Текст книги "Похоть (СИ)"
Автор книги: Ольга Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
Глава одинадцатая
Похоть – дитя роскоши, изобилия и превосходства.
маркиз де Сад
Утром Хэмилтон ради любопытства сходил на нижний раскоп, где уже с шести утра торчал проспавшийся, но несколько отёчный Винкельман, то и дело прихлёбывавший из литровой бутыли из-под «Фанты» по совету поварихи Мелетии огуречный рассол, и сидели полусонные Карвахаль и Рене Лану. Гриффин тоже был тут, и самолично, стоя на карачках, расчищал скелет. Франческо Бельграно, несмотря на бессонную ночь, был свеж и полон энтузиазма: найденные в захоронении печати, невиданной им ранее формы, должны были стать темой его новой статьи, а две геммы, которыми он в этот момент любовался, озаряли его лицо странным светом.
Хэмилтон посмотрел на геммы. На одной было выпуклое цветное изображение квадриги, а вторая изображала бытовую сценку – ребёнок тянул бледные полупрозрачные ручки к матери, тоже протянувшей руку навстречу мальчику. Стивена поразила сохранность камей – они выглядели так, словно были выточены вчера.
– Как они их делали? – не удержался он.
Бельграно не затруднился.
– Станок с приводом, набор резцов и абразивы, конечно. Минералы, а тут использовали только агат, сердолик, гранаты, гематит и сардоникс, настолько твёрдые, что металлический инструмент не оставлял на них даже царапин.
– И сколько на одну такую уходило времени?
– Дело долгое и кропотливое, – кивнул Бельграно, – но камеи поистине вечны. Разрушительное время над ними не властно.
Винкельман и Гриффин уже проводили съёмку, параллельно переругиваясь. Важной находкой оказался найденный в захоронении египетский скарабей, с вырезанным изображением фараона и надписью «мен-хепер-ра», это было одно из имён Тутмоса III, правившего в середине пятнадцатого века до нашей эры. Но на одном из керамических сосудов с росписями проступило изображение женщины в разукрашенном платье. Изображение Гриффин отнёс к минойской культуре, а значит, роспись была сделана на Крите, но саму вазу привезли из материковой Греции. Он датировал её тысяча четырёхсотым годом, и спор из-за этих разногласий не угасал до ланча.
– Но как здесь могли оказаться скарабеи? – поинтересовался Хэмилтон у сидящего в стороне, пакующего находки и не участвовавшего в споре Карвахаля.
Тот полусонно пояснил, что здесь было налажено производство тирского пурпура – от багряного до пурпурно-фиолетового цвета, извлекавшегося из брюхоногих моллюсков – иглянок. Краситель стоил дорого, и пурпурные ткани ценились на вес золота из-за высокой себестоимости и дефицита красителя. Из килограмма сырца после выпаривания оставалось шестьдесят граммов красящего вещества, а для окраски килограмма шерсти требовалось двести граммов краски, то есть не менее тридцати тысяч моллюсков. В Риме при Августе килограмм шерсти, дважды окрашенной в пурпурный цвет, стоил две тысячи денариев, а при Диоклетиане в трёхсотом году Христовой эры его цена поднялась до пятидесяти тысяч денариев. Пурпурный шёлк стоил ещё дороже – сто пятьдесят тысяч денариев за фунт, или, в пересчёте на современную валюту, двадцать восемь тысяч долларов. Эти ткани можно было стирать и подолгу носить, краска не линяла и не выгорала на солнце. Жители города торговали ими с Египтом, странами Леванта, Месопотамией, с Критом и Грецией. Этим и объясняется наличие в найденном захоронении артефактов из разных регионов Средиземноморья.
Хэмилтона цена просто ошеломила.
– Так дорого?
– Платили за престиж, – пояснил Карвахаль. – У римлян было принято встречать незнакомцев «по одёжке», а точнее, по её цвету. Все «натуральные» цвета, естественные оттенки овечьей шерсти от коричнево-жёлтого до серо-чёрного, воспринимались как признак бедности. А вот оттенки красного, фиолетового, синего и зелёного создавались искусственно, с помощью дорогих красителей, и считались признаком богатства и аристократизма. Особым шиком считалось ношение сиреневой одежды.
– А кто тут похоронен?
– Один скелет мужской. И человек явно не последний. Но рядом с ним в нижнем уровне – женский череп и несколько костей скелета. Доска с эпитафией – из женского захоронения.
К ним подошёл Гриффин, уставший препираться с Винкельманом.
– С ним бесполезно спорить. Ни в чём его не убедишь, – он вздохнул, но продолжил куда веселее. – У нас уже всё готово. Тэйтон сказал, что половину оставим для анализа, а самые ценные находки – пусть пока лежат в банковском хранилище. – Он вздохнул. – Правильно, конечно, подальше положишь – поближе возьмёшь. – Он с немым сожалением проводил глазами запаковываемый Бертой Винкельман меч с золотой рукоятью.
– А кто повезёт находки? – словно невзначай спросил Хэмилтон.
– Я и Арчибальд. Но мы возьмём Франческо и Рене. Для охраны.
– Я не поеду, – Бельграно покачал головой. – Камеи и печати останутся здесь, я за них отвечаю, пусть Винкельман едет.
– И я не хотел бы, – наморщил нос Рене Лану. – Надгробную доску вести опасно, вес-то тридцать фунтов. Упаси Бог, треснет. Я над ней тут помозгую. Золото надо отвезти, я согласен. Пусть Винкельман едет. Или Спиридон. А я посплю сейчас пару часов – и за работу.
– Спиридон уже в Комотини, ждёт нас, улаживает формальности с таможней и полицией. А Винкельман, – понизил голос Гриффин, – явно ещё не в себе. Похмельный синдром для абстинента – это катастрофа.
– Ну, вот и пусть проветрится. Или пусть Хейфец едет. Или Рамон.
Карвахаль пожал плечами, и разговор прервался. Сердце Стивена забилось рывками. Если Хейфец уедет с Тэйтоном – путь к Галатее был бы для него свободен. Но он не верил в такую удачу. Негодяй Тэйтон не настолько глуп, чтобы не оставить с ней охраны.
Однако после обеда, когда Карвахаль продолжил раскопки в диктерионе, Бельграно занялся найденными печатями и камеями, а Лану отсыпался, Тэйтон, к изумлению Хэмилтона, действительно предложил Хейфецу ехать с ними, и тот согласился. С ними должен был уехать и Винкельман. Хэмилтон лихорадочно подсчитывал, сколько времени займёт поездка, и в итоге решил, что не меньше часа.
Он всё ещё думал об этом, когда неожиданно услышал голос Тэйтона.
– Мистер Хэмилтон…
Стивен испуганно обернулся.
– Мне бы хотелось, чтобы к нашему возвращению вы провели анализ сосуда из шестого квадрата. Он возле микроскопа в лаборатории. Меня интересует содержание оксида кальция, оксида марганца, а также оксида титана и меди. Можно ли сделать вывод, что исследуемые образцы светлоглиняных узкогорлых амфор по химическому составу ближе всего к жёлтой синопской глине? Сравните их.
Слова Тэйтона звучали не как просьба, но приказ. Стивен со злостью подумал, не специально ли Тэйтон дал ему это задание, чтобы на два часа приковать к столу? Наверняка. Но деваться было некуда, и Хэмилтон кивнул. Что же, он сделает этот чёртов анализ, на который уйдёт масса времени, но никто не помешает ему передать свой номер миссис Тэйтон. И, едва все загрузились, и джип с хаммером выехали за порог, Стивен устремился к Галатее.
Он взлетел наверх, но в спальне Тэйтона никого не было. Ничего не понимая, он спустился вниз, стараясь не попасться на глаза ни Берте Винкельман, ни Бельграно, ни Лану. На внутреннем дворе её не было. Не было и в гостиной. Он торопливо пробежал по этажам, но вилла была пуста. Где-то хлопнула дверь, он кинулся на звук, но это вернулись Рамон Карвахаль с сестрой.
– Что с вами, мистер Хэмилтон? Что-нибудь случилось? – озабоченно поинтересовался Карвахаль, заметив, как он тяжело дышит.
– Нет-нет, ничего. Просто… миссис Тэйтон потеряла зажигалку. – Он вынул её из кармана и показал Карвахалю. – Я хотел отдать…
– Я видела её на раскопе, – поджав губы, ответила Долорес Карвахаль. – Не знала, что она курит, – ещё тише пробормотала она.
– На раскопе? – удивился Карвахаль. Но тут же и кивнул. – Наверное, мистер Тэйтон рассказал ей о находках, и она решила посмотреть.
– Она была на верхнем раскопе, там, где диктерион, – уточнила сестра. – К нам она не подходила.
Лицо Карвахаля зримо напряглось и отяжелело, словно он проглотил что-то несъедобное. Но мгновение спустя он улыбнулся, причём улыбка была странная, изуверская какая-то.
– Поищите её в диктерионе.
– Спасибо, – Стивен побежал к раскопу.
Брат и сестра переглянулись и пошли на виллу.
Галатею Тэйтон Хэмилтон заметил издали. Она сидела на том самом ложе любви, над которым раньше располагалась фреска с любовниками. Огороженное с трёх сторон невысокими сохранившимися стенами, в вечерних лучах солнца это ложе казалось Хэмилтону сакральным алтарём любви, и Стивен резко подался вперёд.
Она подняла на него глаза. Лицо было в тени шляпки, но платье тут же поднялось выше колен. Хэмилтон торопливо разделся, поспешно опустился рядом, точнее, не желая терять ни минуты, лёг на спину и упёрся ногами в стену, как шутил Карвахаль, и притянул к себе Галатею. Она мгновенно оказалась на нём, и оба они пропали в тенистом сумраке каменных руин.
На низком ложе, словно на алтаре, он, обнажённый, был осёдлан и точно взнуздан. Они, извиваясь в лихорадочных сакральных движениях страсти, были богом и богиней. Их не достигали лучи солнца, но ласкали вечерние тени. Со времён первобогов творимый ими храмовый ритуал был воплощением безумной тяги человека к просветлению и единению с божественным началом. Он чувствовал себя и жертвой, и жрецом, и Богом. Перед глазами его стояла фреска Карвахаля, мистический танец страсти. Пестик толок зерно в ступке, поршень входил в цилиндр, жезл Меркурия тяжелел в руке, посох Моисея вздымался к небу, скипетр Хлодвига расчищал себе дорогу, копье Парсифаля летело в цель. Слияние с этой женщиной, в которой он видел воплощение любовной жажды, было служением богине любви, алкающей соития, жаждавшей отдачи, вожделевшей его вечно, вне времени и пространства, во веки веков…
Никто не может загасить пламя огнём. Голод, жажда – утоляемы. Но никакая вода не освежит иссохших губ любовника, он мечтает лишь о призраке ручья, но терзается понапрасну. Он умирает от жажды среди потока, из которого пьёт. Любовники всего лишь игрушки прихотей Венеры. Наступает миг, когда их счастье кажется близким. В миг, когда Венера благоволит засеять поле женщины, они жадно сливаются воедино, каждый дышит дыханием уст другого. И когда наконец обуревающее их желание извергается наружу, на малое мгновение этот всепожирающий огонь успокаивается. Но скоро он возгорается с новой силою, с новой страстью. Снова и снова Стивен горел стремлением соединиться с женщиной, терзаемой тем же желанием, его мучило немое вожделение, предвещающее наслаждение. Вот что означает «любовь», это тот бальзам, который Венера, капля за каплей, вливала в их сердца перед тем, как оледенить их тоской разлуки.
И вновь стонут любовники, молясь своей владычице: «О, Венера, мать рода Энеева, ты, что под блуждающими знаками неба оплодотворяешь море, несущее корабли, удобряешь землю, рождающую злаки, ибо всякое зачатие исходит от тебя, услышь нас! Богиня, ветры затихают при твоём появлении, облака тают, цветы раскрываются, волны вздымаются, небеса сияют, птицы взлетают ввысь, и взбодряются стада. Моря, горы, бурные реки, зеленеющие поля – все обязано жизнью твоему желанию. Ты способствуешь процветанию и благополучию. Без тебя ничто не может достигнуть божественного берега света…»
И она, увенчанная зеркалом, окутанная просторным чёрным плащом столь глубокой черноты, что от неё исходит сияние, она слышит их. Она – мать всех вещей, повелительница всех стихий, начало и течение времён, первая среди обитателей небес, воплощение всех богов и богинь. Сияние небесного свода, целительное дыхание моря, печальное безмолвие ада – все подчиняется ей…
…Ритуал кончился, и он, кое-как одевшись, поторопился отдать ей зажигалку, объяснив, что это его номер. Когда её мужа не будет, она сможет позвонить ему, и они смогут встречаться у него.
Галатея, торопливо одеваясь, покачала головой.
– Муж отобрал у меня телефон, – она уже таяла в сумерках. – Я не смогу позвонить…
Хэмилтон растерялся, но потом, оглядев пустое ложе их любви, обозлился. Ему и в голову прийти не могло, что такое возможно. Какой мерзавец! Забрать телефон! Подумать только…
Но что же делать? Хэмилтон хотел иметь возможность связываться с ней, ему это было необходимо! Но как? Гнев на Арчибальда Тэйтона туманил ему глаза. Ничего не скажешь, ловко придумано – лишить Галатею контакта с внешним миром. Выродок, тупой ревнивец. Воистину, если у вас растут рога, не спешите обвинять жену. Возможно вы – сами козёл. Стивен понимал Галатею. Лучше уж быть неверной, чем верной против воли. Женской измены не существует. Это либо месть за мужскую низость, либо новая любовь.
Неожиданно Хэмилтон вспомнил слова Тэйтона об анализах, которые ему надлежало сегодня сделать. В глазах его потемнело, новая волна бешенства от этого издевательского приказа накрыла его с головой. На миг ему захотелось бросить в лицо Тэйтону всё, что накипело на душе, но чем ближе он подходил к вилле, тем слабее была его решимость. В конце концов, это была чужая семья и, бросив упрёк Тэйтону в дурном обращении с женой, он только сделает хуже: подставит несчастную Галатея под ругань ревнивца. Арчибальд, разумеется, не преминет рассчитаться с ней за его упрёки. В итоге Хэмилтон осторожно проскочил в лабораторию, где уже работала Берта Винкельман, и занялся анализами. Не нужно спорить с Минотавром. Рогоносцу, в конце концов, есть чем бодаться.
Но сосредоточиться не мог, путался и поминутно ошибался. Отчаявшись сделать правильный расчёт, Хэмилтон попросил Берту Винкельман о помощи, и её дельные советы действительно помогли. Он успел к возвращению группы и всё рассчитал правильно.
Откинувшись на спинку стула, обессиленный и неподвижный, он, тем не менее, ликовал. Ему уже дважды удалось наставить рога Тэйтону, и никто ничего не заподозрил. А, между тем, возникни у них подозрение – все они стали бы на сторону Тэйтона и осудили бы его, Хэмилтона. Мораль и все такое прочее.
Что же, проповедовать мораль легко, да вот только обосновать ее трудно, это вам не перечень поступков и не сборник правил, которыми можно пользоваться, как аптекарскими рецептами. Моралист, провозглашающий господство долга над желанием, обязан доказать правильность своего тезиса, но нет – не может! Их мораль – упрощённое назидание детских книжек вчерашнего дня, потуги бездарных людей, пустая выдумка, иначе весь мир стал бы святым, и вот ведь беда: чем больше читают мораль, тем меньше её потом оказывается.
Однако всё обошлось. Эти узколобые фанатики, неделями копающиеся в грязи, вырывающие из земли осколки глиняных черепков и прочий унылый хлам, делающие с него снимки и описания, – ничего вокруг себя не видели. На этот раз им, правда, повезло, находки, подобные той, что они сделали, Стивен знал это, встречались нечасто. Когда новость обнародуют, их имена будут у всех на слуху. Их начнут замечать, брать у них интервью, они прославятся. Впрочем, все, здесь собравшиеся, и так люди с именами.
Но до чего они ограничены и консервативны, как узки их интересы, как велико их нежелание видеть широту мира, красоту чувства! Они неспособны принять чужие мнения, расширить своё сознание, и вечно глядят на мир сквозь призму своего ограниченного опыта. Как скучна эта унылая Берта Винкельман, как нелеп её фанатик-муж! Даже Карвахаль, притом, что он довольно талантлив, всё равно ограничен. Он совершенно не замечает женской красоты, не видит тайны жизни, которая здесь, рядом, протяни только руку…
Глупцы.
Глава двенадцатая
От вина утомлённый ум становится подобен плохому конюху, который не может повернуть колесницу.
Василий Македонянин
Вернувшиеся из Комотини археологи решили, что праздник лучше отложить до выходных, тем более что в субботу прогноз снова пообещал дождь. В итоге Тэйтон в тот же вечер успел проверить результаты анализов, а кроме того, попросил у Берты Винкельман показать ему фреску, отреставрированную доном Карвахалем.
Самого Карвахаля в лаборатории не было, Берта вынула из шкафа упакованную испанцем работу и сняла с неё ворох папиросной бумаги. Хэмилтон с удивлением наблюдал за Арчибальдом Тэйтоном. Он стоял неподвижно и словно заворожённо, по-бычьи наклонив голову вперёд и жёстко сомкнув губы в тонкую линию. Потом покачал головой, пробормотал что-то неразборчивое и потёр лицо ладонью.
В лаборатории появился Дэвид Хейфец. Медик с порога заметил, что именно рассматривает Тэйтон, и тихо чертыхнулся.
– Некоторых, Арчи, так и тянет потрогать языком больной зуб.
– Он – мастер.
– Ты о живописце или о Рамоне?
– О Карвахале.
Хейфец подошёл и стал рядом с Тэйтоном.
– Да, отлично сработано. Он же учился живописи.
Тэйтон хмуро оглядывал фреску. Хэмилтону показалось, что он говорит совсем не о том, что у него на уме. Речь его была натужна, слова слетали с губ с каким-то незримым, но явным усилием.
– Мне как-то в отрочестве приснился сон, – неожиданно проговорил Тэйтон.
Хейфец хмыкнул.
– В отрочестве всем нам снятся золотые сны.
– Нет, – покачал головой Тэйтон, – лет в двенадцать я видел кошмар. За год до этого умер мой старший брат, и мне приснилось, что на Хэллоуин он пришёл ко мне в гости – скелетом. Из его глаз сыпалась земля, серый пепел, он пытался что-то сказать, но рот тоже был забит землёй.
Хейфец вытаращил чёрные глаза на дружка и поёжился.
– Представляю. Ты сильно испугался?
– Нет, я стал помогать ему освободиться от земли, мне казалось, что он должен сказать мне что-то важное. Однако, как только я очистил его рот, я проснулся. Я потом много лет вспоминал этот сон и даже пытался вызвать его снова. Звал брата перед сном, просил прийти. Но Юджин больше не приходил.
– И ты стал археологом? – изумился Хейфец.
– Да, я не боялся смерти или не очень боялся. Скорее, мне нравилось заглядывать ей в глаза и пытаться узнать, что за ней – полный распад, долина теней, Елисейские поля блаженных или иное небо и иная земля. Но не каждый привет с того света радует.
– С того света? – уточнил Хейфец.
– Угу, – уверенно кивнул Тэйтон, указав на фреску. – Для меня вот это – тот свет. По ту сторону добра и зла начинается дурная фантасмагория, и странные уподобления мёртвых теней живым лицам пугают. Скелет не страшен, это остов жизни, но он не притворяется живым. А это – притворяется настоящим, подлинным, делает вид, что дышит, оно блудит, чудовище шестипалое, бессмертное, ненасытимое и неуёмное, прыгает в похотливом изнеможении и яростно крутит в веках своим распутным задом в вечно неутолимом сладострастии. Из века в век, как прорва, как бездонная бочка Данаид…
– Ты, как я погляжу, поэт, – Хейфец чуть иронизировал, но смотрел серьёзно.
– Боже упаси. Ладно, убери это с глаз долой.
Хэмилтона несколько смутил, но куда больше возмутил этот нелепый разговор. Тэйтон не нравился ему, этот холодный бесчувственный человек ничего не понимал в любви, был примитивен и ограничен. Теперь же он показался Стивену ещё и не совсем нормальным.
* * *
В субботу и вправду полил дождь. Вся экспедиция, опьянённая удачей, субботний вечер провела в гостиной. Поднимались тосты, звенели стаканы. Винкельман, правда, пил только пиво, зато Бельграно, Лану и Карвахаль налегали на коньяк, хотя француз вскоре исчез невесть куда. Захмелел и Гриффин, пивший, правда, только виски, зато уж в избытке. Хейфец потягивал коктейль собственного приготовления, состоявший из русской водки, ликёра «Куантро» и апельсинового сока. Спиридон Сарианиди прихлёбывал из стакана что-то непонятное местного разлива. Ни Долорес Карвахаль, ни Галатеи не было. Хейфец сказал, что миссис Тэйтон неважно себя чувствует, а Карвахаль сообщил коллегам, что у Долорес болит голова.
Хэмилтон тоже выпил – чтобы расслабиться, и незаметно сильно опьянел. На душе снова стало скверно. Все эти люди были чужды ему, и он незаметно ускользнул к себе. В спальне хотел было раздеться, но остановился, поражённый новой мыслью. А что если Галатея вовсе не приболела? Но где она? Под надзором Тэйтона? Хмель придал ему смелости. Он, пригибаясь, промчался в темноте наверх и, удивлённый, замер.
Дверь на террасу приоткрыта, ночник освещал пустую спальню Тэйтона. Значит, он с Галатеей. Странно, но застать любовницу в постели с мужем ему вовсе не хотелось. Нелепо как-то. Однако странная тишина в спальне насторожила его, и он всё же сделал несколько шагов к окну. Там никого не было, только на постели Галатеи лежала её шляпка, та, в которой она была на раскопе.
Но где же она?
Он торопливо бросился на поиски.
У стены виллы в тёмном арочном углублении на скамье сидели двое, но не в объятиях, а рядом, хоть и порознь. Мужчина тяжело упёр локти в колени и судорожно вонзил пальцы в волосы. Женщина задумчиво вертела что-то в руках, кажется, браслет.
– Ты не должен так говорить. Я буду ждать.
– Это бесчестно с моей стороны.
Голос женщины был твёрд.
– Это мой выбор. Я буду ждать.
Мужчина с шумом выдохнул.
– Хейфец вчера сказал, что летящий в бездну с пути не собьётся. Он прав. Но при падении в бездну самым неприятным оказывается то, что у неё действительно нет дна. Я предпочёл ужасный конец этому ужасу без конца. У меня уже просто нет сил.
– А Дэйв не сказал… – она умолкла.
Мужчина не задал вопроса, точно поняв её без слов.
– Он сказал, что заглядывать в будущее чересчур далеко – недальновидно. А для меня каждый день – Гефсимания, и каждая ночь – Голгофа.
– Не говори так.
Мужчина вдруг резко повернулся к женщине.
– Рамон сказал, что она подходила к тебе на раскопе? Это правда?
В голосе женщины промелькнуло удивление.
– Да, она была в соломенной шляпке и синем платье.
Мужчина пожал плечами.
– Как же так? Хейфец при мне дал ей снотворное…
– Она казалась сонной, но…
– Проклятие. Впрочем, не стоит отчаиваться, – мужчина вздохнул. – Худшее ещё впереди.
– Не говори так.
– Рамон сильно злится?
– Нет, – покачала головой женщина. – Он давно махнул на всё рукой.
– Хоть это радует, – проворчал мужчина и поднялся.
Они появились в круглой лужице фонарного света, и Хэмилтон узнал Арчибальда Тэйтона и Долорес Карвахаль. Стивен вжался в куст, и они прошли мимо.
Хэмилтон проводил их долгим взглядом. От обилия выпитого у него всё ещё кружилась голова, а теперь он почувствовал просто дурноту. Думалось с трудом, но Стивену всё же ни на минуту не показалось, что отношение Тэйтона к сестре Карвахаля было легкомысленным. Напротив, этот тяжёлый человек явно был увлечён тяжело и страстно. Значит, Тэйтон сам изменяет Галатее – с Долорес Карвахаль, при этом запирает несчастную жену и держит её на снотворном!
Страшное прозрение ударило Стивена по глазам и едва не ослепило.
Значит, Тэйтон влюблён в Долорес Карвахаль и задумал избавиться от жены. Хейфец – его сообщник. Вот почему так злился Хейфец, когда заставал его, Стивена, на третьем этаже: просто боялся, что весь их чёрный замысел может выплыть наружу. Они медленно отравляют несчастную Галатею, стремясь отправить её на тот свет. А после её смерти вдовец Тэйтон сможет жениться на Долорес. Всё просто.
Стивен знал таких, как Тэйтон, тяжеловесных спокойных мужчин, и предпочитал никогда не иметь с ними дела. Приключения и смена партнёрш претят их натуре. В каждой барышне такие видят потенциальную жену и окружают её усиленной заботой, они навязчиво внимательны, но абсолютно не умеют флиртовать, не чувствуют настроение женщины, не замечают её кокетства. Эти глупцы уверены, что главное достоинство – возвышенное отношение к женщине и предлагают своим подругам вечную любовь в скучном браке.
Мог ли такой человек постичь душу Галатеи? Мог ли он понять, какую глубину таят её чувственные порывы? Разве мог он осмыслить, что такое страсть свободной души и чего жаждет её трепетное тело? Нет, ему недоступно это понимание, и отсюда – ненависть, деланное презрение и явное пренебрежение.
Но такие люди – тяжелы и серьёзны во всем: и в чувствах, и в намерениях, особенно – в дурных. Если Тэйтон решил хладнокровно избавиться от Галатеи – он сделает это безжалостно и беспощадно, но умело и хладнокровно, сто раз всё тщательно продумав. А если принять во внимание этого дьявола-медика, злоречивого и хитроумного Мефистофеля, постоянно крутящегося рядом, то, что против такого тандема может сделать бедняжка Галатея?
Она бессильна. Разгорячённое воображение Стивена нарисовало ему хрупкие плечи и нежные запястья Галатеи, и невесть откуда на него пахнуло тем, приснопамятным ему ароматом необузданных роз, бесстыже-алых и белоснежных, чьи лепестки падали на шёлк простынь, и стебли, стебли с длинными острыми шипами тоже струили запах поцелуя, поцелуя до крови. Запах снова, истончившись терпкой зеленью и наркотическим мускусным шлейфом, возбудил его и расстроил.
Что она может сделать против таких врагов – умных, сильных, неумолимых? Она – сама нежность и слабость, томная женственность…
Высокий женский голос внезапно разорвал тишину на втором этаже, и перед Хэмилтоном промчался, тяжело дыша, какой-то мужчина. Он впотьмах заскочил к себе в спальню на первом этаже, и Стивен услышал, как в двери дважды щёлкнул замок.
Хэмилтон растерялся. Он не понял, кто кричал, и что случилось, и решил вернуться к себе. Хотелось не торопясь обдумать всё, что он сегодня понял. Улёгшись на постель, Стивен задумался. Мысли его сразу вернулись к Тэйтону и Хейфецу. Надо предупредить Галатею. Она должна знать, что задумал её супруг. Должна. Это не остановит Тэйтона, но Галатея хотя бы будет настороже.
Неожиданно дверная ручка повернулась, дверь неслышно распахнулась и на пороге спальни возникла Галатея, как прекрасное видение божественной гармонии. Волосы её были растрёпаны, глаза горели страстью.
Хэмилтон вскочил, пошатнулся, но она поддержала его и опрокинула на ложе.
И вино застолья стало вином любви, обдав пожаром его чресла. Он слизывал сладкий вкус нектара и горький вкус полыни с её боготворимых уст. Мученье и услада, питьё исцеляющее и одурманивающее, являющее выси рая и адские бездны, хмель забытья и настой всеведения – эта женщина околдовывала его. Сладостное вино её любви было виной его помешательства, но оно же всё и оправдывало…
Она показалось ему как-то особенно уязвимой в своей хрупкой, утончённой красоте, ранимой и такой нежной…
Страстная любовь глотает часы, как секунды. Оставив его, обессиленного, на ложе страсти, она исчезла. Придя в себя, он вспомнил, что не сказал Галатее об угрожавшей ей опасности: её внезапное появление и взрыв чувственности заставили его забыть обо всем.
Но теперь мысли об опасности, угрожавшей Галатее, стали навязчивыми. Он попытался уверить себя, что всё это ему могло и показаться, но сердце ныло, а воспоминание о свидании Тэйтона с Долорес Карвахаль, говорило о том, что он, бесспорно, прав в своих подозрениях. Тэйтон любит Долорес, это было бесспорно.
Через полчаса после ухода Галатеи Хэмилтон с трудом поднялся и двинулся вниз по лестнице. Он хотел найти Хейфеца и предупредить, что он всё знает, тогда трусливый жид, Стивен был уверен в этом, не осмелится на подлость. Странно, но идти было трудно: кружилась голова, и шатался пол ногами пол. Его снова сковал хмель, хоть Стивену казалось, что он давно протрезвел. Спотыкаясь и опираясь руками на стену, Хэмилтон спустился на первый этаж. Медицинский кабинет Хейфец оборудовал в крохотном закутке за боковой лестницей, которой редко кто пользовался. Сейчас там явно кто-то был: слышался разговор.
– В дни моего детства эту микстуру принимала тётушка Фима и спала, как убитая. Я сейчас приготовлю.
– Хорошо, спасибо, Дэйв. – Хэмилтон вздрогнул, услышав голос Тэйтона. – Кто там кричал внизу полчаса назад? Берта?
– Нет, я сам не понял, но не она. Я спросил, она удивилась. Карвахаль тоже удивился, говорит, это не Берта, она с ним была, рядом с мужем, когда кто-то завопил на лестнице второго этажа.
– Чёрт знает что. И эта бестия опять пропала. В комнате её нет. – Тэйтон зло рыкнул. – Ладно, приготовишь, налей в ту бутыль и принеси.
Дверь распахнулась, и Тэйтон размашистым шагом двинулся наверх. Хейфец, оставшись в кабинете, что-то торопливо смешивал в большой колбе, потом перелил желтоватый состав в бутыль из-под шотландского виски.
Хэмилтон молча, сжав зубы, следил за негодяем. Но на лестнице снова быстро прошуршали лёгкие шаги, и на пороге кабинета появился Сарианиди.
– Дэйв, вы здесь?
Медик испуганно обернулся.
– Там Рене, надо помочь. Он зашиб ногу о порог, говорит, не сильно…
– Господи, как ты меня напугал, Спирос, – Хейфец покачал головой и взял аптечку. – Сумасшедший дом, ей-богу. Что творится? Пошли.
Они исчезли, а Хэмилтон подбежал к оставленной бутыли, и поспешно, дрожащими руками отлил немного в валявшуюся на подоконнике мензурку, закрыв её первой подвернувшейся пробкой. Руки его сильно тряслись, хоть опьянение уже почти прошло. Чтобы не столкнуться с Хейфецем, он прошёл через гостиную в лабораторию и влил образец в анализатор состава жидкостей. Он ликовал. Теперь у него будет доказательство мерзкого умысла Тэйтона и Хейфеца. Реальная улика.
Анализатор работал быстро, датчик вскоре замигал и выдал результаты замеров. Хэмилтон, массируя болезненно ноющие виски, тупо смотрел на плывущие в его глазах синие буквы на бумажной ленте. «Бензоат натрия 0,2 грамма, бромид натрия 0,2 грамма, вода дистиллированная 200 мл».
Хэмилтон почувствовал себя последним дураком.
Но вскоре он понял, что просто ошибся. Глупо с его стороны думать, что Тэйтон и Хейфец будут действовать столь неосмотрительно. Если Тэйтон действительно решил избавиться от жены, а в этом Хэмилтон ни минуты уже не сомневался, то у него, конечно, хватит ума действовать тоньше. Гораздо тоньше.
Только тут Стивен ощутил, как он устал. На часах была половина первого. За окном лаборатории сияла звёздами южная ночь. Он направился к себе, решив всё обдумать завтра на трезвую голову, но на лестнице снова заметил двоих.
– Кристо, ты говоришь ерунду. С чего мне врать? – голос Долорес Карвахаль звучал гневно. – Я была в саду с Арчибальдом, потом пошла к себе. Ко мне зашёл Рене и спросил о данных по печати из яшмы с изображением льва из микенского раскопа. Хотел сравнить с нынешней находкой. Как только он ушёл, раздался крик. Но кричала, говорю же тебе, не я.
– Я был в это время с Бертой и Винкельманом. Берта тоже не кричала. Я кинулся к твоей комнате, а тебя там не было! Я думал, ты в лаборатории, но там был только Гриффин.
– Правильно, я спустилась посмотреть, кто кричал. Видела… – в её речи проскочила крохотная пауза, – миссис Тэйтон. Но это был не её голос.
– Да, это не она, тембр другой, – спокойно согласился Карвахаль.
– Но и не я, Кристо.
– Последний раз я слышал твой крик, когда я наступил на хвост твоей любимой кошечке, это было десять лет назад, и тембр я забыл, – задумчиво пробормотал Рамон Карвахаль. – Но ни Берта, ни миссис Тэйтон не кричали. А в доме всего три женщины.
