Текст книги "Похоть (СИ)"
Автор книги: Ольга Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Глава восемнадцатая
Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.
Иаков 1. 13
Аманатидис понял, что спрашивать доктора Болонского университета ему больше не о чем, а идти к Долорес Карвахаль – неприлично поздно. А вот нанести визит мсье Лану было ещё вполне допустимо. И Аманатидис, предварительно растолкав сонного Спироса Сарианиди и потолковав с ним, направился к Рене Лану. Француз тоже ещё не спал.
Приглядевшись к мсье Лану, Аманатидис подумал, что готов поставить десять против одного, что этот человек не убивал. Слишком интеллигентен. Слишком. Нет, интеллигенты тоже убивают, но – интеллигентно. Это убийство было диковатым для французского мсье.
– Следствие располагает некоторыми данными, согласно которым, вы часто встречались с убитой?
– Нет, – француз покачал головой, – миссис Тэйтон казалась мне особой несколько неуравновешенной и странной, я никогда не искал с ней встреч. Я женат, счастлив в браке, зачем мне такие приключения?
– Вы не искали с ней встреч. А она с вами?
Рене Лану вздохнул.
– Не будем говорить дурно о мёртвых.
– Понятно. Но вы, когда увидели убитую, вернулись в гостиную и закричали что-то о злом жребии. Это слышали все. Почему вы решили, что убийство – злой жребий этой женщины?
Рене Лану выглядел растерянным и смущённым. Он несколько минут мялся, но потом всё же с явной неохотой рассказал Аманатидису, что не так давно им повезло раскопать богатейшее захоронение, которое, однако, накрывало другое. В этом нижнем женском захоронении ими была обнаружена табличка с надписью на микенском языке, одном из диалектов древнегреческого. Это была эпитафия некой Галатее. «Из ничего жизнь снова возвращается в ничто, и злой жребий вдруг уничтожает в июне цветущую жизнь, и от неё, лежащей здесь, остаётся лишь одно пустое имя – Галатея». Вот он и вспомнил вдруг об этом. «Злой жребий вдруг уничтожает…»
– Странное совпадение, вы не находите? – осведомился Аманатидис.
Лану это находил. И был весьма изумлён. Но объяснить это совпадение рационально не мог. И ведь странно, что речь в эпитафии идёт об июне, а сегодня как раз тридцатое. Разве не странно?
– И фреска, которую обнаружил на раскопе диктериона дон Карвахаль, тоже очень странная. На ней у женщины – удивительное сходство с миссис Тэйтон. Мы все были в недоумении, – сообщил мсье Лану.
На просьбу мистера Аманатидиса показать ему фреску, Рене сопроводил его в лабораторию. Аманатидис несколько минут рассматривал картину, потом вернул её, ничего не сказав.
А что было сказать-то? Мистические совпадения случались и в жизни Аманатидиса, но он всегда видел в них только случайности. То, что убитая была весьма распутна и при этом похожа на какую-то древнюю шлюху из старого лупанара – ну и что из этого можно извлечь? Ничего. Из земли выкапывается древняя эпитафия – и под неё, как по заказу, находится покойница с таким же редким именем? Слишком фантастично, но чего на свете не бывает? И хотя две случайности подряд порождают некоторое сомнение в их случайности, скорее, в этом проступает какая-то нечитаемая закономерность, но в ведение полиции расследование подобных вещей не входит.
После этого Аманатидис распрощался с Рене Лану и устроился на кушетке в гостиной с паспортами археологов, решив пока поразмыслить на досуге. Он провёл время до полуночи достаточно продуктивно. Завтра надо расспросить Долорес Карвахаль, хоть он теперь ждал от этого разговора меньше, чем раньше. Если сестрица похожа на брата – из неё много не выжмешь. Необходимо поговорить с четой Винкельманов, и с Лоуренсом Гриффином. Но вот беда – о чём? Уточнённое время смерти давало им всем, включая Тэйтона, железобетонное алиби: без пятнадцати пять они видят её живой, а максимум через сорок пять минут она мертва. В начале шестого археологи впятером возвращаются на виллу. Миссис Тэйтон уже мертва? Всё это время её ищет Хейфец, но зайти в сад с другой стороны виллы не догадывается. Тут же мелькают и все остальные, но, как назло, те, кому нужно убить Галатею Тэйтон, имеют алиби, а не имеют его те, кому она и без того совершенно не нужна.
При этом хорошо проступила и личность жертвы Απ' έξω κούκλα κι από μέσα πανούκλα[10]10
Снаружи кукла, внутри чума (греч.)
[Закрыть]. Бельграно назвал её проституткой, вежливый Карвахаль безмолвно сказал то же самое, интеллигентный Лану тоже не стал плохо говорить о мёртвых, стало быть, ничего хорошего о покойнице сказать не мог. Но мотивы убийства этой блудной дамочки не совпадали с возможностями. Аманатидис задумался. У него было странное чувство, что он уже прикоснулся где-то к истине. Истина… И познаете истину, и истина… сведёт вас с ума. Нет, истина сделает вас свободными. Это евангелие от Иоанна…
Аманатидис проснулся на рассвете. Оказывается, он так и уснул на кушетке в гостиной, хорошо, что Мелетия принесла ему плед, не то он бы замёрз ночью.
Археологи оказались ранними пташками, вилла медленно просыпалась. Бельграно не счёл произошедшее накануне убийство поводом нарушить режим дня и на рассвете бултыхнулся в бассейн, Винкельман, как обычно выбритый до синевы, спустился к завтраку минута в минуту.
Аманатидис внимательно рассматривал подозреваемых при свете дня.
Арчибальд Тэйтон, главный подозреваемый, помолодел на пять лет, выглядел свежим и отлично выспавшимся. Вчера Аманатидис дал ему около сорока, сегодня – чуть за тридцать. Лоуренс Гриффин казался таким же растерянным, как и накануне, Рене Лану явно успокоился. Спиридон Сарианиди был насуплен и препирался с кухаркой по-гречески, Рамон Карвахаль, внешне невозмутимый и безмятежный, всё же бросал порой беспокойные взгляды на сестру. Дэвид Хейфец был точно с похмелья, Стивен Хэмилтон, казалось, не спал ночь. Долорес Карвахаль выглядела точно так же, как вчера, и походила на икону Богородицы, Берта Винкельман тихо беседовала с мужем об анализе костяной пиксиды диаметром четыре дюйма, с рельефными изображениями лошадей, атакованных грифонами.
Аманатидис не стал терять времени и попросил синьорину Карвахаль уделить ему несколько минут. Долорес поднялась и прошла за следователем к дивану. Тут же были и остальные, но следователь попросил никого не мешать ему. Он мог бы увести Долорес в её спальню, но специально не сделал этого.
Начал он спокойно и уверенно.
– Скажите, где вы были, когда убили миссис Тэйтон?
Спина Рамона Карвахаля дрогнула, но на эту удочку Долорес, конечно, не попалась.
– Я не знаю точного времени убийства и не могу вам ответить.
– Простите, я забыл вам сказать. С пяти вечера до половины шестого.
Долорес на минуту задумалась.
– После обеда мы с братом, мсье Лану и синьором Бельграно были на верхнем раскопе. Обычно всё там работают до шести, но вчера приблизительно в пять двадцать брату позвонил мистер Хейфец и попросил нас всех прийти на виллу. Брат сразу сказал мсье Лану и синьору Бельграно, что надо идти, там нужна их помощь. Они ушли.
– Вы остались одна?
– Нет, были ещё два волонтёра. Но брат сказал, что на сегодня мы закончили. После этого я зашла в таверну, сделала покупки и тоже пошла на виллу.
– Какие покупки?
– Сигареты и испанское вино для брата. – Долорес умолкла.
– Что было после?
Долорес Карвахаль пожала плечами.
– Я пришла на виллу. Было уже где-то половина шестого. Тут была неразбериха, все искали миссис Тэйтон, мистер Хейфец был очень обеспокоен и ругался.
– А почему, по-вашему, миссис Тэйтон не хотела оставаться под надзором мистера Хейфеца?
– Я не знаю, – утомлённо проронила Долорес Карвахаль, при этом Аманатидис абсолютно точно понял, что она лжёт. Хейфец поднял на неё глаза и тут же опустил их.
– Она часто уходила из-под надзора?
– Я не могу этого сказать, но несколько раз я видела, что мистер Хейфец искал её.
Долорес Карвахаль держалась с редким достоинством и самообладанием. Что же, придётся несколько смутить её.
– Вы были подругой миссис Тэйтон?
– Нет, мы не дружили.
– А с мистером Тэйтоном – дружили?
Долорес усмехнулась.
– Я люблю мистера Тэйтона.
Арчибальд Тэйтон молча сидел у окна, опустив на колени могучие руки.
– Даже так? – растерялся Аманатидис. Подобного прямого признания он не ожидал. Однако не преминул им воспользоваться. – И давно вы в связи?
– Связи между нами нет, но я люблю этого человека, и теперь надеюсь стать его женой.
– И это несмотря даже на то, что он, возможно, отправил свою жену на тот свет?
Тэйтон не пошевелился. Долорес улыбнулась.
– Это совершенно невозможно. Арчибальд – человек чести, он никогда не смог бы никого убить. Я хорошо его знаю.
Аманатидис несколько минут молча созерцал Долорес Карвахаль. Если человек говорит правду, его трудно вывести на чистую воду. Эта девица не удостаивала лгать. Что же, у неё было умение опираться на факты, но что бы будешь делать, красавица, когда факты кончатся?
– Синьорина, позвольте мне вопрос. Вам, судя по паспорту, двадцать четыре года?
Долорес утвердительно кивнула.
– А мистеру Тэйтону тридцать шесть лет.
Долорес снова кивнула.
– Между вами двенадцать лет разницы, при этом вы любите этого человека и надеялись стать его женой? – голос следователя стал вкрадчив и по-лисьи осторожен. – И вы любили и надеялись и раньше, несмотря на то, что возраст миссис Тэйтон – двадцать девять лет? Простите, синьорина, но на чём была основана ваша надежда? Разве не резонно было предположить, что никаких надежд у вас нет и быть не могло? Мистер Тэйтон – католик, жена его совсем молода. На что вы надеялись? Что переживёте его жену? Или что он переживёт свою жену, которая на семь лет моложе его? Но, согласитесь, разумный человек на такое рассчитывать не может.
– Надежда умирает последней, – Долорес перестала улыбаться и тяжело вздохнула.
– Не морочьте мне голову, синьорина. – Аманатидис встал. – Вы либо всё это время планировали убийство, либо знали некий факт, который бы питал ваши надежды.
– Я его знала.
Тэйтон едва заметно дёрнулся, но головы не поднял, а Дэвид Хейфец побелел.
– И что был за факт?
– Я знала, что Арчибальд любит меня, и готова была ждать годы.
Аманатидис почувствовал, как из полосы света, в которую он вдруг вступил, его вновь втягивают в долину Теней.
Неожиданно в кармане следователя завибрировал телефон. Аманатидис недовольно выхватил его, желая отключить, но замер. Звонил Теодоракис.
– Босс, нужны отпечатки пальцев всей компании. Мы нашли его.
– Что? Шутишь? Орудие убийства?
– Да, он швырнул его с обрыва, но в воду ничего не попало, там отмель, как раз напротив виллы. Йоргос сказал, что отпечатки сохранились!
– Чудеса, – Аманатидис дал отбой и с новым чувством продолжил допрос. – Так, значит, вы удивились, когда увидели миссис Тэйтон мёртвой? – следователь специально употребил то же самое слово, что то ли по ошибке, то ли нарочито произнёс Карвахаль.
Долорес долго молчала, потом кивнула.
– Да, я… очень удивилась.
– Чему? Смерти миссис Тэйтон? Почему?
После долгого молчания Долорес наконец проронила:
– Я не… ожидала, что её могут убить.
Аманатидис беспомощно огляделся. Истина ускользала от него. Но тут его взгляд упал на Стивена Хэмилтона, нервного, напряжённого и натянутого, как струна. Этот человек был глупцом, но его истерика могла быть тем толчком, который был нужен ему. И Аманатидис сыграл ва-банк.
– Мистер Хэмилтон, а как, по-вашему, можно ли было в эти дни ожидать смерти миссис Тэйтон?
Химик вздрогнул и вскочил.
– Да, я видел и знаю это.
– Расскажите, что именно.
– Эти двое – он указал на Тэйтона и Хейфеца, – задумали убить Галатею. Тэйтон забрал у неё сотовый телефон, не давал ей никому звонить и не разрешал ни с кем общаться, а Хейфец выполнял его указания и постоянно медленно травил её. Я знаю это от самой Галатеи Тэйтон. – Собственно, от Галатеи Хэмилтон слышал только, что муж забрал у неё телефон, но Стивен считал, что знает правду.
К удивлению Аманатидиса, это свидетельство сильно шокировало археологов, но не произвело никакого впечатления ни на Тэйтона, ни на Хейфеца. Оба они окинули Хэмилтона одинаковыми брезгливо-утомлёнными взглядами и отвернулись. Точнее, отвернулся Хейфец, а Тэйтон недоумённо пробормотал:
– И где это и когда вы, мистер Хэмилтон, успели обменяться с моей женой мнениями, чёрт вас возьми?
– А вы думали, вам удастся запереть её? Мы встречались, пока вы были на раскопе, и неоднократно.
Эти пустые слова произвели на Тэйтона неожиданное и весьма странное впечатление. Он облизнул губы, резко поднялся и, миновав Аманатидиса и Долорес Карвахаль, подошёл вплотную к Хэмилтону. Крупный, широкоплечий, с суровым лицом и расширенными глазами, он был страшен.
Он склонился к Хэмилтону и сипло прохрипел:
– Что вы сказали, молодой человек? Повторите.
– Я любил Галатею, и она любила меня! И она сказала, как вы обращались с ней. Она всё мне рассказала!
Тэйтон метнул горящий взгляд на Хейфеца. Медик торопливо подошёл к ним и стал рядом. Тэйтон же снова остановил взгляд на Хэмилтоне. Несколько минут дышал через рот, потом тяжело сглотнул и чуть пошатнулся.
– Я, может быть, неправильно вас понимаю? – он схватился за стол и перестал качаться. – Вам просто нравилась моя жена, да?
– Нет, я был её любовником, – Хэмилтон с ненавистью бросил эти слова в потемневшее лицо Тэйтона. – Я наставлял вам рога и ничуть не жалею об этом.
На лице Тэйтона пропали губы. Потом стало исчезать лицо, казалось, разваливаясь на части, как треснувшая амфора. Колени его медленно подогнулись.
Аманатидис растерялся. Муж убитой жены, жаждавший жениться на другой, реагировал на известие, что был рогоносцем, так, словно искренне верил в любовь супруги к нему. Это была пьеска из театра абсурда. Но тут мысли полицейского были прерваны. Хейфец, на ходу доставая что-то из висящей на плече аптечки, резко метнулся к Тэйтону, оттолкнув Аманатидиса и Хэмилтона. Быстрый укол в плечо – и Тэйтон стал приходить в себя.
Но первые же слова, вырвавшиеся из горла пришедшего в себя Арчибальда Тэйтона, были словами яростного проклятия.
– Мудак! Придурок! Слепой баран! Пень с глазами! Лопух! Бездельник! Недоумок! Остолоп! Дятел! Лох! Бестолочь! Кретин!!! – весь этот поток брани, в котором, к тому же встречались порой и вещи совсем уж не для женских ушей, выливался, к изумлению Аманатидиса, вовсе не на голову Стивена Хэмилтона, а на Дэвида Хейфеца, торопливо упаковывавшего в аптечку какую-то ампулу и ищущего там что-то ещё.
Медик, всё ещё под градом площадной ругани, присел к столу, деловито наполнил аптечную пластиковую стопку чем-то жёлтым, и воздухе остро запахло кошачьей травой. Хейфец залихватски опрокинул в себя стопку, скривился, потом, пробормотав: «Господи! Помоги мне встать на ноги – упасть я могу и сам», поднялся и подошёл к Хэмилтону, походя вежливо попросив Тэйтона заткнуться, что тот почему-то моментально и сделал, обессиленно плюхнувшись в кресло, предательски под ним заскрипевшее.
Хейфец впился глазами в Хэмилтона.
– Воистину, есть три способа говорить с дураком. Жаль, что ни один не работает, – дыша валерианой, прошипел он. – Юноша, я ли не говорил вам, что список того, что в жизни можно попробовать, гораздо короче того, что пробовать не следует? – Лицо медика исказилось в злобное рыльце средневековой горгульи, – я ли не говорил вам, чтобы вы не лезли в чужую семью? Я ли не твердил вам, чтобы вы не смели подниматься на третий этаж и не пытались встретиться с миссис Тэйтон? Я ли не уверял вас, что тот, кто пытается наставить рога другому, рискует неоправданно и страшно? – Хейфец взвизгнул, но заставил себя успокоиться. Помолчав минуту, он вздохнул и вяло договорил, вложив в голос толику надежды. – Но, может, я всё же не прав? Может, вы всё же просто солгали? Нет? Вы действительно стали её любовником?
Хэмилтону претил этот дурацкий спектакль, и он просто высокомерно кивнул, ничего не ответив медику.
Тэйтон что-то прорычал, и это явно была новая порция ругани, адресованная Хейфецу.
Тот, игнорируя поношения, склонился к Хэмилтону.
– Ну, пусть так. Но, надеюсь, вы были умны и осторожны? Вы действительно переспали с Галатеей, и… простите, тут дамы… без всякой защиты?
Хэмилтон растерялся. Нелепое представление Тэйтона и Хейфеца сбило его с толку. Медик с досадой продолжал:
– Ой, вэй, чует сердце. Чует беду. И когда успел, а? Парадокс, но самыми изобретательными в любви оказываются именно те, у кого меньше всего ума. Почему так?
Аманатидис осторожно приблизился и склонился к доктору.
– Правильно ли я догадался?
Хейфец обернулся к полицейскому.
– Конечно, у вас понимание на физиономии написано, – грубо кивнул медик и нервно утёр манжетой рубашки потный лоб. – Но каков дурак-то, боже мой…
– Это, конечно, делает надежду синьорины Карвахаль более здравой и осмысленной, – распрямился Аманатидис. – Итак, хрупкое здоровье миссис Тэйтон… Как я понял, страдала она вовсе не от простуд и ангин?
Хейфец какой-то странной, шарнирной походкой поплёлся по гостиной и с размаху плюхнулся на диван. Несмотря на явное раздражение и нескрываемый гнев, вид у него был расстроенный и совсем больной.
– Возможности медицины безграничны, господин Аманатидис. Ограничены только возможности пациентов, – пробормотал он наконец. – Долг врача – продлевать пациенту жизнь, но я продлевал умирание. Миссис Тэйтон была ВИЧ-инфицирована. По моим прикидкам, уже семь лет.
Глава девятнадцатая
Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего.
И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек.
1 Ин. 2
Аманатидис снова с силой сжал челюсти. Что же, кое-что прояснилось. Теперь ему стал понятен намёк Карвахаля. Тот пытался заставить его думать в правильном направлении. Почему удивилась, увидев труп, Долорес Карвахаль? Да потому, что знала, что дни миссис Тэйтон и без того сочтены, и Арчибальду нет никакого смысла убивать её. Проще было подождать. Почему Карвахаль оставил сестру в покое и даже позволил ей встретиться здесь с влюблённым в неё Тэйтоном? Потому что знал, что рано или поздно Тэйтон овдовеет. Почему заорал, встретив на лестнице Галатею Тэйтон, Франческо Бельграно? Не потому ли, что знал о болезни Галатеи? Не потому ли до дрожи перепугался Рене Лану?
Однако так ли? Ситуация порождала новые вопросы, тем более что, услышав Хейфеца, Бельграно побледнел, почесал шевелюру и отрешённо пробормотал:
– Вот тебе и на… Так она… Вот ужас-то. Я еще и смотрю, глаза-то у неё как у дьявола, вроде улыбается, а смотрит так, словно удушить хочет, – он смотрел на край стола, тараща глаза, но явно ничего не видя. – И ведь точно накануне смерти, как чёрную метку, эпитафию ей вырыли. Вот странно-то…
– Чего именно странно? – уточнил полицейский.
– Я только… – итальянец растерялся, бросил жалкий взгляд на Арчибальда Тейтона и умолк.
– Что странного вы тут увидели? – не отставал следователь.
Бельграно всё ещё мялся, не решаясь сказать. Ему помог Рене Лану.
– Франческо говорит об эпитафии, я же вам рассказал, что расшифровал надпись…
Тэйтон поднял голову, нахмурился и растерянно пробормотал.
– Расшифровал? А мне Лори сказал, что ни ты, ни Спирос не могут прочесть.
– Вам не могли прочесть, – вежливо поправил его Франческо Бельграно, – а так, разумеется, прочитали. «Из ничего жизнь снова возвращается в ничто, и злой жребий вдруг уничтожает в июне цветущую жизнь и от неё, лежащей здесь, остаётся лишь одно пустое имя – Галатея». Лану, как прочёл это, так сразу, натурально, решил дураком прикинуться.
– Как-как? – Арчибальд Тэйтон резко поднялся. – Прочтите ещё раз! – потребовал он.
Бельграно повторил, демонстрируя отменную память.
– Ты теперь можешь не тратиться на эпитафию, Арчи, – буркнул Хейфец.
– А ты заткнись, слепой крот, у тебя под носом, – снова взвился Тэйтон, – под самым носом… Куда ты смотрел?
– Да причём тут я? – злобно возмутился в ответ Хейфец. – Чего ты от меня хочешь? Не мог же я посадить её на цепь и привязать к кровати, как собаку к будке! А это был единственный способ остановить её.
Аманатидис напрягся.
– Так о её болезни знали все, не так ли? – спросил он у Хейфеца. Он понимал, что близок к тому, чтобы нащупать убийцу, близок, как никогда. Значит, с миссис Тэйтон свели счёты, и это мог сделать тот, кто узнал о её болезни и кого она могла заразить. Но Хэмилтон не знал о диагнозе миссис Тэйтон, значит, был еще один любовник. Итак…
Но Хейфец не подтвердил его версию.
– Нет, – покачал головой медик, – упаси Бог. Вначале о ней знала только Долорес Карвахаль. Ей сказал сам Арчибальд. Но от неё узнал, разумеется, Рамон, иначе он не позволил бы ей приехать сюда. – Он вздохнул и устало пояснил. – Это была дурная идея Тэйтона, полоумное желание безумно влюблённого. Он хотел видеть Долорес. Просто сходил по ней с ума. Свести их вместе – Долорес и Галатею – он вовсе не хотел, думал оставить миссис Тейтон в Лондоне, но она начала сбегала из дома, орала, что не хочет умирать, что заберёт с собою всех, до кого дотянется, – Хейфец зло щёлкнул пальцами. – Пришлось взять её с собой. Всем в экспедиции было сказано, что миссис Тэйтон… несколько нездорова и её лучше не беспокоить. Я говорил Арчи, что лучше, если все будут знать правду, но он считал, что афишировать такое… – Медик развёл руками. – Он стыдился. Я отчасти понимал его: вы просто не сталкивались с этим. Хотим мы того или не хотим, эти люди – прокажённые. Если это случилось в вашей семье – вам даже не сочувствуют, словно ваше горе не заслуживает утешения. Если теряешь близкого от рака, друзья собираются и поддерживают. Если у него СПИД, – люди начинают избегать вас: и больного, и всю семью. Арчи боялся всеобщего остракизма и стыдился её.
Аманатидис повернулся к Тэйтону.
– Но почему она больна, а вы – нет?
– Господи… – содрогнулся Тэйтон, – о чём вы? Я женился на ней одиннадцать назад, пару месяцев спустя понял, какого свалял дурака, а дальше – попал в капкан. Я был в отчаянии: оказался связан с расчётливой бестией, которой были нужны только мои деньги, но это ещё полбеды, она оказалась к тому же откровенной панельной девкой, что было куда хуже, но поделать я ничего не мог. Вернее, всё, что я мог, это выделить ей содержание и дом. Она требовала большего, но я тоже… упрям. – Тэйтон горестно вздохнул. – Она пустилась во все тяжкие, потом Хейфец, он проездом был в Англии, сказал мне, что видел её с Бруно Шеффилдом, а он нездоров. Я не придал этому значения, мне было абсолютно всё равно. Всё, что я хотел, это заняться наукой, я работал по двенадцать часов в день. Просто, чтобы забыть беду. – Тэйтон потёр лицо ладонью, точно стирая следы многодневного наваждения. – Потом – о, благословенный и страшный день, – на форуме в Лондоне я встретил Карвахаля с его сестрой и влюбился, как сумасшедший. Через год Хейфец сказал, что Галатея точно больна, он узнал это по своим каналам, он же иммунолог. Она приехала – и я не узнал её. По-моему, у неё что-то сдвинулось в голове: она стала настоящей ведьмой. Шеффилд тогда уже умер. Поверить в свою болезнь она не хотела, но ей становилось всё хуже. Я трижды в год оплачивал её пребывание в клинике, вызвал Хейфеца из Штатов. Он уже все знал, не надо было ничего объяснять, дальше него это никуда бы не пошло, я уверен. Но она начала выскальзывать из дома, Хейфец то и дело ловил её на панелях. Она говорила, что хочет забрать с собой как можно больше людей, чтобы в аду было веселее. Я решил увести её сюда из Лондона, отобрал телефон, но знал, что она лезла в штаны к любому, до кого могла дотянуться. Хейфец дежурил около неё и следил за ней, но… вот… не уследил. – Тэйтон повернулся к Стивену Хэмилтону, который, онемевший и потрясённый, стоял на том же месте, где услышал роковую весть. – Я не упрекаю вас, молодой человек, что вам эта бестия показалась ангелом с неба, сам когда-то сильно обманулся, но, право, я сделал всё возможное, чтобы обезопасить всех вокруг.
– Вы… – Хэмилтон не мог поверить в услышанное. Его Галатея? ВИЧ? Это… этого просто не могло быть! – Вы лжёте, – прокричал он в лицо Тэйтону. – Лжёте!
Тот изумлённо отпрянул и растерянно заморгал.
Аманатидис повернулся к медику.
– Мистер Хейфец, а сколько лет ей оставалось жить?
– Ну-у-у… – хмыкнул медик, пожав плечами, – сказать точно я не смогу, я – не Бог, но полагаю, – Хейфец почесал за ухом, – что следующая пневмония добила бы её. На неё уже не действовали никакие препараты, я каждую неделю менял дозировку и курсы укрепляющей терапии, но… – он развёл руками. – Да ещё саркома… Думаю, до конца года она бы не дотянула. Впрочем, ваши врачи без труда сами это установят. Когда в руках скальпель, многое становится яснее ясного.
В дверях появился Теодоракис. Аманатидис метнул в него быстрый взгляд.
– Господа, моими подчинёнными обнаружено подобие орудия убийства. Мы хотели бы получить для сравнения ваши отпечатки.
Его удивило, что никто не возразил, только дотошный Винкельман недовольно пробурчал, что уже где-то сдавал их, однако уверенно приложил обе руки к плёнке. Его супруга сделала то же самое. Лоуренс Гриффин, всё это время молчавший, как немой, тоже молча сделал, что требовалось. Спокойно последовали примеру остальных Арчибальд Тэйтон и Дэвид Хейфец, Спирос Сарианиди всем корпусом налёг на стол, оставляя отпечатки толстых пальцев, а Франческо Бельграно проделал всё, как завзятый криминалист. Рене Лану и Рамон Карвахаль подверглись той же процедуре. Совершенно тупо, не вмещая в себя только что услышанного, сдал отпечатки своих пальцев Стивен Хэмилтон. Долорес Карвахаль последней аккуратно приложила пальцы к жёсткой плёнке, Теодоракис подписал на ней её имя и исчез.
Аманатидис методично продолжил с того самого места, на котором остановился перед приходом Теодоракиса.
– Значит, кроме вас троих, никто ничего не знал?
– Как бы не так, – пробурчал Сарианиди. – Я знал.
Аманатидис резко обернулся к соплеменнику. Тэйтон тоже удивлённо воззрился на грека.
– Господи, Спирос, вы-то откуда? Давно?
– Нет. Когда вы приехали, я ничего не знал, но у моего шурина в Комотини аптека. У него Хейфец заказывал для неё лекарства, а фармацевт, хоть и не медик, но, коль не дурак, по рецептам всё поймёт. Я договаривался с таможней о находках, потом зашёл к братцу жены – подзакусить. А он и спросил, для кого это господин Хейфец из нашей экспедиции заказывает AIDSVAX и ALVAC-HIV. Тут я обо всем и догадался.
– И вы кому-то сказали об этом?
– Нет, с какой стати? – вытаращил глаза грек. – Гриффин – тот ничего не знал и ни о чём не догадывался, Винкельманам я тоже ничего не говорил – смысла не было. Лану – примерный семьянин. Ну а по взгляду Бельграно… Франческо, вообще-то, бабник, а от доступных девок шарахается. Я даже думал, что он в курсе, но потом понял, что нет. Он как-то заговорил со мной, и я понял, что он знает, что Тэйтон влюблён в сестру Карвахаля. Он недоумевал, зачем на это идёт Рамон. Но если бы он знал о болезни миссис Тэйтон, думаю, он бы ни о чём не спрашивал.
– Не знал я, – покачал головой Бельграно и размашисто перекрестился. – Просто пугала она меня. Эти шесть пальцев… Жуть.
– Что? – напрягся полицейский.
– У моей жены была полидактилия, шесть пальцев на ноге, – пояснил Тэйтон. – В Средние века говорили, что такие люди – дьявольское отродье. И не ошибались ведь, – пробормотал он полушёпотом.
– А мистеру Хэмилтону вы все – Хейфец, Тэйтон, Карвахаль, Сарианиди – ничего не говорили?
– Нет, в голову не пришло, что он может… – убито покачал головой Сарианиди. – Молодой человек держался в стороне, ни с кем близко не сходился, и я подумал, что есть такие англичане – не подступишься. Так он влип, Дэйв?
Медик завёл глаза в потолок.
– Бога ради, Спиридон, только твоих вопросов мне не хватало. – Он показал глазами на женщин и махнул рукой. – Выясним после. Но я видел, что он кружил возле третьего этажа, искал её то на пляже, то флиртовал с ней у бассейна, то как бы случайно наверху оказывался, однако мне в голову не приходило, что они уже сошлись где-то. Конечно, мартовские коты, вопреки предрассудкам, блудят не только в марте, но я просто забыл об этом… – На лбу его вдруг прорезались две резкие поперечные морщины. – А ведь я обратил внимание – у него лимфоузлы воспалились во время простуды, я и подумал ещё… но счёл случайностью.
– Так ты думаешь, это была не простуда? – Глаза Тэйтона потемнели, а брови скорбно поднялись.
– Теперь – уверен. Он не бывал на раскопках, а где тогда мог простудиться? Не в лаборатории же…
Аманатидис молча рассматривал археологов в гостиной. Его весьма удивляло, что никто из них не проявлял ни малейших признаков страха или беспокойства по поводу взятых у них отпечатков. Никто даже не поинтересовался, каково орудие преступления, никто не задал ни одного вопроса по поводу следствия. Все следили за рассказом медика, и никто даже не вспоминал об убийстве. Впрочем…
К Аманатидису как раз в эту минуту подошёл Макс Винкельман и, заложив руки в карманы, ершисто спросил:
– Я хотел бы, однако, кое-что уточнить.
– Пожалуйста, мистер Винкельман, – Аманатидис навострил уши.
– Как надолго замедлит нашу работу этот печальный инцидент? Мы, что, никуда не имеем право выходить?
Аманатидис пожал плечами.
– Вы не имеете права до конца расследования покидать страну, но в пределах этой местности вы вполне свободны в передвижениях.
Винкельман просиял.
– Значит, мы можем продолжить работу на раскопках? А то мы потеряли уже полдня…
Аманатидис закусил губу и вздохнул. Нет, ну это же надо, а?
– Анализы отпечатков на орудии убийства будут скоро готовы. И тогда мы больше не побеспокоим вас. Пока же прошу вас задержаться, ибо мы потеряем больше времени, когда придётся вновь собирать вас.
Винкельман тяжело вздохнул, но подчинился.
Из угла комнаты тяжело, как-то по-стариковски, поднялся Лоуренс Гриффин и, сильно шаркая ногами по полу, подошёл к Стивену Хэмилтону.
– Стив, но это же неправда, да?
Хэмилтон тоже поднял на него глаза. Вообще-то сейчас ему было совершенно всё равно, что скажет ему или что подумает о нём его учитель. Ему все было всё равно, потому что в голове стучала, как многотонный состав по рельсам, заглушая все остальные звуки, дурная мысль о своей смерти. Он обречён? Это правда? Это может быть правдой? Они не пошутили? Она заразила его? Заразила специально? И сколько ему осталось? Но чего осталось? Пустых дней убийственной болезни – без любви, без наслаждения, без смысла? Как?
Хэмилтон пытался вспомнить, что говорил ему в эти дни Хейфец, но воспоминания плыли в голове, точно туман над болотом, вязкие, несвязные, пустые. Да, кажется, он предупреждал его и даже ругал. Называл дураком. Что же, дураком он в итоге и оказался. Но как? Почему? Ведь он любил Галатею! И она любила его! Почему она так поступила с ним? За что? Неужели Тэйтон прав, и она сделала это из чистой злобы? Но разве в ней было зло?
