жизни после острых приступов сахарного диабета. У одной женщины после посещения Чимеево прошла зубная боль, у другой – воспаление мочевого пузыря.

За разговорами мы не заметили, как приехали в село. Уже в храме узнаем, что помимо уникальной иконы, здесь есть чудотворный крест и камень Серафима Саровского, от которого по молитвам православные тоже исцеляются, причем не столько телесно, сколь духовно и душевно. Говорят, Серафим Саровский особенно помогает душевнобольным. Я вспомнила, как пару лет назад в Дивеево Нижегородской области, где хранятся его мощи, некоторых паломников в храме трясло, особенно когда пели величание Преподобному. Людские пороки, видимо, просто не выдерживали святости и видимым образом отступали.

Как только мы заходим всей гурьбой в храм, к иконе выстраивается очередь. Стоящие сосредоточенно молят Богородицу о том, чтобы помогла решить их беды. О чем молиться мне? О том, чтобы не было болезней, смертей, бытовых неурядиц? Но ведь они неизбежны, и наивно думать, что после моих молитв их не станет. Наверное, нужно молиться о том, чтобы были силы все, что произойдет в течение жизни, стойко перенести. Не упасть и не сломаться. С этим я и подхожу к иконе, шепчу, прикасаюсь. И, о Боже, чувствую, как от лика Богородицы веет прохладный ветерок. Чуть позже я узнала, что этот ветерок ощущали на себе все. И совсем другое чувство у креста, от него исходит заряд энергии, который можно ощутить, прикоснувшись к нему ладонью.

Не пытаясь найти происходящему научное объяснение, мы сразу, после службы, едем к роднику. По дороге я узнала историю дорогих окладов на иконах. Скажем, пришел человек в храм, помолился такому-то святому о том, чтобы тот помог решить его просьбу. Просьба исполнилась. И тогда проситель снимает с себя золотой крестик, цепочку или колечко и вешает на икону. Потом, когда такого добра накапливается достаточное количество, его переплавляют на оклад.

..Перед тем как спуститься к роднику, нужно на каждой ступеньке прошептать: «Господи, помилуй». Вода здесь удивительно прозрачная и холодная. Кстати, я накануне молилась еще о том, чтобы у меня нашлись силы выдержать обливание холодной водой. Боюсь! Молитвы мои были услышаны, я стойко перенесла ледяную купель. Чудотворная сила воды, между прочим, подтверждена учеными. Впрочем, больным и страждущим, которые сюда приезжают в огромном количестве, выводы ученых ни к чему. Они молятся Божьей Матери – и она им помогает. А главное: у них появляется шанс, в случае чего – снова прибегнуть к помощи Небесной Заступницы, удобно спрятаться под надежный зонт счастья.

Воспитание трех цивилизаций

У семилетнего Никиты удивительная семья. Его воспитывают представители трех поколений, а если более точно – цивилизаций (от лат. civilis – государственный, гражданский). Прабабушка вечерами рассказывает о своей молодости: как ходили в соседнее село смотреть фильмы по телевизору, потому что в районе их было всего два. Никита недоумевает, почему бы, им, например, не обзавестись домашним кинотеатром, так ведь лучше? Бабушка говорит, что всю сознательную жизнь проработала машинисткой в редакции, и клавиши, по которым приходилось с усилием воли стучать, ей до сих пор снятся. Никита видел печатную машинку, знает, где у нее клавиатура, но озадачен отсутствием экрана. Мама ждала папу из армии два года, за это время родители написали друг другу 124 письма, которые в семье свято хранятся, а мальчик не понимает, почему они не переписывались эсэмэсками, которые быстрее доходят и меньше времени занимают…

Мальчик растет смышленым, его любят и им занимаются подолгу, прабабушка рассказывает, какой голод им приходилось терпеть, особенно в неурожайные годы: ели лебеду. Мальчик спрашивает: что, даже бананов не было? Старушка продолжает: и лишнее слово никому нельзя было сказать, и пожаловаться, такой страх царил везде! У ребенка своя ассоциация, он заключает: «Ясно, как в фильме ужасов». Всей семьей смотрели предельно деловую сказку «Звездная пыль», которую никто из взрослых так и не понял, потому что главные герои много говорили, в том числе и о сексе (а куда теперь без него?), и все торопились по своим делам, особенно семью разочаровало появление их любимчика Де Ниро в образе …гея. Ну, разве это детская сказка?

Мальчик знает, что такое нетрадиционная ориентация и что курить вредно. Детское мировосприятие устроено таким образом, что человека с плохими привычками ребенок воспринимает как плохого. Отсюда вывод: курящий не может быть хорошим человеком. А однополая любовь, тем более красочно показанная в кино, с элементами юмора, исторических декораций и хорошей музыки, – явление нормальное. За нее же общество не осуждает…

Впрочем, мальчик много времени у телевизора не проводит, ему после обычной школы надо идти в спортивную, где тренер с двумя наколками на руках – «Вова» и «ВДВ», – учит группу детей восточным единоборствам. По правилам боя страны Восходящего Солнца перед битвой соперника нужно уважительно приветствовать, добавляя к имени почтенное – сан. И Никита-сан перед тем как квалифицированно врезать по физиономии Иван-сану, вежливо с ним здоровается. Домой мальчик часто приходит со впечатляющими синяками, которые родителям обходятся в 159 евро по курсу ЦБ. Дома мама и обе бабушки прикладывают к синякам разные примочки из настоев целебных трав. Растения собирают возле родной деревни Буньково, где у поймы речки на лугу растут особенно сочные травы. Все настои, травы, а также родительская любовь и нежность – бесплатны.

В школе мальчик пока учится даром, но ему все равно нанимают репетитора по английскому, чтобы Никита, когда вырастет, мог получить хорошую профессию и престижную работу. Это ничего, что Никита, как и родители, и бабушки с дедушками, эмигрировать из России не собирается, просто так получилось, чтобы жить полноценно в родной стране, нужно знать язык государства, в котором, возможно, он никогда не будет даже бывать.

Кроме учебы и спорта, Никита, как и любой ребенок его возраста, любит играть, все пацаны его двора именуют себя трейсерами и играют в паркур. Мальчики разучивают трюки, помогающие быстро перемещаться и преодолевать препятствия, это необходимо жителям густонаселенных каменных джунглей вроде Нью-Йорка или Токио, но абсолютно бесполезную на просторной родной земле. Увлечение паркуром тоже оставляет следы на молодом теле, но пока есть Буньково с разнотравьем, можно спать спокойно.

Было бы неправильным считать, что только взрослые учат Никиту. Вовсе нет. Многие уроки жизни он преподает им сам. Он научил бабушку фотографировать на телефон. И когда она ездила в паломническую поездку по святым местам России, ее домашние и многие подруги увидели то же, что и она. Подсказал прабабушке пить через соломинку, когда у нее десна болели… родители благодаря ему «подсели» на мультик о сером мышонке, который ничего не боялся и в итоге спас целое королевство.

Пока что Никите тоже нечего бояться, ведь есть дружная и любящая семья, которая помнит, что она не абы откуда, а из деревни, где еще есть пойменные луга и прозрачная речка, пока не только в документах, но и на сердце крупными буквами выведено «Буньково»…

Генеральная уборка

В нашем городе нельзя жить – можно только выживать. Но и это у меня не всегда получается. Иногда просто умираю, как сейчас…

Для начала – говорят умные люди – надо сделать уборку. Что будет потом, неважно, можно пытаться выживать дальше, а можно и умереть. В чистоте оно сподручней будет. Уборка нужна основательная, все убрать, помыть, переставить, в общем, с вдохновением. А где его взять?

Грязный подъезд плавно переходит в такую же немытую улицу, под окном разбитый фонарь, на двери выцарапанная надпись «Лох», на клумбах ощипанные детворой цветы, здесь же собачьи кучки. Одна радость – яблоня под окном, а на ней скворечник, в нем обитают воробьи. Особые, сибирские. Они ничего не боятся и иногда залетают в форточку, поклюют хлебных крошек на столе и – шмыг обратно. Когда я первый раз увидела воробья у себя дома, была в шоке, известная ведь примета: птица в дом – жди беды. Но потом попривыкла к ним, и к птицам, и к бедам, по большому счету таким же мелким. А теперь новая напасть – нет вдохновенья. И это, когда вокруг горы грязного белья, разбросанные книги и ни одной, абсолютно ни одной чистой тарелки.

– Это очень и очень хорошо, – философствует сын, – раз ты, мама, впала в депрессию, значит, у тебя появилось время, полежишь, отдохнешь.

Тишину в комнате не выгоняет никто, и она дружно живет со мной, она растворяется во мне или я в ней? Возникает ощущение странного комфорта, при том что я люблю порядок, чтобы все ровненько, по линеечке. Утром собираю себя на работу, напрягая силу воли, даже завтрак готовлю и иногда даже ем. Максимальный уровень сегодняшних возможностей – проверить уроки сына, поставить в нужном месте мягкие знаки после шипящих или вычислить дроби. А потом снова тишина и воробьи на кухне.

Выживать нет сил.

Я, наверное, в душе орнитолог, меня все пернатые любят, вороны, например, мою машину помечают с удивительной регулярностью, каждое утро приходится очищать. У меня есть даже специальная тряпочка для ворон. А другим машинам рядом хоть бы хны – может, потому, что они грязновато-мутного оттенка, как и всё в этом городе?

Работа – это симбиоз сумасшествия и агрессии. Отвечаешь: «хорошо – да» и «хорошо – нет». «Я подумаю», – и тут же об этом забываю. «Извините, нам не кажется ваше предложение привлекательным» – а в уме: да пошли вы! «Я наберу вас завтра, послезавтра» – значит, никогда. «Мы подумаем над существенной скидкой» – как ни крути, получается не больше десяти процентов. «Деньги поступят на днях» – дай Бог в этом месяце… В общем, нужна генеральная уборка!

Все внутри закипает, тишина уходит. Вечером нет времени на дроби, утром – сил идти на работу. Машина весь день на дворе, и пятна на ней напоминают искусно сделанный аэродизайн. Воробьи на меня не реагируют. Сын садится на край кровати и говорит:

– Мам, помнишь, ты говорила про огонь, воду и медные трубы? Огонь – это девяностые, когда много твоих друзей ушло. Кто вверх, кто вниз, кто навсегда. Потом ты долго отходила от всего, сначала в больнице, потом в себе. Осталась вода и медные трубы.

– Вода, говоришь? – вздохнула я обыденно, – ну и что? Какая теперь уже разница?

Я закрыла глаза, чтобы не видеть неинтересный мир. Я заткнула уши, чтобы не слышать ничего. Но ребенок теребил руку и напоминал о дробях, говорил об Эльбрусе и о Тихом океане, о приморских гейзерах и об африканских джунглях, о Дмитрии Донском и династии Хилтонов…

Но я ничего этого не слышала. Чувство вселенского безразличия овладело мной целиком, я увидела город как на ладони. Тупиковые улицы с неработающими светофорами, реку со странным названием, один берег которой укрепляют, а второй наоборот – копают вглубь. Молодых ребят, сидящих на спинках скамеек, обязательно с пивом в руках.

Я открыла глаза.

Слышу:

– А потом они стали жить долго и счастливо, а все потому, что верили телевизору и всему, что в нем скажут. Иногда телевизор свои обещания выполнял, и тогда им выдавали добавку к пенсии, но не больше пятисот рублей, чтобы не разжирели.

– Что это? – пугаюсь.

– Сказка про соседей, – отвечает ребенок, – когда я болею, ты всегда мне сказки рассказываешь, правдивые, потому что я большой и в сказочные не верю.

– Да уж, какая тут сказка, – буднично ответила я и вышла на кухню прогонять воробьев. Но вовремя остановилась, за окном начинался дождь с градом.

Илья-пророк прокатился на колеснице по небу, разметал то ли копья, то ли стрелы, потряс яблоньку со скворечником, а потом открыл кладовку с особо крупным градом и разом все высыпал на землю. Так продолжалось не больше десяти минут. Как только град перестал барабанить о подоконник, воробьи один за другим выпорхнули в окно, я посмотрела на улицу, машина сверкала чистотой, оставалось только для верности тряпочкой протереть. Позвонил знакомый и подробно рассказал, как отомстил врагу, причем не по своей воле: послал свои чертежи на международный архитектурный конкурс – и выиграл. Короче, полгода будет жить в Венеции и реставрировать тамошний мост. Он крепкий мужик, верю, что мост простоит не один потоп, а враг, самый-самый закадычный, как узнал, так и слег в больницу – с сердцем. Оно, бедное, такого напора зависти не выдержало. Если бы, например, этот конкурс выиграла женщина, то обязательно ее бы обмазали сплетнями, очернили клеветой, короче, как обычно поступают в провинциальном городе с успешными женщинами. А тут мужчина! И неправильную ориентацию не припишешь – поскольку семьянин, и алкоголь тоже – не выпивал на публике, нарциссизм – тоже не в тему, умный и не общался с журналистами. Странное дело творится!

Улица была теперь тщательно вымыта и подъезд, о чудо, тоже. Кто-то, не дождавшись технички, принялся за уборку сам.

Что там сказал сын, вода мне осталась? Ну, так я мигом! Сделаю все по высшему разряду, чтобы блестело все, как в музее фарфора в Венеции, его, говорят, можно внимательно рассмотреть со старинного моста. После реставрации русских архитекторов.

Сезон сирени

Десять часов утра. Завтрак.

Прозрачно-гороховая жижа, напоминающая по цвету желудочный сок, чай сладкий-пресладкий и хлеб, сколько душе угодно. Между столами шепот: на обед будут фрукты.

За стеклом, сразу за оконной рамой, новый вполне пригожий день. И другая жизнь, непохожая на эту. Мартовский ветер сделал из ивы качели и размахивает ими со всей силы. Здорово. Часть веток периодически хлещет по окну, мол, просыпайтесь, смотрите, ветер, солнце, ветки, скоро на куче больничного мусора появится трава. Кто бы мог придумать, что эта, в общем-то, небольшая свалка, состоящая из каркасов капельниц, компьютерных коробок, жгута и прочей дребедени может цвести и даже благоухать. Да-да, благоухать. В углу свалки дикая яблонька и белая сирень. То-то будет в мае.

В столовой тихо, ложки стучат, кто-то кашляет, дед в углу недовольно кряхтит. Обычная история. Павловна из десятой палаты в минувшую ночь Богу душу отдала. Ибрагимовна с бабкой Пелагеей первыми в больнице узнали эту новость и, как водится, сообщили ее всем. Тремя минутами раньше, они, чавкая, живописали:

– Ночью плохо ей стало, губами еле шовелит, мы к хврачу, а он, ну вас, старухи, она ить при вечернем обходе хорошая была, помирать не собиралась. Ушли мы. Заходим в палату, а Павловна, сурьезно так покрылась потом и говорит нам, до свиданья, что ли, соседушки. Мы бегом снова к хврачу, он и говорит: досмотрю фильму и сразу бегом к вам, мы ушли, значит, сидим на койках, не раздеваимся, ждем, а Павловна совсем плохая, прощения у всех просит. И сдалось оно ей, это прощение, у нее ить никого нет, одна, как… Приходит врач, сурдитый такой, из-за вас, говорит, опять не высплюсь, панькерши вы старые…

– Паникерши, – поправил кто-то.

– Да, ить энто и сказал, стал смотреть Павловну, позвал сестру, санитара. Погрузили на каталку, а когда грузили, у ее это… матка выпала. Ну и увезли ее, посмотрели, видать, поникшая совсем и в морг. В больничном морге, если сразу положить, то не чернеет. Хоронят потом, а человек как живой. Кровь застыла и так осталась красной на щеках, рази это плохо?

– Тише, тише, главный идет. Разжужжались, совсем как шмели опосля спячки, – сказал дед в углу.

– Сколько годков было ей? – справляется одноногая бабушка Фекла.

– Ить, дай посчитаю, – снова Ибрагимовна, – одного года мы с ней, только я апрельская, а она июльская. Мне нонче будет семьдесят, стало быть, ей шестьдесят девять…

– Хорошо умерла, долго не мучилась, она ить только в декабре легла. Это ерунда, не переживала ничего, опять же деток нет, волноваться некому, в покаянке ее и приоденут. Покаянкой здесь называют комнату при морге, где за казенный счет наряжают в последний путь безродных. Всякое про покаянку говорят, будто кладут в гроб в том, в чем смерть застала, а тапочки снимают и уносят в приемное отделение. Наслушаешься!

Дед в углу, окинув всех молодцевато-гусарским взглядом, покряхтел, покашлял в кулак. Подождал, пока старухи не угомонятся, сказал:

– Мы-то ладно, пожили – и хвать. А вот у меня сосед, совсем пацаненок, сдается, даже женщины не шшупал, двадцать шесть годков, а ить ужо метастазами мается. За что, спрашивается? Тоскует, но тоска у него несусветная какая-то, это депрессия называется, лежит на койке и дымит как паровоз, главный ему замечание два раза делал, а тому – плявать!

– Когда его положили-то?

– Обожди… февраль, январь… В январе и положили. Новый год, видать, погулял и все – хвать. Завязать с жыстью решил, ему и облучение на днях делали, а у него никакого сопротивления нету, говорит только: сдохнуть бы быстрее и без боли…

– А, – оживляется молчавший до сих пор Ильич, полный тезка Ленина, – знаю я Санька, он в двух институтах сразу учился, в Америку ездил по обмену, сессии сдавал, волновался, рассказывал, как по две пачки в день выкуривал от волнения. Жалко его.

– А мне сдается, – начала рассуждать Ибрагимовна, – что рак – это специальная зараза, чтобы место уступить другим, вона сколько нас на землюшке развелось кругом! Если счас не очистить все, что будет через двадцать лет, а пятьдесят?

– Никакая не зараза – мы сами виноваты. Все отравили подчистую, еще пять-шесть лет каких-нибудь назад во всех лужах города были пиявки, а сейчас? Что сейчас? Кто будет жить в воде, разбавленной соляркой? – раздался голос немолодой, модно стриженной женщины.

– Стало быть, так кем-то и задумано – не сдавалась Ибрагимовна, – неспроста это, ой, неспроста, столькава лет люди жили, каменный век, бронзовый, средние и о раке не слыхивали, а тут раз – и на тебе. Это все они, американцы, чуму наслали. Сначала колорадского жука, потом наркотики…

– Все, хвать болтать, пожрали, и по палатам разойдись – ать, два! – скомандовал дед.

Сегодня четверг, должно прийти пополнение.

Нужно быть готовым к человеку и его истории. В хосписе ко всем историям одинаково внимательны. Потрясают больше молодые, у которых вся жизнь впереди, как оказывается чаще всего, на небесах.

Мысль про американцев твердо засела у деда. Он и сам не раз слышал, что они нам только зла желают, мужеложство у себя привечают, стерилизацию выдумывали, в Ираке вон начудили.

Дед, кряхтя, зашел в свою палату, увидел Санька, вспомнил, что он в Америке был, и решил у него разузнать, что, мол, и как? Но сначала, как всякий русский человек, отчитал того, что курит без продыха, потом, увидев под койкой пакет из-под красного вина, по-отцовски сказал:

– Чего же ты ни хрена себя не бережешь? Ить жить бы тебе да жизни радоваться. У меня в твои годы, знашь, сколько женщин было?

– Сколько?

– Четыре…

– Ну, нормально, месячная норма взрослого мужика.

– Что ты несешь?

– Что есть – то и несу.

– Я же ого-го какой разгуляй был! – Дед не обиделся на соседа, как поступил бы, наверное, любой другой на его месте.

– Вы и сейчас неплохо сохранились…

– Чего? Ты это про… Ибрагимовну кумекаешь?

– Я имен не знаю.

– Ну, это… – дед смутился, – мы только провожам друг дружку на процедуры иногда и в щечку чмокаемся. Очень нежно у нас все выходит.

Дед немного помолчал, но вскоре вспомнил, что с соседом на другую тему хотел поговорить, и решил брать быка за рога.

– Санек, слышь, об чем хочу с тобой потолковать. Только, парень, смотри, отвечай честно, как на духу, потому как для меня это дело сурьезное.

– Скажу сразу, – Санек потушил бычок о пепельницу, – насчет женщин не помню, сколько у меня их было.

– Тьфу на тебя! Я об другом! Ты в этой, ихней Америке был?

– Ну, был…

– Хорошенько все обсмотрел?

– Не знаю, я в семи штатах был.

– Ого!

– Слышь, Санек, а какие они, американцы?

– Ну, люди, типа нас.

– Да не об этом я! Ну, они могут нам зла желать?

– Не знаю, я об этом их не спрашивал.

– А какие они промеж собой? Что тебе в них понравилось, что ли?

– Они никого не боятся. Там правительства, инфляции. Не воруют. Если из грузовика упали пачки с печеньем, могут, хоть сколько, лежать, их не тронут.

– Зажрались, и вправду. Санек, а могут они там хвори нам всякие посылать? Оружие невидимое на нас испытывать?

– Дед, тут я – пас, не знаю. Но Америка мне определенно симпатична. Они о людях реально заботятся, о больных, стариках. Если бы мы с тобой были американцами, мы сейчас бы лечились на Мертвом море, и результат такого лечения был бы скорей положительный, чем отрицательный.

– Чудно у них…

– И еще я, дед, тебе скажу вот что: тупые фильмы про Америку, которые крутят у нас, неправда. Американцы их тоже не любят. Там все для человека, говорю тебе. Общага, в которой я жил, круче родительской «хрущевки».

Внезапно в коридоре раздался вскрик. Это вездесущая бабка Пелагея ойкнула. Дед выглянул.

– Видал, видал, какое у нас пополнение, – сказала она ему, тыча пальцем в молодую девушку, – двадцать шесть годков всего. Ой ты, Господи, что это такое делается на свете белом? Где правда? Али ее нету совсем? У меня внучка ее возраста. В банке работает, замуж собирается… Да как же так?

– Ну, затрещала, запричитала сорока, – буркнул дед и закрыл дверь, повернулся к соседу и, поймав нить разговора, продолжил: – по-твоему, выходит, американцы в наших болезнях не виноваты. А кто ж тогда? А?

Вопрос повис в воздухе, Саньку явно было не до разговоров, он достал наушники из тумбочки и стал слушать музыку. Дед покряхтел и отвернулся. Сквозь тоненькую щель в форточке ворвался в палату свежий весенний ветерок и шаловливо играл плохо отутюженными старыми шторами. Дед по старой привычке заткнул уши ватой и прилег на койку. Ему предстояло обдумать информацию об американцах и попытаться разобраться в вопросе, кто же виноват. Он думал, вспоминал разговоры с молодежью, сравнивал их со своими ровесниками, потом с теми, кто помладше, и пришел к выводу, что сегодняшняя молодежь совсем никудышная, порченная на корню. С каждым годом все хуже и хуже. Растление кругом идет по полной. Эх, куда катимся? Вспомнил, как получил со своей Натальей комнату в общежитии – сколько радости было. Крылечки, между прочим, общественные не мыли, вылизывали, соревновались друг с дружкой, у кого чище. На восьми квадратных метрах жили, а сколько счастья было! Васька Пырьев, бывало, утром подойдет к окну в выходной день, свиснет, а удочки на антресолях еще с вчерашнего вечера приготовлены, ждут…

В палате рядом раздалось пение. Мишка-Чеченец, безногий инвалид, выкрал у главного свою гитару и теперь пробовал струны. Непонятно где, но он почти каждый день добывал спирт, а как принимал «на грудь», сразу петь начинал. Сколько раз уж ему говорили, просили, приказывали замолчать, не нарушать покой других, нет же. Каждый день одно и то же. Так и теперь, размявши пальцы, начал хрипеть под Высоцкого. Этот хрип разбудил только что уснувшего деда, он снова вспомнил об американцах, посмотрел на Саньку, но тому было явно не до него, Санька глядел в потолок невидящим взглядом.

– Иж, раскукарекался как, петух ощипанный, – дед этими словами пробовал найти поддержку у соседа. Зацепиться за слово. А там, глядишь, и разговор бы завязался, но тщетно. Пришлось идти за справедливостью к Мишке-Чеченцу.

– Ты… ить ирод, Бога совсем не боишься, – кашлянул дед в кулак.

– Кого? – Мишка посмотрел на вошедшего деда.

– Бога…

– Нет. Не боюсь, но уважаю.

– Типун тебе на язык!

– Садись, дед, пить будешь?

– А то!

– Ты че, ругаться ко мне пришел? – Мишка достал второй стакан из-под кровати.

– Вроде того…

– Эх, не ругай меня мама, я летчика люблю… – пропел Мишка. – За что пить будем-то? Если учесть, что самые ходовые тосты «За здоровье», «За жизнь» мы пропили еще до этого дома. А давай, дед, грянем за любовь! Чтобы морфию нам вовремя поднесли!

– Ну, давай!

Дед, поморщившись, опрокинул в себя стакан, покряхтел. Покашлял в кулак. Налил воды из-под крана, запил и спросил Мишку, почему это у него такое вольное обращение с Богом.

Мишка улыбнулся, закурил сигарету, сделал выжидающую паузу, начал говорить:

– Блин… как бы правильно все выразить… под самым Грозным было. Нас, как только что вылупившихся цыплят, окружили со всех сторон. Суки! А ладно бы мы одни, спецназовцы, так нет же, тут тебе и мирное население, русское причем, и попы всех вер, они с какой-то гуманитарной миссией прибыли. Чтобы к Богу, значит, ближе мы стали, а то капец полный, что мы там творили. Ну и чены тоже… А тут мы в подвале пару боевиков нарыли, они не в согласии между собой, накладка у них произошла. Ну, мы ихних за жабры, а тем в матюгальник орем, давайте, cуки, меняться. Они говорят, зачем нам наши, прихлопните их. Мы тут же и прихлопнули. На глазах. Потом, бац, и нам подкрепление. Говорят, можно по одному линять через подвалы. Мы сначала мирное население пустили, потом попам говорим: лезьте. Они ни в какую, только после вас. А тут чены наступают, чуем, еще минут десять и все, кислород перекроют. А линять надо. Ну, мы по одному, а где и двое в подвалы заначились, я был в последней группе. У меня же ни бабы, ни детей, чем рисковать? Смотрю, попы стали молиться. Причем они все разных наций, руки подняли и просят Бога о чем-то, а тут как раз и отход наш прикрыли. Снайпер на крышу сел. Все, думаю, каюк. Взглянул последний раз на них и смылся.

Так они и погибли. Как сейчас помню, православный, католик и лютеранин…

Чены, поди, потом долго чесались, что так пристрелили попов, знали б, в кого целиться, ранили бы просто и все. Взяли в плен и уж там подлость во всей красе бы показали.

Ну и после этого я Бога зауважал конкретно. Давай, дедуль, выпьем за него!

В дверь постучали – Ибрагимовна. Дед вышел, пожилая женщина внимательно посмотрела ему в глаза.

– Куда нарядилась?

– В душ.

– А чего так часто?

– Потею.

– Ты …ить кажный день, кажись, в душ ходишь.

– Каждый день.

– А я редко хожу. Я ваткой со спиртом протираюсь, которая после укола остается. Раз – и нет запаха, только спирт…

– Ты прямо Кулибин какой. Что твое обследование?

– Анализы плохие.

– Плохие анализы, и ты пьешь водку?

– Нет, водку не пью.

– Думаешь, я слепая?

– Говорю же: не пью водку, это спирт, он мне, между прочим, для здоровья прописан.

– Эх, ты, не бережешь себя нисколечки.

– А ты меня попробуй побереги, глядишь, и у тебя получится.

– Я попробую… Пойдешь вечером со мной на процедуры?

– Как скажешь.

– Договорились, в полшестого жду у своей палаты. И не стучи в дверь сильно, а то бабы ревнуют.

– Ну и дуры.

Ибрагимовна вернулась в свою палату, а дед к Мишке-Чеченцу. Деду все же хотелось продолжить тему, которую он пробовал развить с Санькой, новый собеседник деда сразу поддержал и предложил свою версию.

– Я, дед, знаешь, что кумекаю по этому вопросу. Сейчас идет политика выживания мало-мальски умных людей. Ты погляди, во что превратили русскую деревню.