Текст книги "Клеймо Дьявола (СИ)"
Автор книги: Ольга Михайлова
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Часть 3. Ноябрьское полнолуние. Луна в Тельце
Глава 12. Баб, что ли, мало?
Но где премудрость обретается? и где место разума?
Не знает человек цены ее, и она не обретается на земле живых.
Не дается она за вес серебра; не оценивается она ни золотом Офирским,
ни драгоценным ониксом, ни сапфиром.
Иов, 28,13.
Если бы глаз мог видеть демонов, населяющих Вселенную,
существование было бы невозможно.
Талмуд, Берахот, 6.
С похорон Лили минул почти месяц. Поздняя осень медленно вступила в Меровинг, золотисто-багряная листва осыпалась с древесных ветвей, ноябрьский воздух стал как-то призрачнее и прозрачнее. На настенном календаре Хамала чернела цифра «25». Гиллеля распоряжение декана нисколько не обеспокоило. Он и так просиживал в своей комнате дни и ночи напролёт. Осторожно перелистывал рулоны ветхих свитков, иногда что-то писал, иногда подходил к окну и долго смотрел в серое небо.
Приближение зимы почему-то всегда нервировало Хамала.
Он попытался успокоиться. Открыл тяжелый свиток, за который покойный отец заплатил несколько сотен гиней, наткнувшись на него в Лондоне. "Бог читает Талмуд стоя…" Пытался вдуматься в содержание, но понял, что это бессмысленно. Что-то коробило и мучило его, какая-то странная изнуряющая тоска тяготила и не давала покоя.
Что с ним?
Гиллель отложил свиток. Потом из запертого шкафа, дважды проверив запоры на двери, извлёк инкрустированную серебром шкатулку с надписью на древнееврейском. Погрузил пальцы в мерцающее сияние драгоценных камней. Он знал и чувствовал их, как никто. Собранные вместе, они одновременно околдовывали его и успокаивали. Он вертел в тонких пальцах ярко-зеленый хризоберилл, зеленоватый перидот и фиолетово-красный уваровит, блестящий сухо, как налет в винных бочках. Изумруды и рубины он не любил за излишнюю яркость. Топаз опошлился на мясистых мочках толстых лавочниц, жаждущих задешево увеситься драгоценностями. Только сапфир не продался. Токи его вод ясны и прохладны, но при свете лампы – увы, его пламя гаснет. Нравился Хамалу своим порочным свечением и цимофан, опалы хороши были неверностью блеска, зыбкостью тонов и мутью, но слишком обманчивы и капризны. Бриллиант хоть и завораживал Хамала, но, Боже, как он опошлился с тех пор, как им стали украшать свои руки торгаши. Все опошляется. Даже совершенство. Нет. Не то. Всё не то. Что-то услышанное совсем недавно вонзилось в душу, словно заноза, и мучительно ныло.
Хамал вспомнил встречу с Эрной. Мерзавка и шлюха. Он был задет и взбешен её мыслями о нём, но нет, понял он, не это угнетало его.
Гиллель погрузился в воспоминания. Три года назад он снял дом в Париже, и принимал у себя женщин в будуаре цвета индийской розы, сияние которого омолаживало кожу блудниц, поблекшую от свинцовых белил и увядшую от ночных излишеств. Он жаждал испить чашу самых ядовитых плотских безумств – но чертово неизбывное понимание самых потаенных мыслей последней из кокоток убивало его. Он перестал волноваться женщинами, однообразие ласк приелось и опротивело, тоска понимания сокровенного неизбежно одолевала его. Чувства его впали в летаргию, и только опуская на спину девки в лупанаре кнут и слыша её визг, он ненадолго оживлялся.
Хамал осознал наконец странное обстоятельство, ставшее причиной его внутреннего беспокойства. Митгарт вчера рассказал ему, что вытворил в борделе Нергал: привязал к кровати какую-то несчастную девку, издевался и чуть не запорол её до смерти, мадам Бове была в гневе, кричала, что тут ему не Париж, где можно позволить себе любую мерзость, но он заткнул ей рот оплатой по тройной ставке. Хамал ненавидел Нергала, но, слушая скабрезные и мерзопакостные подробности происшедшего, которые Бенедикт описывал с чувством и смаком, неожиданно почувствовал себя ещё хуже, чем после инцидента с Эрной.
Подумав немного, Гиллель тщательно запер шкатулку и спрятал её, потом осторожно выглянул в коридор. Тишину нарушали только завывания ветра да шорох обледенелых ветвей за окнами. Хамал замкнул дверь, прошёл несколько шагов и постучал в комнату Ригеля. Он был почти уверен, что Эммануэль у Мориса де Невера, но тот оказался у себя. Ригель выглядел утомлённым и немного встревоженным, но, увидев гостя, улыбнулся и жестом пригласил его войти.
Гиллель тоже улыбнулся.
– Я не отвлекаю вас, Эммануэль?
– Нет, я не занят. Вы хотели поговорить со мной?
– Да… – Хамал сел на краешек кресла. – …Кто вы по национальности, Ригель?
Ригеля вопрос не смутил, но заставил растеряться.
– Моя бабка была, судя по всему, француженкой, но, мне кажется, её муж, мой дед, был испанцем. А кто были моя мать и отец – я не знаю, но я говорю на испанском и понимаю по-итальянски и, возможно… – Он горестно пожал плечами. – Я рано осиротел. Но мое обучение здесь кем-то было оплачено. Мне так и не удалось узнать, кем. Хочу думать, что родителями.
– А я – еврей, вы знаете это?
Внимательно посмотрев на Гиллеля, Эммануэль кивнул.
– Разумеется. Морис говорил, что ваш отец был талмудистом, а дед – ювелиром. Но даже если бы он этого не сказал…в ваших глазах – синайская пустыня… – Он осёкся и улыбнулся растерянно и виновато. – Простите, я, кажется, обижаю вас.
Хамал улыбнулся. Гордый и высокомерный, ранимый и обидчивый, он нёс бремя своей национальности как хоругвь и клеймо одновременно. Но Ригелю, что бы тот ни сказал, Хамал, не понимая почему, прощал всё. Впрочем, в последнее время – понимал. Он ощущал какую-то непонятную тягу к этому странному юноше, чьи мысли были непостижимо высоки, а поступки зачастую просто необъяснимы. Его общество радовало Гиллеля, подавляло его хандру и успокаивало нервы. Он даже заметил, что немного ревнует его к Морису де Неверу, и сама их дружба вызывает его зависть.
Гиллель не собирался откровенничать с Ригелем и открывать ему душу, этого он не сделал бы ни с кем и никогда, но даже простая возможность поболтать с человеком, в чьем кристальном благородстве он был уверен, была сегодня необходима Хамалу. Кроме того, от Эммануэля ему не приходилось скрывать свои экстраординарные дарования. Он с удивлением понял, что это странно облегчило его душу – не приходилось напряженно думать, опасаясь выдать свои мысли. Хамал расслабился.
– Нет, не обижаете. Вы знакомы с Талмудом?
– Я слышал, что это несколько десятков томов. Отдельные фрагменты читал, попадались. А что?
– Знаете, у одного известного талмудиста я натолкнулся на утверждение, что Бог читает Талмуд стоя.
Ригель молча смотрел на Хамала и опустил глаза.
– Кощунственно и горделиво, говорите?
Эммануэль усмехнулся.
– Не говорю. Думаю. Вас эти слова больно задели.
– Да… Странно, что вы это поняли. А почему?
– Вам нравится мысль об избранничестве. Бог есть Дух, и вашему народу это открылось первому. Но, если вы избраны Им, Духом, то неужели – для теплого стойла и сытого пойла? Если всё сведется к Judenstaadt'у или к молочным рекам с кисельными берегами, то это пошло. А когда утверждающие так начинают говорить, что эта пошлость ещё и восхищает Бога-Духа…
– …то в их душах оскудела Любовь, как вы недавно дивно выразились? – глаза Хамала весело заискрились.
– Это сказано не мною. И не об этих душах. Просто вы… простите, я, в отличие от вас, не читаю мысли… но вы показались мне… все-таки…Человеком Духа.
Хамал бросил странный – долгий и внимательный – взгляд на Ригеля.
– В ваших устах это, как я понимаю, комплимент?
Ригель улыбнулся и кивнул.
– Человек Духа не совершит подлость, не унизится до трусости, не измажет себя низостью.
Хамал замер, и глаза его неожиданно потемнели.
– Да… Конечно… 35 глава Исайи. "Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветет как нарцисс", – со странным раздражением произнёс он. – Знаете, Ригель, если вы когда-нибудь согрешите, то только смертно… Я ведь это понимаю, я – выкрест.
– Вы крещены?
– Да, конечно, перед вами – раб Божий Гилберт, Жильбер. В Меровинг не примут внука еврея-ювелира, пока он не поцелует крест. Деньги за обучение – еврейские, заметьте, не отмывают, а меня – в купель с головой. Не надо, не надо, – он махнул рукой, заметив гневную реакцию Эммануэля. – Не сердитесь, я ведь на это согласился. Я добровольно отошёл от веры отцов, а что получил?
– А чего искали? Возможности поступить в Меровинг? – голос Ригеля неожиданно прозвучал резче. – Так вы – в Меровинге. Искали бы Истины, может быть, были бы в Истине.
– Как это Невер с вами общается? – вырвалось у Хамала. На миг он смутился и пожалел об этих словах, но тут же нашёлся. – Кстати! Он говорил вам, что у покойной пропали драгоценности?
– … Что?! У Лили?
– Да. Девицы, её соседки, решили, что в её спальне может быть что-то, указывающее на убийцу, позвали Сирраха и обыскали комнату. Риммон утверждает, что кроме истёртого тапка и дохлой мыши там ничего нет. А девицы говорят, что её камни стоили целое состояние. Не лгут, кстати. Многие её украшения сделал мой дед, Абрахам Хамал. – Гиллель хотел что-то добавить, но в это мгновение дверь, с грохотом ударившись о стену, распахнулась настежь.
На пороге, полуголый и разъярённый, похожий на мраморную статую любовника Афродиты бога Арея, стоял Морис де Невер. Его кудри шевелились, как змеи на голове Горгоны, огромные голубые глаза метали искры. Ригель и Хамал в изумлении поднялись. Невер с силой захлопнул за собой дверь, при этом простыня, которой он был обёрнут, свалилась на пол. Эммануэль смущённо отвернулся, а Хамал, напротив, внимательно вгляделся в Мориса и неожиданно расхохотался. Взбешённый Морис замер, а Хамал продолжал хохотать, рухнув в кресло, сотрясаясь всем телом, и то и дело вытирая выступавшие на глаза слёзы. Обмотав вокруг себя простыню, Невер плюхнулся на тахту и неожиданно тоже нервно рассмеялся.
– Прекратите, Хамал, – отсмеявшись, проговорил он, – и без вас тошно.
– Что случилось, Морис? – Эммануэль присел рядом.
Новый взрыв беспутного хохота Хамала помешал де Неверу ответить. Отдышавшись, Гиллель с издевкой процитировал:
– " Неприступный пока, мой Лигурин, щедро Венерою.
Одарённый, когда первый пушок спесь пособьет твою,
И обрежут руно пышных кудрей, что по плечам бегут,
тогда ты, Лигурин, в зеркало глянувши…"
Я люблю Горация, а вы, мсье де Невер?
– Я задушу вас, Гиллель!
– Что произошло? – повторил Эммануэль.
Хамал, всё ещё смеясь, зажёг несколько свечей, добавив света.
– Что! Этот вон понял уже…
– Я же не читаю твоих мыслей, Морис.
– Принимаю ванну, собираюсь обсохнуть и лечь спать. Вдруг из-за ширмы выскакивает Виллигут и лезет ко мне с поцелуями и признаниями в любви! Видели бы вы, что он пытался сделать! – Морис, трепеща, поморщился. – Мир как будто сходит с ума! Тоже мне – Гиацинт! А до чего гадок, и передать невозможно! Эти липкие руки, эти омерзительные губы… – Невер содрогнулся и неожиданно снова разъярился, – это мерзость!! Баб, что ли, мало? На кой черт мне его задница? – В ярком свечном пламени Морис выглядел таким неправдоподобно красивым, что, даже не имея никакой склонности к содомскому греху, любому хотелось бы прикоснуться к шёлку его золотых кудрей и погладить фарфоровую кожу. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что он – настоящий.
– Гиацинт… Вы-то уж точно Аполлон, мсье де Невер… – насмешливо заметил Хамал.
– Да будь оно всё проклято! Аполлон! Тот хоть за нимфами бегал…
– Кстати, не всегда…
Невер зло сплюнул.
– А что Виллигут? – Ригелю вся история показалась откровенно мерзкой.
– Откуда мне знать? Надавал я ему оплеух, вышвырнул в коридор, да и дело с концом! – Невер помолчал, и вдруг полушёпотом добавил, – весь месяц проходу мне не давал своими глупостями. Воистину, после l'Air Epais в него вселился дьявол…
Смех Гиллеля резко смолк, и голос прозвучал на октаву ниже.
– Откуда вы знаете о l'Air Epais?
– А вы?
Взгляды Гиллеля Хамала и Мориса де Невера скрестились, как две шпаги.
Неожиданно Морис вздрогнул, смертельно побледнел и, резко поднявшись на ноги, зашатался. Гиллель отпрянул, Эммануэль бросился к нему, но Морис отстранил его и замер, опираясь руками об стол. Кровь медленно прилила к его щекам. Он осторожно сел, глубоко вздохнул и несколько мгновений сидел с закрытыми глазами. Потом его глаза открылись – в них были недоумение и испуг.
– Что это со мной было?
Ответить ему никто не успел.
Вопль. Страшный, утробный, нечеловеческий вопль взорвал ночь и, прокатившись по аудиториям, коридорам, рекреациям и спальням Меровинга, звеня, опал на каменные плиты пола. Морис, Эммануэль и Гиллель в ужасе уставились друг на друга. Придя в себя, Ригель и Хамал ринулись в коридор. Многие спальни были уже открыты, в дверных проемах изумлёнными изваяниями застыли их сокурсники. В коридоре были Риммон и Нергал. Заспанный Митгарт стоял на пороге своей спальни. Дверь Мормо тоже открылась, и он выглянул в коридор.
– Кто тут орёт по ночам?
– Кричали там, – Риммон показал на выход из коридора.
У самого выхода оставалась закрытой только одна дверь – спальни Генриха Виллигута. Все нерешительно озирались, точно ждали повторения крика. Риммон медленно пошёл к закрытой двери. Все постепенно подтянулись за ним и столпились вокруг. Воспользовавшись этим, Морис де Невер незаметно проскользнул к себе и через минуту появился в толпе уже в домашнем халате. Гиллель Хамал ненадолго вернулся в гостиную Эммануэля и вышел оттуда с кочергой.
Риммон постучал в массивную дверь. Ни звука. Сиррах подергал ручку. Дверь была заперта.
– А точно кричали там?
– А где ещё?
– Ну, мало ли…
– Да ну вас всех, – Нергал раздвинул толпу. – Давай, Риммон.
Они с силой налегли на дверь, но тщетно.
– Митгарт, Невер, Мормо! Помогайте же…
Морис де Невер неподвижно стоял у стены в толпе и словно не слышал. Мормо сделал несколько шагов вперед, но его опередил Бенедикт Митгарт. Однако, выбить тяжелую дубовую дверь они не смогли и втроём. Они ещё стояли у двери, пытаясь отдышаться для нового штурма, когда Хамал, протиснувшись за их массивными спинами, вставил между замком и дверной рамой кочергу. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. Хамал поспешно ретировался. Переступивший было порог Риммон замер, но напиравшие сзади сокурсники пропихнули его в комнату. Раскинув руки, Сиррах остановил их напор.
В трёх шагах от окна, возле стола, заваленного книгами и заставленного колбами, в чёрно-алой луже крови лицом вниз лежал Генрих Виллигут.
Глава 13. Ночное рандеву. «Чем я лучше Нергала?»
Был вызван куратор. Все подавленно молчали, стараясь не смотреть на распростёртое в крови тело. В комнате стоял спёртый воздух, в котором различимы были удушливые миазмы разложения и затхлая сырость погреба. Ригель отошёл к окну и, с трудом отодвинув заржавленный запор, приоткрыл раму. Хамал разглядывал книги и колбы на столе. Нергал и Митгарт шёпотом переговаривались. Риммон вышел, и лишь Мормо, сев на корточки около трупа, внимательно смотрел на покойника. Ноздри его трепетали. Морис де Невер, белее мела, стоял у стены с закрытыми глазами. В открытое окно светила луна, сияя, словно старинная монета червонного золота.
На Центральной башне пробило полночь. Пришли куратор, аббат Бриссар и декан. Труп перевернули, и вскоре обнаружилось, что кровь хлынула из ушей, рта и носа убитого. Нергал и Мормо унесли мертвеца в предбанник, где слуги, обмыв тело, не обнаружили на нём ни единой царапины. Все молча разошлись по своим спальням. По коридорам расползлась вязкая тишина. Морис де Невер и Гиллель Хамал, без слов понимая, что распоряжение декана сегодня можно безнаказанно проигнорировать, сошлись в гостиной Мориса. Молча выпили по бокалу мадеры. Никто не хотел начинать разговор, и в то же время оба понимали, что высказаться придётся каждому.
Хамал начал первым.
– Надеюсь, я буду правильно понят, если скажу вам, мсье де Невер, что меня немного тревожит возросший уровень смертности наших сокурсников в Меровинге.
– Если кто и способен разобраться во всей этой чертовщине, то это вы, Хамал. – Морис твёрдо посмотрел в огромные карие глаза Гиллеля.
– Увы, мой дар не оправдывает себя. Никто из тех, кто имел несчастье обнаружить труп нашего дорогого друга, не думал: "Ах, как здорово мне удалось всё это обстряпать!" Но в одном вы правы, Морис. Это действительно чертовщина, – Хамал вытащил из-за пазухи странную покривившуюся полураздавленную восковую фигурку величиной не более трех дюймов с белыми, словно у куклы, волосами. – Знаете, что это?
– Да, это волт. Я эти штуки знаю. Читал – в старых трактатах, в гримуарах да и Мормо рассказывал, – Морис де Невер внимательно посмотрел на Хамала. – Где вы это взяли?
– На столе у покойника. Под книгой. Надеюсь, никто не заметил, как я это прикарманил. Ведь в некотором роде – состав преступления, corpus, так сказать, delicti, – Морис молча разглядывал восковое месиво. – Обратите внимание, волосы белые, в голове фигурки – заржавленный гвоздь. Блондинов на курсе двое – вы и Виллигут. Ну, ещё Эстель, конечно, но фигурка-то мужская…
– Вы намекаете, что он хотел убить либо меня, либо… себя? С учётом того, что я сейчас имею счастье беседовать с вами, мсье Хамал, то получается, что своей жертвой он наметил – Виллигута? – Скепсис на лице Мориса был слишком явным. – Замечу, однако, что из всех способов самоубийства, о которых я когда-либо слышал, этот – самый необычный.
Гиллель не спорил.
– Да. Не стыкуется.
– А вы, извините мне это недоумение, мсье Хамал, вы сами-то верите в возможность нанести вред подобным способом?
Хамал пожал плечами.
– Я не верю в разум. Он судит подлости других, но оправдывает мои. Заметьте, те же самые. Я не верю в опыт. У меня около дома пруд. Я заходил в воду по грудь и пытался плыть. Мое тело было тяжелее воды, и я тонул. Но мой опыт лгал мне – ведь я видел тех, кто мог переплыть пруд. Я не верю и в Бога. Учитывая мой, возможно, лгущий мне опыт, Его и найти нельзя. Но Ригель нашёл, – он удивленно посмотрел в темноту. – Может ли злая человеческая воля нанести ущерб другому человеку? Во что тут не верить-то, помилуйте… А способ… Только глупцы полагают, что колдун – это безобидный экспериментатор-исследователь магических тайн природы. Кому они нужны, эти тайны? – Гиллель запрокинул голову, и его лицо приобрело выражение насмешливое и презрительное. – В основе любого процесса по обвинению в колдовстве лежал не трактат по практике заклинаний, а самый обыкновенный труп, Невер. Колдовство – это остроумная и тонкая уголовщина.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Колдовство как таковое существует в двух ипостасях. И первая – самая распространённая – криминальная. Допустим, вам нужно избавиться…ну, скажем, от Митгарта. Вы уже оповещены по определённым каналам – кухонным сплетням, что некая особа похваляется своими колдовскими талантами. Вы наведываетесь к упомянутой ведьме. Она принимает ваш заказ. Стоит это недёшево, но если Митгарт вам сильно мешает – вы раскошелитесь и авансируете старушку. На ваших глазах она производит довольно странные манипуляции, слепив из воска фигурку Митгарта и проткнув ее гвоздём. Вы в недоумении. Тем временем к Митгарту, по наводке старушонки, заглядывает человек – совершенно ему посторонний. Он может попроситься на ночлег, вручить письмо, а может и просто проникнуть в дом в отсутствие хозяина. Он пробудет там около трех минут и либо впрыснет определенный состав – отнюдь небезобидный – ему в вино, либо подменит его мыло на очень похожее, даже с той же степенью использования. Либо прыснет чем-нибудь на дрова у камина… Возможностей тьма. Он исчезнет, чтобы никогда больше не появиться. Через день, два, неделю – Митгарт попробует вино, разожжет камин или несколько раз вымоет руки.
Большего не потребуется.
Так или иначе, дело будет сделано, и Вы должны будете отдать ведьме оставшуюся сумму. Так лучше. Никто и никогда не сможет связать вас с этим преступлением. Но беда в том, что и вы – попались. Пока у ведьмы есть аналогичные заказы, вы – в относительной безопасности. Но когда поток клиентов иссякнет, о вас вспомнят. Ведь вы все-таки можете кое о чем догадаться и выдать убийц. К тому же – если вы состоятельны, то и это обстоятельство может стать решающим и роковым. И потому – с вами вполне может произойти то же самое, что и с Митгартом. Момент вашей смерти подстерегут, и дом обыщут. Все ценности перекочуют в подпол к милой старушке. Вот и всё колдовство. И что в этой схеме вызывает ваше недоверие?
– Вы говорили о двух ипостасях…
– Колдовство в его второй – демонической – ипостаси будет ещё менее безобидным. В этом случае вы столкнётесь не просто с убийцами, холодными и расчетливыми, а с убийцами безумными. Для начала ознакомьтесь с самыми обычными составами демонических зелий, используемых не для отравления, а для собственных нужд. Это афродизиаки, галлюциногены, наркотики и яды, чье действие – втиранием в кожу – было гомеопатическим. Но регулярное их использование делало свое дело. Ну, а когда подобное наркотическое умонастроение, а точнее, умоисступление, охватывало целые деревни… – Гиллель усмехнулся. – Я начал понимать, почему Инквизицию называли Святой.
Кроме того, подумайте, мсье де Невер, кем должна быть женщина, готовая следовать, ну, например, рецепту, на который я наткнулся в трудах чернокнижника Иоахима Вюртенбергского. "Выкопай в полночь на погосте в начале месяца Рыб отверстие в свежей могиле…". Дальнейшее, в принципе, неважно. Как, по-вашему, много ли женщин решится в конце февраля провести ночь на кладбище? Я бы не пошёл. Мужество, неустрашимое и бестрепетное – неотъемлемая черта истинной ведьмы. Добавьте сюда её одержимую убеждённость в том, что никаких нравственных запретов не существует и нетрудно понять, чем чревата встреча с подобным существом. Станьте у неё на пути – и с вами никто не станет церемониться. Эти особы куда более страшны, чем их "криминальные" товарки. Такие творят зло не столько из-за денег, сколько из удовольствия убить и упоения своим могуществом и безнаказанностью.
Морис удивлённо улыбнулся.
– Вы, Хамал, как я посмотрю, настоящий демонолог.
– Ну что вы, Морис. Я просто думал над тем, что читал.
– Ну, а с чем мы имеем дело в нынешнем случае?
– Увы. Не постигаю. Я-то, вы же понимаете, однажды прочтя мысли херра Виллигута, не испытывал никакого желания углубляться в эти анналы… точнее, анальные отверстия его раздумий. Я не ханжа, перепробовал многое и многим пресытился, но в этой мерзости есть нечто для меня принципиально неприемлемое, с какой стороны не глянь, n'est-ce pas? – мсье де Невер с готовностью кивнул, давая понять, что целиком и полностью разделяет высокие взгляды своего собеседника, Хамал неожиданно отвлёкся, – этому ублюдку Нергалу вон – всё равно. Но я – не Нергал! – Хамала передернуло. Он на мгновение умолк, помрачнел, но тут же поспешил вернуться к обсуждаемой теме. – К тому же проговариваемые Виллигутом заклинания на ваш счёт заставляли меня думать, что он обладает некими возможностями добиваться того, что ему нужно. Не понимаю, почему вы этого не чувствовали. Я же все мои усилия направлял на то, чтобы неизменно оказываться как можно дальше от него. Так что, – обобщил он, – я, в общем-то, плохо знал покойника. Но то, что он приколдовывал, очевидно. Есть такое явление, я читал о нём, когда заклятие, убив намеченную жертву, бьёт и по колдуну. Но этому посвящены целые главы чернокнижных инкунабул, и все знают, как отводить от себя возвратный удар. Речь идет, замечу, о демонических, а не о криминальных вещах. Но всё это не объясняет происшествия с Виллигутом. Вы сами-то с волтами не экспериментировали?
– Нет, никогда, вы же знаете.
– Я знаю, что вы об этом думаете. А что делаете – не знаю. Кстати, вы уже научились защищаться от меня, не правда ли? Вы концентрируете мысли на невинных вещах либо отрешаетесь от всего… – Хамал медленно допил мадеру и высокомерно усмехнулся.
Насмешливая улыбка Хамала задела мсье де Невера.
– Гиллель, вы считаете меня подлецом? – Он посмотрел на Хамала в упор. – Вы намекали на это тогда Ригелю…
Хамал отмёл это обвинение.
– Нет. Не намекал, вздор это всё, – твердо заявил он, снова наполняя бокалы. – Я всего-навсего отметил чистоту его мыслей, а вы восприняли это как упрёк себе. Я вас ни в чём не упрекал. С чего бы?
Невер опустил глаза. Костяшки его сжатых пальцев побелели.
– Да… – хрипло проговорил он наконец. – Знаете, когда я, крадучись, вылезаю из грязных притонов и борделей, то всегда думаю, что это в последний раз. Есть необоримые вещи или я просто слаб? Моя любовь к женщинам…
– Не обманывайте себя, Невер, – насмешливо перебил Хамал, отмахнувшись от слов собеседника, как от навязчивой мухи. – Вы не любите женщин. – Морис пронзил Гиллеля изумлённым взглядом. – Да-да, уверяю вас, это так, что бы вам самому не казалось по этому поводу. Женщины раздражают вас глупостью, пустотой и визгливостью. Вы любите своё наслаждение, а его источник вам, в лучшем случае, безразличен. Я скажу вам больше. Вы не хотите, чтобы вас любили. Это даже феноменально, – спокойно продолжил он, пригубив вино и насмешливо глядя на растерянного собеседника. – Дело вот в чем, я объясню. Не будем говорить о тех женщинах, которые не продаются. Такие даже мне не по карману. Но остальные – разнятся. Есть, знаете, особый тип, – замужних и считающихся порядочными – за значительную сумму готовых на что угодно. Любое ваше предложение, самое гнусное, будет рассмотрено, предложи вы пятьдесят тысяч. Уличные женщины или актриски мне иногда отказывали, а эти – никогда. Для развратного человека наивысшая пикантность заставлять эту "приличную" даму делать лишь то, что можно потребовать от самой отъявленной проститутки. Одна такая согласилась, помню… тьфу, я же не об этом… Так вот, такие оценят только содержимое вашего кармана. Но есть богатые богемные гурманки-демимондентки, которые способны оценить содержимое ваших штанов. С несколькими такими я сталкивался в Люксембурге, в забавном тайном обществе "Янтарная ящерка". В основном – богема и иногда особы повыше. Приапические оргии, клянусь. Там мужчину пробуют "на язычок" одуревшие от шпанских мушек эротоманки… А, я опять сбился. А о чём я? Ах, да! Бордельные же девочки, как ни парадоксально, способны оценить содержимое… вашей души. И заметьте, Морис, вашу душу они оценили высоко. И это притом, что, когда Риммон, помнится, сказал вам, что девочки думают, что вы – переодетый принц инкогнито, вы сами подумали… помните?
Морис недоумённо посмотрел в глаза Гиллеля. Он абсолютно не помнил пустую бордельную полупьяную болтовню, фразу же Риммона, о которой говорил Хамал, вспоминал как сквозь туман – неотчетливо и расплывчато.
– Нет… А я что-то подумал?
– Да. В этом-то вся прелесть! Вы изумились сказанному. Но не глупости про принца, а факту, что девочки… что-то думают. Вас это изумило! Я полночи после хохотал. В этом смысле, вы, мсье де Невер, хуже Нергала. Он, как ни странно, видит в них людей, жаждет популярности и признания, и даже… извините, Морис… хочет, чтобы его любили. А вот вы – не хотите. Любая душевная связь с женщиной только обременяет вас, а все потому, что сами женщины вам противны. Соитие с женщиной для вас сладостно, но её присутствие рядом – невыносимо вам. Вспомните, кстати, эту чернявую чертовку, Патолс. Вас ведь тоже, как я понимаю…м-м-м… пытались очаровать? Двадцать тысяч, не так ли? Так вот, вы вспоминаете о происшедшем тогда с удовольствием, Морис, хотя и вели себя, судя по её мыслям, как настоящий маркиз де Сад! Ведь ваше наслаждение от этой флагеллации тогда зашкалило, и остановились вы чудом… – Лицо Мориса де Невера свела судорога. Он ничего не ответил. – Скажу откровенно, как попу на духу, – завидую. Тоже с наслаждением отхлестал бы мерзавку по ягодицам. Рафинированнейшее возбуждающее, n'est-ce pas? В "Серебряном пауке" я выпорол однажды бабёнку, верещавшую как поросёнок… – Он сладострастно причмокнул, – впрочем, что я сбиваюсь всё время?
– Я не наслаждался, Хамал. Я злился, только и всего.
– Боюсь, что это не так. Нет-нет. Наслаждались и ещё как! И именно потому, что – не любите женщин как таковых. Вы проявили себя впервые в подлинном своём чувстве. – Гиллель рассмеялся и опять наполнил бокалы. Он уже слегка опьянел. – Впрочем, вы правы. Вы не наслаждались – вы блаженствовали и ликовали, упивались и трепетали от восторга.
По губам Мориса де Невера вновь промелькнула судорожная улыбка. Он покачал головой, и снова нервно усмехнулся. Чёрт бы подрал этого всезнайку. Гиллель же продолжал:
– С вашей внешностью, мсье де Невер, вы легко могли бы повторить путь Казановы, но для этого женщин и впрямь нужно любить.
– Его лавры меня не прельщают, – поморщился Невер.
– Заметно. К тому же, надо отдать вам должное, вы куда умнее этого итальянского жеребца. Но сути дела это не меняет. Я – временами похотлив… ну, сведет иногда, знаете, зубы, а так…плевать. – Он слегка поморщился. – Особым успехом не пользуюсь. Женщины не любят умных мужчин. Оно и понятно. Кошкам не нравятся слишком осторожные крысы. Риммон – тот страстен, при этом обожает саму женственность, упивается ею, Нергал – развратен, но вы – просто блудливы. На вашем месте я бы удовлетворялся…
– Хамал, умоляю!
– Умолкаю, – шутовски бросил Гиллель.
Морис де Невер надолго замолчал. Смерть Виллигута, столь необъяснимая и внезапная, выбила его из колеи. А перед Хамалом, ошеломлённый и растерянный, он чувствовал себя совершенно беззащитным, точно голым. Он понимал, что своими язвительными выпадами тот мстит ему за догадку о его удивительных способностях, и в то же время ему почти нравилось слышать от Гиллеля то, в чём он едва смел признаться самому себе. Морис ощущал какой-то мучительный нарыв в душе, и безжалостные слова Гиллеля вскрывали его, точно скальпелем. Но, хотя Хамал безошибочно читал самые потаённые его мысли, он не видел того, что было подлинной мукой Невера. Этого не видел никто, и сам Морис, пытаясь постичь причины своей скорби, угнездившейся в сердце в последние месяцы, тонул в липких и зловонных пучинах, терялся в тёмных провалах и смрадных безднах своей души.
– Да. Вы, наверное, правы. – Он сжал руками виски. – Но я не могу с этим покончить. Я слаб, – его лицо исказилось, он потерянно и жалко улыбнулся. – Эммануэль сказал бы, что я слабостью оправдываю собственную похоть…
– О, вы, я вижу, уже судите себя его словами…
– Он – единственное, что мне по-настоящему дорого. Он… – лицо Мориса странно напряглось и застыло, – он умеет любить. Вы говорите, я не хочу, чтобы меня любили? Может быть. Не знаю, чего я не хочу. Но знаю, чего хочу, я хочу – любить. И знаете, Хамал, если Эммануэль останется со мной, я… научусь любить и я – найду Бога.
