Текст книги "Тайна перстня Венеры"

Автор книги: Ольга Тарасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Эфес, I век н. э

Надев на палец перстень (голова как пьяная, не потерять бы дорогое украшение, в нем – все: свобода Феликса, жизнь, любовь), с бессмысленной счастливой улыбкой, Теренция возвращалась домой.

Как не хватает теперь подруг-гетер из лупанария! С ними можно было бы вдоволь насплетничаться, рассказать все-все, не упуская ни единой подробности. Однако теперь рядом, увы, только рабыня. Конечно, Петра – очень милая девушка. Она добра и многому научила Теренцию. Но есть такие вещи, о которых с ней не поговоришь. Ай, сколько раз уже было. Как заладит: «Грех, грешно, во грехе живете, надо по-другому!» С ней можно поспорить, сказать, что если бы Господь на самом деле был таким суровым, как про него думают, он ни за что не стал бы избавлять Феликса от верной смерти. Но ведь спас – для любви, для радости. Значит, нет ничего такого плохого в ослепительно-ярком прекрасном счастье. Только Петра – она такая упрямая. Не понравятся ей эти рассуждения, расстроится, разворчится, поэтому лучше с рабыней на такие темы даже и не заговаривать.

А Феликс… Теренция залилась смехом.

Нет, сначала все было не смешно. А очень нежно, красиво, чувственно.

От его дразнящих поцелуев тело мгновенно стало сладко вздрагивать. Захотелось тоже провести язычком по его смуглой гладкой коже, добраться до большого твердого члена, распалить ласками.

Феликс шутливо вжал ее в ложе:

– Т-с-с, тихо, все потом. Не трогай меня пока. Наслаждайся…

Его губы превратили грудь, живот и бедра в алтарь, который боготворят, которому поклоняются, жертвуя бесчисленное количество изматывающих поцелуев.

– Люблю твои соски… Ты знаешь, какой красивый у тебя пупочек… А здесь ты такая нежная-нежная… Любимая, сколько я мечтал о том, как поцелую тебя и пойму: ты хочешь, чтобы я вошел в тебя… Ты такая влажная, вкусная, вот возьму и съем тебя…

Теперь не понять, что сводило с ума больше – его ласки или его слова.

Любимый голос шептал непристойности. Перед глазами все плыло. Воздуха не хватало.

Наконец сжалился, развел согнутые в коленях ноги.

Какой же он все-таки там прекрасно огромный. Но медленный, изматывающе неторопливый. Член входит в вагину так неспешно, что хочется схватить Феликса за ягодицы, поскорее проткнуть себя им…

Так умирающий от жажды глотает воду, так любовь наполняет все тело до краев. А потом вдруг неожиданно выплескивается через край и уносит, сладко, стремительно…

Отрезвление происходит быстро.

– Я хочу, чтобы у нас был ребенок!

Когда тело еще бьет сладкая дрожь, внутри находится член, а пересохший рот закрывается нежным поцелуем… Тогда ничего возразить невозможно, остается разве что наслаждаться все убыстряющимся ритмом, резкими движениями, вскриками.

– Как хорошо, – простонал Феликс, обессиленно уткнувшись в плечо.

«Любимый, но такой идиот. Только ребенка нам теперь не хватало. Совсем с ума сошел!» – с блаженной улыбкой подумала Теренция. И сразу же расхохоталась. Не бывает после излития семени такого твердого, чуть вздрагивающего, требующего продолжения любовной схватки члена.

– Как быстро ты догадалась! Я так старался тебя обмануть, – обиженно пробормотал Феликс и стал целовать мочку уха, потом шею. – Теренция, любимая…

Потом они еще долго любили друг друга. Дурачились, хохотали. Поругались, помирились, искусали плечи. Открыв вдруг неимоверное наслаждение болью, расцарапали спины и бедра, перецеловали каждую кровоточащую ранку…

«Я бы рассказала девочкам, – думала Теренция, поднимаясь по крутой, освещенной факелами лестнице в свою комнату, – что любовь так потрясающа! Можно любить и смеяться, любить и шутить, любить и мучиться. Да, мучиться. Мы с Феликсом так увлеклись, что чуть не сгрызли друг другу плечи, а еще у меня содралась кожа на коленках. Ног вообще не чувствую! Какое же это счастье!»

– Госпожа, – Петра оторвала голову от шитья, потом резко отложила тунику, вскочила со скамьи, – что с вашим ртом?

– Со ртом? – Теренция провела пальцами по губам. Ужас какой: так и растягиваются в улыбке. И чуть болят. – А что такое?

– Да он же распух, на пол-лица.

– Пчела, должно быть, – Теренция на негнущихся ногах пошла к ложу, понимая: чем оно ближе – тем все меньше сил остается. – В этих лавках так шумно, так людно. В общем, я ужасно устала и ничего не выбрала. Не надо ничего теперь говорить, хорошо? Потом ты меня повоспитываешь. Теперь умираю от усталости, честно. Разбуди меня, когда Марк Луций Сципион придет.

Петра осуждающе покачала головой:

– Совсем спятила со своей любовью. Какие пчелы зимой? И что скажет сенатор?..

Но Теренция уже не слышала рабыню. Черный мягкий желанный сон мгновенно накрыл ее с головой.

В нем оказалось так хорошо, тепло, уютно…

Белые облака с розовинкой.

Феликс – смеется, возится со щенком.

Потом устает, берет рыжую собаку на руки, садится в пушистую белизну.

Но ведь это, получается, уже было совсем недавно. Конечно, было. Вот поплыли рваные облачка мимо любимого, то прячут, то потом открывают прекрасное лицо, нежно глядящие глаза. Теперь появляется странная фигура, с головой задрапированная в темную накидку. Рука ее манит легкими взмахами. Зовет, призывает, машет, и вот…

Покрывало падает, белоснежные воздушные комки быстро проглатывают струящуюся извивающуюся ткань.

Мама?

Мамочка!!!

Как все знакомо – ярко-медные вьющиеся волосы, нежный овал лица, голубые очи. Единственная, любящая, всепрощающая и принимающая все улыбка.

Мамочка!

Как же я по тебе тоскую, мама.

Мне так не хватает тебя.

Люблю тебя очень.

Будь со мной рядом всегда, пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста!

Феликс, со щенком на руках, подходит к маме, становится рядом.

Самые любимые, вместе. Зовут, ждут…

Теренция проснулась от собственного отчаянного крика. Поняла, что в висящем у ложа светильнике выгорело все масло, и он потух; но все это неважно, потому что через ставни сочится серо-голубой, почти утренний свет.

Еще поняла, что вчера Марк Луций так и не пришел. Что рабыня опять скатилась с ложа и потирает ушибленное колено. Что…

Думать о чем угодно.

Кроме самого важного и самого страшного.

Кроме того, что Феликса больше нет.

Нет…

Нет-нет-нет, это неправда! Так не должно быть!

Но это осознается, невыносимо отчетливо, пугающе ясно. И чем больше усилий прилагаешь, пытаясь избавиться от этого кошмара, тем беспощаднее ноет сердце.

Как больно… Как же глубоко замирающе больно…

Эфес, май 2009 года

– Сколько, вы говорите, зрителей вмещал этот театр? А где жили гладиаторы? Неужели действительно многие женщины платили сумасшедшие деньги за то, чтобы провести ночь с обреченными на смерть? Но как к этому относились мужья этих женщин? Что значит «как и сегодня: они об этом не знали»? Знаете, это ведь просто проконтролировать – если жены нет дома, значит, она где-то гуляет. Неужели им никто не задавал вопросов? Захотела – пошла на ночной пир?! Свободные нравы, понятно…

Гид терпеливо отвечает на Танины вопросы. Группа с интересом слушает – Бора, при всей своей приветливости, не очень-то разговорчив. Точнее, он неглубок, формален, отрабатывает свой гонорар на автопилоте, без души. В его улыбках нет искренности, от шуток разит нафталином. А мама Егора вцепилась в него, как клещ. И давай бомбить вопросами, вытаскивать всю информацию. Не выдерживая такого напора, турок начинает заводиться, сыпать подробностями, даже разыгрывать целый спектакль. Да и место для этого самое подходящее: мы стоим на трибунах амфитеатра, где ставились пьесы и проходили гладиаторские бои.

Постройка величественна, огромна! Находясь здесь, наверху, чувствуешь себя птицей, парящей над временем, ничтожной песчинкой, которой повезло оставить свой отпечаток среди богатых россыпей жизни.

У меня очень странное состояние теперь. Жара расплавляет воздух, тот начинает дрожать стеклянной дымкой. И сквозь это колеблющееся марево я начинаю видеть трибуны, заполненные людьми в тогах, сражающихся гладиаторов, полуобнаженных и мускулистых. Я придумываю себе шумные улицы, вереницы лавочек, воинов в звякающих доспехах, развратных красавиц и просветленных философов. Придумываю – или я вижу все это? Перед глазами проносятся настолько яркие картины, что они даже начинают казаться собственными воспоминаниями. Должно быть, это вспоминаются исторические романы и фильмы – история Древнего Рима привлекала многих писателей и режиссеров, и теперь, оказавшись здесь, невольно воскресает в памяти увиденное, прочитанное… Ванесса права: в этот город влюбиться проще простого. Его белые колонны и выложенные мрамором улицы – ловушка. Попадаешь – а потом уже не вырваться. Но мне нравится в этом плену.

Ну вот, опять. Опять мне кажется, что я уже здесь была, я видела все это. Вдруг начинают вспоминаться беспощадный обжигающий зной и струящаяся ткань длинных одежд, сковывающая движения. Какая-то штука, придерживающая гриву волос, – мне кажется, я даже вижу ее золотой блеск и одновременно испытываю досаду, – украшение с острыми декоративными листочками, слишком сильно сдавливает кости черепа, а еще им легко порвать тонкую материю туники…

Вот это фантазия! Или просто влияние античных руин?..

Как же я люблю жизнь! Как страстно мне хочется жить! Долго, много! О, если бы только было можно иметь множество жизней, как ворох платьев в шкафу! Я перемеряла бы их все – разные времена, разные эпохи, разные страны, разные профессии, разных мужчин…

Татьяна тем временем все не унимается:

– Скажите, пожалуйста, а находили ли во время раскопок клады? Все-таки во времена Римской империи Эфес, как я поняла, был финансовым и культурным центром этого региона… Да вы что! Одна обнаруженная здесь монета стоит сто пятьдесят тысяч долларов?! Но почему так дорого? Античная редкость, конечно, понимаю. Сколько, вы говорите, процентов Эфеса раскопано, всего пятнадцать? Получается, основные находки еще впереди?

Бора, почесав уже забитый черными колючками щетины подбородок, устало вздохнул:

– Я тоже думал – впереди. Я даже ходил на раскопки как доброволец. В таких случаях сразу предупреждают: за работу платить ничего не будут. Но если находишь во время раскопок ценные вещи, то получаешь хороший процент от их стоимости. Не всю стоимость, конечно. Надо делиться с государством. Как всегда, во все времена. И мне не хочется делиться! Но что делать… Я такой настойчивый был, о! Ходил-ходил, копал-копал. Никаких монеток не обнаруживал, как ни старался. Зато были такие тяжелые носилки с землей! И спать все время хотелось. Эфес ведь раскапывают по ночам, чтобы не беспокоить туристов. Да, все для вас, дорогие гости! И после пары месяцев такой жизни я решил, что пусть лучше я буду не очень богатый, но живой. И что мне легче водить экскурсии днем за не очень большие деньги, чем работать ночью вообще бесплатно. Знаете, тогда, много лет назад, Эфес был оставлен жителями совершенно сознательно. Они поняли, что море отходит все дальше, торговля тоже становится не такой активной, как раньше, а не станет торговли – жизнь вообще остановится. Поэтому жители не торопясь собрали свои вещи и уехали. Искать лучшей жизни, более удобного места для своих домов. Здесь осталось очень мало ценных вещей и предметов. Но как-то раз мне повезло. Я показывал руины туристам, поскользнулся, камни покатились, и вот…

Бора, пошарив в кармане, вытащил позеленевшую монету. Я успела разглядеть чей-то орлиный профиль, лавровый венок, а потом гид протянул кругляшок стоящей рядом с ним пухленькой блондинке:

– Пожалуйста, вся группа может полюбоваться моей находкой. Да, вот просто пустите ее по рукам, пусть каждый посмотрит. Только потом верните обязательно. Как-никак сто пятьдесят тысяч долларов стоит! А то я вас знаю, еще прикарманите, а потом продадите!

– Это имитация, – шепнула мне на ухо Ванесса, прихлопывая ладонями вдруг взметнувшееся вверх платье. Расклешенный подол вкупе с местными жаркими сильными ветрами – вечное эротическое шоу, мечта Мэрилин Монро. Следователь Зотова обладает стройными ножками! – В любой лавке здесь такие монеты продаются, стоят копейки. Но я лично сувениры для себя вообще не покупаю – лениво с них пыль стирать. Да и друзьям стараюсь что-то такое презентовать, вкусненькое, для хозяйства пригодное, и чтобы с уборкой люди не напрягались. Из Турции лукум обычно привозят, памшиновские шали, яблочный чай. Только не вздумайте делать покупки в лавках, куда во время экскурсий гид приводит группу. Он говорит, специальная цена будет, и, в принципе, не врет. Цена действительно специально высокая. Просто туристы этого не понимают. Им кажется – ах, сразу тридцать процентов от стоимости, указанной в ценнике, сбрасывают – «только для вашей группы». И потом еще можно торговаться, уменьшая полученную сумму вдвое. Но на самом-то деле в городе все товары – керамику, шали, сладости, кожаные куртки и сумки – можно купить намного дешевле. Есть ведь разница – коробочку лукума за доллар-два покупать или за десять! И так со всеми товарами! Разницы в качестве нет, в ценах – огромная.

– Спасибо, буду иметь в виду, – пробормотала я, не спуская глаз со все еще беседующей с гидом Танечки. Заплетенные в косу волосы, простая белая футболка и джинсовые шорты – она выглядит совсем девчонкой, студенткой, и не скажешь, что замужем, ребенка воспитывает. – Действительно, если разбежка цен такая существенная, то зачем за аналогичные товары переплачивать!

Дождавшись, когда мама Егора отпустит уже тяжело дышащего и взмокшего Бору, я, незаметно ускользнув от Дитриха и Ванессы, подошла к Тане и как бы между прочим, к слову, заметила:

– Как прекрасно, что вы так интересуетесь историей! Наверное, это ваше хобби? Вы им настолько увлечены, что буквально не можете держать себя в руках! Мне ведь Егор рассказывал: вы уже были в Эфесе! Он еще три порции мороженого слопал, причем одну самостоятельно купил. Нашел вроде бы пару долларов на земле, которые кто-то из туристов потерял… Кстати, у вашего сына явно актерские способности! Он так талантливо копирует людей, передает их интонации – а сам ведь еще совсем малыш…

Татьяна резко покачала головой, и лежащая на плече темная косичка сразу улетела на спину:

– Я люблю историю. Но не до такой степени, чтобы на одну и ту же экскурсию несколько раз ездить. Просто работа у меня специфическая. Я – журналистка. Журналистский отпуск – слишком условное понятие. Эх, и угораздило меня, как я и обещала коллегам, на телефонные звонки отвечать! Правду говорят: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но мне же всегда больше всех надо. Волнуюсь: может, статей моих не нашли или по иллюстрациям возникли вопросы. Не сбросила вызов – и вот результат. Начальница срочно затребовала репортаж из Эфеса. Менеджеры по рекламе привлекли крупного рекламодателя, но он не хочет только модуль размещать, ему и статью подавай. Как я упрашивала свою шефиню, вы бы слышали! Говорила: в Турции уже описан каждый камень, ну что вам стоит сделать компиляцию на основании материалов из Интернета. Все без толку. Ей как вожжа под хвост попала: надо писать собственный материал, клиент привередливый, и прочь халтуру из нашей жизни. Короче, отвертеться не получилось, пришлось работать. Хорошо еще, что ноутбук у мужа с собой оказался. Он бизнесом занимается и не может себе позволить не держать руку на пульсе, пару часов в день стабильно переписывается то с замом своим, то с бухгалтером. Иначе пришлось бы мне рыскать по Кушадасам в поисках компа с русской клавиатурой!

Она все говорила правильно, худенькая девочка с незапоминающимся, невыразительным личиком и длинными ровными ножками.

Все – очень правильно.

Кто общался с журналистами, тот согласится: любые их планы летят в тартарары, если возникает срочная работа. И никогда нельзя отключить мобильник, и всегда надо таскать с собой ноутбук и диктофон, и постоянно вот так – то пожар, то наводнение, то кризис, то катастрофа. Приходится забывать обо всем, бежать, узнавать, писать, обгонять конкурентов, обижать своих родных, которые перманентно недополучают заботы и внимания. Такая специфика профессии – ее надо или принимать полностью, или держаться подальше. Моему сыну повезло, его жена – мудрая женщина, которая никогда не скажет ни слова упрека во время очередного аврала, но всегда поможет пережить очередную запарку с наибольшим комфортом.

Так что в словах Тани меня ничего не насторожило.

Но ее глаза…

Я видела отчаянный страх, который в них взметнулся.

Он никуда не исчез, он разрушал и грыз девочку, хотя я изо всех сил старалась перевести разговор на другую тему…

Эфес, I век н. э.

– Слушайте, ну куда же вы направляетесь? Теренция, милая, холод-то какой! Давайте воротимся… Мы идем вперед уже так долго. У меня ноги болят, я озябла. И я знаю, что вы задумали, и я не позволю, вы слышите?! Не позволю, и можете делать со мной что хотите!

Наконец, Петра, запыхавшись, умолкла. Но сразу же вцепилась в локоть хозяйки, демонстрируя тем самым серьезность своих намерений: ни за что не допустить совершения самоубийства.

Сил сбрасывать цепкие пальцы Петры у Теренции уже не было. Прошагав по горам несколько часов, она вообще стала опасаться, что с минуты на минуту потеряет сознание. Какой уж тут прыжок в смерть, в бездонную пропасть. Не та ситуация, не те условия. Тело налилось свинцовой сковывающей усталостью. Да еще и эта семенит рядом, сумасшедшая рабыня-спасительница, еле ковыляет, но все время бормочет: «Бог жизнь дал – он ее и заберет. Все в его власти, и за все испытания, которые он посылает, благодарить надобно…»

Но все равно, упрямо стиснув зубы, еле передвигаясь, почему-то все равно хочется идти вперед – к серому пасмурному небу, гладким скалам, заросшим невысокими деревьями горам.

Может, когда идешь – меньше думаешь? И не так больно от случившейся страшной трагедии?

Но как же не больно, когда…

Теренция сделала глубокий вдох, готовясь к очередному приступу мучительных страданий.

Они были очень похожи – приступы.

Сначала вскипало возмущение. Какая же Лепида коварная циничная дрянь! Она все рассчитала правильно. Если муж уходит к другой, то глупо устраивать ему сцены ревности, взывать к совести, кричать о своей любви – вымышленной ли, реальной, не суть важно. Такое поведение изначально выглядит жалко. Битва проиграна, супругу хорошо в объятиях другой женщины. Открыть Марку Луцию глаза на неверность любовницы? А если он не поверит, решит, что это – просто зловредные козни, попытки бросить тень на его прекрасную любимую девочку? Или поверит, но сможет ли он после этого быть с женой, которая стала причиной сильной боли, мучительного разочарования? Однако вот если соперницу уничтожить, отнять у нее самое дорогое, вынудить самой отказаться от сенатора… То куда придет блудный супруг в поисках утешения? Коварная, гнусная Лепида! Марк Луций ошибается, считая свою жену недалекой глупышкой. О, нет, дура такой план разработать бы не смогла никогда! Она превратила своих рабов в зорких, внимательных наблюдателей, выяснила все про Феликса и отточила каждую деталь кровавого дьявольского замысла. Нанесла удар, больнее которого ничего нет, раздавила, уничтожила… Внешне, конечно, никто ничего не заподозрил. Ночной пир, изысканные яства, сражение гладиаторов перед гостями в роскошном атрии – обычное дело, традиция в богатых знатных домах. Конечно, Марк Луций согласился. У него ведь легкое чувство вины, и он, несомненно, захотел доставить жене радость – довольная женщина не так внимательна и ревнива. А то, что супруга просит привести для сражения в том числе какого-то там Феликса, – ему было абсолютно все равно. Потом, конечно же, был тугой кожаный кошелек, переданный жадному ланисте, потом страх бедного Феликса, потом…

Теренция остановилась и со стоном прижала ладонь к животу. Почему-то всегда вот здесь, на этом витке выматывающих болезненных размышлений, начинает ужасно резать живот. Неужели милого мальчика ударили ножом туда, в смуглую незащищенную мягкость, созданную для легких прикосновений и нежных поцелуев?.. Бедный, сладкий! До конца не оправившийся после болезни, измученный долгой любовной игрой, должно быть, Феликс едва держался на ногах. И умер, наверное, быстро. Любимый, слабый! Почему никто не увидел, что он – сущий котенок против гладиатора?! Почему не вспомнили, какой странный чудесный случай произошел с ним недавно? Но нет – заставили драться, вынудили погибнуть. Должно быть, вдоволь натешившись видом агонии, Лепида распорядилась оттащить еще теплое тело Феликса в сторону, а гости, попивая вино, стали наблюдать со своих лож за следующей схваткой.

Любимый Феликс, обкусанные губы, синие прожилки под нежными веками с длинными черными ресницами… Он был совсем один перед смертью, и никто его не утешил, не ободрил. Прекрасное тело его – где оно? Домашние рабы не занимались им! Знакомые Петры рассказали, что пришел какой-то специально нанятый Лепидой человек и увез труп. О, да – проклятая жена Марка Луция все рассчитала правильно. Если нельзя ничего сделать для любимого, то тело его – как храм любви, которому хочется воздать почести. Но осквернен храм, разрушен целиком и полностью. Не будет у мальчика могилы, достойной его божественной красоты, и даже места его упокоения не выяснить…

А теперь – Теренция снова это почувствовала – идти стало легче, и боль улеглась, как присмиревший шторм. Свет и тепло, которые были в любви, подаренной Феликсом, почему-то на мгновение согревают сердце и теперь. Любимого нет – а все равно кажется, что он так близко, даже ближе, чем в сладкие минуты любовных объятий. И от этого становится очень хорошо и спокойно. Петра говорила: душа Феликса теперь видит и познает Бога, и лучше этого нет ничего. Возможно, рабыня права, и Феликсу хорошо, поэтому утихает, успокаивается боль.

Надо пользоваться этой короткой передышкой. Дышать. Чувствовать свое спокойно бьющееся сердце – без втыкающихся в него острых иголок боли. Ощущать живот, не разрубленный надвое то ли мечом, то ли страданиями. Потому что очень быстро эти мгновения пройдут. И появится бездна пустоты. И ужас перед жизнью без Феликса. Какой любовник, какой дом? Все это пустое, все это не нужно. Главным в жизни, оказывается, была настоящая любовь, чистая, как горное озеро, прекрасная, словно нежно-розовый восход золотистого солнца. Без Феликса же все не в радость. И никогда не будет в радость. Время такое не лечит, это ясно и очевидно. Хочется вырваться из превратившейся в пытку жизни – стылой, темной, терзающей. Только вот эта вредная рабыня, которая семенит рядом, все портит…

«Все в воле Бога», – весь день твердит служанка. Она права: жизнь, смерть, любовь, счастье, горе – все это пронеслось через душу, как ураган. И ясно уже теперь: Феликс был спасен, чтобы показать настоящую любовь, и ушел, потому что, наверное, слишком горячим, всезатмевающим стало счастье. Все ясно и понятно. Кроме одного. Вместо души осталось кровоточащее пепелище. Невыносимо оно, ненавистно все. И хочется мчаться вперед, разбивая кулаки о мрамор городских стен, сбивая ноги на горных дорогах, и потом нырнуть в пропасть, как в забвение…

– Смотрите, – Петра, поддерживая едва стоящую на ногах хозяйку, замедлила шаг, – похоже, мы нашли дом, и здесь даже живут люди. Уму непостижимо – поселиться в глухих горах! Но вы же видите: огонек от лампы прекрасно заметен через ставни!

Теренция поморгала сухими, воспаленными от слез глазами. Странное видение не исчезло. В горах, среди деревьев, вдруг оказался простой домик, сложенный из серого, поросшего мхом камня. Возле него бежит чистый извивающийся ручеек, рядом с которым, на каменной невысокой скамье, стоит кубок для воды. Еще в воздухе чувствуется аромат свежеиспеченных лепешек, где-то в отдалении негромко блеет козочка, квохчут куры…

Да, Петра права. Здесь живут, об этом свидетельствует множество деталей. Но вместе с тем здесь, здесь…

Теренция посмотрела на рабыню, пытаясь понять, чувствует ли Петра то же самое. Или это просто ее измученное болью сознание начинает постепенно затухать – от усталости и страданий? Но какие же странные, непонятные ощущения… Почему-то вдруг все тело словно превратилось в чашу, заполненную невообразимым вином – покоя и умиротворения. Появляется счастливая уверенность: здесь надо быть. Именно здесь сосредоточено все на свете: счастье, смысл, спокойствие, любовь…

Она вскрикнула.

Некрасивое лицо Петры преображалось прямо на глазах. Исчезли оспинки, разгладились морщинки на лбу и печальные складки у губ. Глаза засияли невероятным умиротворяющим светом.

– Теренция, Господи! – рабыня перекрестилась, а потом осенила крестом и хозяйку. – В какое святое место помог нам попасть Бог! Я смотрю на вас и вижу – сама жизнь возвращается в ваше лицо.

Войти туда.

Все равно, кто окажется за калиткой и что произойдет.

Просто войти – и важнее этого ничего нет.

Медленно продвигаясь вперед, понимая, что происходят какие-то странные, непостижимые изменения, Теренция дошла до невысоких потемневших ворот, отворила дверь и по выложенной камнями дорожке пошла к скромному жилищу.

Дом тянул к себе как магнит.

В целом мире существовало одно только скромное жилище, ставшее вдруг центром всего.

Ничто не может остановить на этом пути…

Внутри оказалось темно. Двигаясь на ощупь по узкому коридорчику, Теренция вдруг с удивлением поняла: спешит, торопится, стремится вперед так, как не стремилась никогда и никуда ранее, и даже спешка на свидание к Феликсу не может сравниться с этим жадным нетерпением.

Потом была еще одна дверь, а за ней кухня с горящим очагом, сидящей у огня темноволосой женщиной. Также в том покое находился мужчина, нестарый, но с длинной бородой, одетый в толстую шерстяную тогу.

Теренция захотела поздороваться, спросить разрешения погреться у огня – и с каким-то звенящим восторгом поняла, что приглашение остаться в доме уже получено! Что люди эти понимают мысли так, как будто бы они были словами. И вообще они знают все – про императорский дворец, лупанарий, Марка Луция, Феликса, выжженное, пропаленное бедой сердце.

– Иоанн, принеси девочкам одеял, ты же видишь, они замерзли.

– Конечно, Мария…

«Я тоже понимаю их мысли, – вдруг осознала Теренция, не в силах отвести взгляда от лица женщины. Оно было восхитительно красивым, и ни сеточка морщин, ни темные круги под глазами не портили красоты, а, наоборот, непостижимым образом сами тоже были красотой. – Женщина не произнесла ни слова, я смотрела на ее лицо и видела: губы даже не шевельнулись».

– Говорить не нужно, все главное – в сердце. Я знаю, ты обижена. Не понимаешь, почему он дал тебе любимого, а потом отнял. Не принимаешь этой боли, помышляешь о смерти. Знаешь, я тоже его не понимаю. Он взял на себя грехи людские, отдал себя людям и ушел. Мне было так больно. Каждой матери больно терять дитя свое… Зачем я здесь без него? Но я стараюсь принимать это. Хотя понять не могу… Конечно, я попрошу за тебя. Он никогда не отказывает мне, когда я прошу для других. Он очень странный, мой сын. Но я люблю его всем сердцем моим…

Потом исчезли слова-мысли красивой печальной Марии, а окружающие предметы и люди стали нечеткими, расплылись, раскололись на отдельные части. Теренция поняла, что Петра, упав на колени, целует руку подающего ей одеяло мужчины. А что сама она отчего-то лежит на полу. Отблески огня делают чуть золотистым бледное лицо Его матери. Мария наклоняется, складывает на животе руки ее, поправляет чуть сдвинувшийся на пальце перстень. Но это только одна Теренция лежит на полу с закрытыми глазами и счастливой улыбкой на губах. А вторая стоит рядом, удивленно сморит на плывущие к ней бело-розовые облака, легкие и воздушные. Потом среди облаков появляются сначала Феликс, беззаботно играющий со щенком, а чуть позже и мамочка. Очень хочется сказать им всем: Марии, Иоанну, Петре. Прокричать во все горло: «Я так счастлива, вот, смотрите, там мой любимый, и щеночек из детства, и милая мама моя». Но желание обнять близких сильнее.

И Теренция побежала вперед, прямо по облакам, к любимым лицам, к приветственно машущим рукам, к яркому прекрасному свету…