Текст книги "Проклятие Эдварда Мунка"

Автор книги: Ольга Тарасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

5

– Нет, Натка, уволь, но его писать мне было бы совершенно неинтересно. Лицо невыразительное, фигура сутулая. Одевается, правда, со вкусом. У него врожденное чувство цвета. Я обращала внимание на его одежду. Вещи вроде бы не дорогие, нефирменные. Но их сочетание – это что-то умопомрачительное. Хотела бы я уметь так сочетать и красиво носить одежду. А вот с кем бы я охотно поработала – так это с Аллочкой. Вопиющее уродство. Вся вот ее бабская неустроенность на лице проступает. Хотя черты правильные. Фигура пропорциональная. Ты согласна?

– Согласна. Пропорции хорошие. И лица, и тела.

– Пропорции хорошие, но женщина вызывающе некрасива.

Василий Михайлович Бубнов обогнал поднимающихся по лестнице студенток, даже не осознав, что только что удостоился как лестных, так и нелестных характеристик. Визит в прокуратуру отнял куда больше времени, чем он предполагал. И вот результат – заседание кафедры пропущено. К тому же, он уже на полчаса опаздывает на встречу со студентом, который должен представить план написания курсовой работы. Молодой человек может уйти, так и не дождавшись преподавателя. А ведь им надо обязательно обсудить план курсовой. Мальчик решил писать о Мунке.

К счастью, Тимур терпеливо дожидался его на подоконнике у деканата. Василий Михайлович помахал ему рукой, достал из кармана связку ключей, открыл дверь кабинета кафедры истории искусства и сказал подошедшему студенту:

– День добрый. Прошу, проходите. Извините, что заставил вас ждать. Меня самого задержали. Вы уж простите.

По Тимуру Данилову – это даже Василий Михайлович с его вечной рассеянностью заметил – страдали все девочки курса. А студент интересовался прежде всего учебой, лекций по истории живописи не прогуливал, чем и завоевал симпатии Бубнова. А уж после проявленного к Эдварду Мунку интереса Бубнов для себя уже решил: в зимнюю сессию проблем с зачетом по его предмету у Данилова не будет.

– Итак, что именно вы хотите писать о Мунке? – оживленно поинтересовался Бубнов.

Выпитая во время допроса следователем энергия потихоньку возвращалась. Василий Михайлович смотрел на студента с удовольствием. Очень любопытно, какая именно грань таланта великого художника привлекает внимание молодежи.

Тимур виновато улыбнулся и ответил:

– Эдвард Мунк и скрытый гомосексуализм. Примерно так я сформулировал тему своей курсовой работы. Василий Михайлович, только сразу не выгоняйте! Дайте мне высказаться.

Бубнов не сдержался.

– Помилуйте, молодой человек! – от неожиданности он выронил карандаш и тут же позабыл об этом. – Эдвард Мунк никогда не был гомосексуалистом. Какими источниками вы пользовались? Где вы почерпнули этот, простите, бред?!

Книг, пояснил Тимур, таких, чтобы черным по белому было про это написано, действительно нет. И потом, он ведь и не утверждает, что художник был гомосексуалистом. Речь идет о скрытом гомосексуализме.

– Не нашедшая взаимности любовь Эдварда Мунка к Карен Бьельстад. Его безумная страсть к Дагни Джуль. Изматывающие отношения с Туллой Ларсен. Это три ключевых крушения любовных надежд художника. После лечения в психиатрической клинике его мировосприятие меняется. Он пишет солнце, его пейзажи теряют болезненные агрессивные краски. Но самое главное, на что я обратил внимание – в этот период Мунк пишет много работ с изображением обнаженных мужчин. Да, действительно – ссылок на гомосексуализм нет. Или почти нет. В эссе Анджея Кобоса «Любовь и смерть в одном сосуде» указывается, что Станислав Пшибышевский и Эдвард Мунк имели друг на друга взаимное, духовное, едва ли не метафизическое влияние, и их связь некоторые считали даже гомоэротической. Я лично не думаю, что автор прав. Моя работа будет о другом. Жизнь убедила художника, что женщины – это пиявки, выпивающие мужчин. Нормальные отношения с женщинами для Мунка были невозможны. И его страсть к изображению мужских обнаженных тел свидетельствует о том, что подсознательно он стремился к мужчинам, стремился к отношениям с ними и находил именно в представителях своего пола художественную эстетику. Вот почему я говорю о скрытом гомосексуализме в отношении Эдварда Мунка!

Тимур продолжал отстаивать свою позицию, но Василий Михайлович его уже не слышал. Мальчик дал очень точное определение женской сущности. Женщины – это пиявки, выпивающие мужчин. Виновен ли тот, кто раздавил эту пиявку? А что, пусть сосут кровь? Умирать – покорно, безвольно и смиренно? Нет! Василий Михайлович просто раздавил пиявку. Несколько пиявок... Если у него и были сомнения по поводу своей виновности в смерти Карины и той второй женщины, то после визита в прокуратуру они исчезли. И следователь с колючим взглядом, напившийся его энергии, тоже в чем-то его подозревает.

Это вернулось...

– Василий Михайлович, так я могу раскрыть эту тему в своей курсовой работе? Василий Михайлович!

Бубнов кивнул:

– Да, можете. Кобоса не читайте, там много неточностей. Ваша трактовка одного из последних периодов творчества Мунка ошибочна. Тем не менее, я не запрещаю вам затрагивать эту тему. Вас действительно интересует личность выдающегося художника. А еще вы даете очень любопытные емкие определения. Мне будет интересно ознакомиться с вашей работой...

6

Из дневника убийцы

Мне пришлось отказаться от назначения встреч в «Coffee town». Не надо оставлять следов. К чему проявлять постоянство в мелочах? Пусть постоянной будет смерть. Только это имеет значение. К тому же, в Москве полно небольших полутемных кафе.

Пришедшая на встречу женщина меня разочаровала. В Интернете она размещала профессиональное фото. Парикмахер, визажист и фотограф превратили серую мышку в роковую красавицу. Ее было сложно узнать. Даже полумрак зала не придавал ей очарования. Она так и не дождалась того, с кем собиралась встретиться. Даже странно, как с такой внешностью женщина оказывает интим-услуги. Ночью все кошки серы, но серые мышки не подходят для смерти. Хотя ей и не откажешь в умении притягивать внимание. Во всяком случае мое. Меня зацепили ее слова: «Продамся тому, кто заплатит дороже». Хорошая фраза. Жаль только, что женщина, которая ее придумала, так не похожа на требуемый персонаж...

Глава 5

1

Потсдам, 1892 год

Красноватые отблески умирающего в камине огня слабо освещали некогда роскошную гостиную старого замка. Ловким рукам служанок не мешало бы натереть до блеска бежево-коричневые кубики паркета, превращающие пол во множество лестниц. Смахнуть пыль с белых ваз майсенского фарфора, расставленных на камине. Протереть крышку комода, отделанную черепашьими пластинами и перламутром.

Но служанок новый владелец замка Альберт Кольман рассчитал. И вот позолоченную лепнину потолка потихоньку затягивали в свои сети пауки. Яркий солнечный свет, проникающий днем через незадернутую портьеру, выжег пятна на задрапированных синей парчой стенах. Впрочем, теперь, в полумраке, пятна скорее угадывались, чем виднелись. Картину царящего в зале запустения и хозяйского равнодушия завершал черный кот, беззаботно скрутившийся клубочком на стуле с изогнутыми ножками.

Устав лежать без движенья, кот заколотил роскошным пушистым хвостом по сиденью, поточил коготки о синюю обивку и посеребренные подлокотники, а затем легко спрыгнул на пол. До поры до времени ему было больше нечего делать в замке. Вчера он получил все, что хотел...

Желания людей неоригинальны. Богатство и почести. Женщины жаждут заполучить мужские сердца. Мужчины – женские. И тех, и других разъедает ржавчина зависти. Из года в год. Из века в век. И в любых краях, любых землях звучит: «Возьми все, но...» Покупатель человеческих душ редко лично совершает сделку. Еще реже в домах вдруг сворачивается урчащим от удовольствия клубочком пушистый черный кот. Вчера был тот самый случай. За круглым столом, украшенным цветной мозаикой, собрались очень любопытные грешники. Поглощенные разговором друг с другом, они и не заметили легкого блеска желтых кошачьих глаз, буравящих полумрак со стула у разгорающегося камина.

– Ничего не понимаю... – голос Эдварда Мунка звучал растерянно. – Дагни? Станислав? Август? Что здесь происходит?

Красивое тело Дагни в узком коконе длинного золотистого платья поневоле притягивало мужские взоры. Девушка поправила непослушный черный завиток волос, спадавший на мраморный лоб, и сказала:

– Господин Кольман пригласил нас присутствовать на спиритическом сеансе. Он сказал, что сегодня будет вечер исполнения всех наших желаний. Но это какой-то прохладный вечер, не находите?

Август Стриндберг, не спуская с Дагни горящих обожанием глаз, согласно кивнул. Эдвард Мунк поежился, его плечи сотрясал озноб.

– Действительно, не жарко, – торопливо произнес Станислав Пшибышевский.

Кот мысленно одобрительно мяукнул. Врал поэт очень правдоподобно. Ему уже не может быть холодно. Его мечта сидит поблизости, стиснув на коленях пока замерзшие ладони. А дома, между прочим, не спит, дожидаясь супруга, жена Станислава. Она всматривается в ночь за окном и переводит взгляд на розовощекого младенца, безмятежно дремлющего в колыбельке...

Альберт Кольман легонько подтолкнул Эдварда к стулу и несколько раз повторил:

– Прошу же вас. Присаживайтесь.

Художник, казалось, не понимал, что с ним происходит. Он хотел сесть за стол, рядом со своими друзьями – и не мог этого сделать.

В каминной трубе гулко и тоскливо застонал ветер...

– Эдвард, прошу вас, – Дагни нетерпеливо присоединилась к увещеваниям хозяина замка. – Мы и так вас долго ждали. Давайте же начинать сеанс!

Альберт Кольман подошел к комоду, открыл ящик, извлек из него блюдце и белый лист бумаги.

Кот лениво смежил веки. Все, дальше неинтересно. Они всегда берут блюдце или колдовскую доску. Кольман выбрал блюдце. То, что будет потом, он видел миллионы раз. Собравшиеся за столом зажгут свечу. Потом на внешней стороне блюдца чадящее пламя вычернит контур восьмиконечной звезды. Блюдце положат на лист бумаги, сомкнут вокруг него плотно сведенные пальцы рук и скажут что-нибудь глупое вроде: «Дух явись»...

Желтые глаза кота сверкнули лишь тогда, когда Альберт Кольман едва слышно произнес:

– Он здесь. Он готов исполнить все ваши желания.

А вот это самое любопытное. Наверное, бледный художник тоже захочет заполучить Дагни. И писатель вспоминает, какая тонкая у нее талия – как раз для его ладоней. Как, скажите, как разделить одну женщину между тремя мужчинами?

«Гениальные книги. Я хочу писать гениальные книги», – подумал Стриндберг.

Мысли художника путались. Он начинал мечтать, как касается белой руки Дагни. И тут же представлял, как можно нарисовать руку на холсте. И отчаяние стискивало грудь: не может, не получается сделать так, чтобы в любимой женской ручке отразилась вся его нежность, надежды, ревность.

«Вечер исполнения желаний? Глупость какая. Бога нет. Или он есть, но слишком занят. И духов нет. Что же я тогда здесь делаю? Да! Решено! Я хочу вечного вдохновения», – подумал Эдвард Мунк.

Кот расслабленно заурчал.

В кудрявой головке Дагни рисовались чудные картины. Рядом любимый человек. У них много денег. И жизнь их ждет долгая-долгая.

После того, как гости старинного замка разошлись по спальням, кот еще долго лежал на сиденье стула, обдумывая увиденное. Когда он придумал, как угодить заблудшим душам, дел в гостиной у него не осталось. Он мягко прошел по паркету и выскользнул за дверь.

Невольный свидетель, наблюдавший за черным пушистым комком, спускающимся по устланной красным ковром спиральной лестнице, обязательно бы потер глаза. Истошно мяукнув, кот вдруг растворился в воздухе, как будто его здесь никогда и не было.

2

Если жизнь – зебра, то у Лики Вронской явно началась черная полоса.

Она лежала в постели, жадно прихлебывая самый вкусный на свете утренний кофе из большой кружки с улыбающимися зелеными жабками, изучала распечатки с информацией о художнике Эдварде Мунке и размышляла.

Володе Седову хорошо с людьми общаться – он лицо официальное, ему по закону граждане должны уделить время, иначе им придется в принудительном порядке приехать в прокуратуру на красивой машине с мигалками. У нее же полномочий задавать вопросы нет. К тому же, среди специализирующихся на творчестве Мунка искусствоведов может оказаться тот, кто причастен к зверским убийствам женщин. А это еще один повод не афишировать, что фактически Лике Вронской поручено провести следственные действия. И как бы это поубедительнее объяснить причину своего интереса к Мунку?

Впрочем, ответ на этот вопрос Лика в скором времени нашла. Эдвард Мунк родился 12 декабря 1863 года. На календаре сегодня 27 ноября, так что формальный повод есть – подготовка статьи для еженедельника «Ведомости» в связи с днем рождения художника. Дата, безусловно, не круглая. Хочется надеяться, что ценители Мунка считают: об их кумире можно писать до бесконечности. И не обратят внимания на тот факт, что до сих пор общественно-политические издания никогда таких статей не размещали.

И только Лика подумала о родной газете, ее крошка «Самсунг» заиграл мелодию Моцарта. Такая музыка была установлена на один-единственный номер в записной книжке – главного редактора «Ведомостей» Андрея Ивановича Красноперова.

– Что делаешь?

Привычки здороваться, впрочем, как и говорить «спасибо» или «пожалуйста», шеф Лики Вронской не имел.

– В постели лежу.

– Одна или с мальчиком?

– Приедешь – буду с мальчиком! – фыркнула Лика, ничуть не обижаясь на шефа. Она уже привыкла к его постоянным подколкам и сальным шуточкам. И реагировала на них соответственно. С волками жить, знаете ли...

– Лучше ты приезжай на редакцию.

«На редакцию... И это речь главного редактора! Повоспитывать его, что ли? А, все равно бесполезно. Горбатого могила исправит. Андрей нутром чувствует сенсацию, способную привлечь читательский интерес. Но хорошим стилистом он не будет никогда», – подумала Вронская и немедленно уточнила:

– А зачем? Что-нибудь случилось?

Веселая непринужденность шефа исчезла, и он холодно сказал:

– Случилось. Ты когда последний раз на работе была?

В первой половине дня Лика соображала туго. Принести свое бренное тело сила воли позволяла куда угодно, но вот проснуться при этом удавалось далеко не всегда. Теперь же кофе вкупе с мысленными рассуждениями свое дело сделали. И Лика могла бы ответить, что не показывалась в офисе неделю, однако Андрея Ивановича ответ подчиненной не интересовал.

– Подтягивайся, короче. Будем решать, как дальше работать.

Шеф бросил трубку, и глаза Лики наполнились слезами. Вспомнив, что Паша уехал на работу, она зарылась лицом в подушку и во весь голос зарыдала.

Все кончено: Андрей Иванович ее уволит! Что с того, что он регулярно получает присланные по электронной почте статьи. В газете есть масса работы, требующей личного присутствия толкового журналиста. Надо тщательно вычитывать заметки региональных корреспондентов, фактически переписывая их заново. Готовить информационные блоки по сводкам агентств. Просматривать кучу сайтов, выбирая забавных чудиков для рубрики «Герои недели». Следить за тем, чтобы верстальщики поставили на полосах фотографии именно тех людей, которые давали интервью. Прокололись недавно жутко – интервью с одним мужиком, а фото совсем другого в газете вышло, однофамильца. Короче, требуется «зоркий глаз», который практически переезжает в редакцию на постоянное место жительства. Проблема в том, что Лика таким человеком быть не хочет, Андрей Иванович не может, терпения не хватает, да и других желающих нести этот крест нет. И вот Красноперову надоела строптивость заместительницы. Просто надоела.

Лика рыдала в подушку, и ей было так плохо, что вроде бы залеченная пару лет назад язва желудка согнула журналистку пополам. Шеф – это три года совместной работы. И книги начала писать, потому что здорово на него разозлилась. А еще она его так и не женила. Он не будет больше смешно морщить лоб. Два метра брутальной красоты начальника исчезнут из ее жизни навсегда...

«Вот урод! Я его люблю и ненавижу одновременно», – думала Лика, умывая заплаканное бледное лицо.

Она посмотрелась в зеркало. Глаза и нос покраснели, губы распухли – красота неземная.

Замаскировав косметикой следы глубокого горя, Лика натянула джинсы и свитер, набросила куртку и пошла на стоянку к верному «фордику».

Рассказывая машине про свои печали, она так увлеклась, что не заметила, как в начале Тверской лихой таксист пытается обогнать ее слева, втискиваясь в узкую щелочку между рядами. Лика могла бы уйти вправо, соседний ряд был свободен. Но поглощенная монологом, она очнулась лишь от противного металлического скрежета.

Желтая «Волга» зацепила две машины – «фордик» и старенький «Москвич». Вронская быстро пометила в блокноте номер обидчика и, боковым зрением отметив, что таксист направляется к водителю «Москвича», бросилась осматривать свое транспортное средство. Самого страшного не случилось. Хрупкий бампер «Форда», крошащийся при малейшем ударе, не пострадал. Краска на левом крыле содрана, но не сильно. А осколки фары на заметенной снегом дороге вылетели из такси – задняя фара «фордика» в целости и сохранности.

Лика подняла голову и с изумлением уставилась в удаляющийся бампер «Волги».

Приехавшие на Тверскую сотрудники ГИБДД еще до окончания оформления всех бумаг связались с таксопарком и выяснили: намерений скрываться таксист не имел, просто не понял, что зацепил два автомобиля. А водитель «Москвича» претензий к лихачу не предъявлял.

«Ну вот, – расстроенно думала Лика, подписывая протоколы. – Кругом виновата. Побежала бы сразу к таксисту – не спровоцировала бы возникновение проблем у невиновного человека. А теперь сделать ничего нельзя. Хорошо, если у дядьки права не отберут. Формально-то он скрылся с места ДТП».

Небольшая авария окончательно убедила Лику в собственном несовершенстве. В кабинет Андрея Ивановича она входила в мрачной уверенности: а пусть увольняет. Таким безалаберным барышням, как она, нет места ни на дороге, ни в редакции.

– Я думаю, нам надо расстаться, – заявила Вронская, забираясь на подоконник и машинально косясь на монитор шефа.

Тот имел обыкновение вывешивать на рабочем столе фотографии своих пассий. Девушки отличались исключительными модельными данными, но, к Ликиному глубочайшему сожалению, часто менялись. А ей так хотелось, чтобы шеф из разудалого мачо превратился в любящего мужа. Теперь же с монитора шефа исчезла симпатичная брюнетка, лидировавшая по времени в хит-параде симпатий Андрея Ивановича. По рабочему столу лениво плавали красные рыбки, и Лика сразу поняла причины нервозности шефа. Возможно, девочке удалось незаметно подойти к Андрею Ивановичу куда ближе, чем он обычно позволял своим подружкам-манекенщицам.

– Я думаю, нам надо расстаться. Спасибо тебе за все, – повторила Лика.

– Ты что, уволиться хочешь? – на лбу шефа собрались морщинки. – Что, совсем?

– Андрей, я тебя слишком люблю, чтобы постоянно ругаться. Я понимаю, что моя трудовая дисциплина далека от идеальной. Но я думала, что мне можно сделать скидку в связи с тем, что пишу я все-таки хорошо. Ты постоянно пытаешься взвалить на меня техническую работу, я постоянно отбрыкиваюсь. Хватит ссориться...

Красноперов помрачнел, схватился за сигарету и пустился в объяснения. Нет, он не хочет увольнять Лику. Конечно, он был бы рад, если бы она больше времени уделяла работе. Но у него и мысли не возникало ставить вопрос так категорично.

Писать заявление об уходе в этой ситуации было бы глупо. Хотя именно этого Лике Вронской хотелось теперь больше всего на свете.

«Урод, хам и нахал. Он меня шантажировал. Пугал. А я мысленно уже похоронила и оплакала его, себя, „Ведомости“, наше сотрудничество. Блин! Ну почему нельзя проявить немного такта к тем, с кем работаешь? Почему любыми методами Андрей хочет всех нас „построить“?! Ему так проще? А на эмоции, вызванные его действиями, ему наплевать!» – с досадой думала девушка, направляясь по коридору в свой кабинет.

Лика быстро, тяжело дышала, пытаясь успокоить бушующую в желудке боль, и ничего не получалось, а отлеживаться в постели времени нет. Седов дал ей поручение. И если она может сделать хоть что-то, чтобы наказать изверга, убивающего женщин, – то надо шевелить извилинами, терзать телефон и компьютер. Действовать!

Лика методично выписала из толстого справочника телефоны всех вузов, где практически изучалась или теоретически могла преподаваться история живописи. «Пробила» по компьютерной базе номер Союза художников, решив, что в этой организации тоже могут подсказать координаты художников, увлекающихся Мунком или экспертов по работам норвежца. Подумав, она также внесла в список художественные училища и школы, пододвинула к себе телефонный аппарат.

И... такого никогда не было...

Лика набрала минимум 30 номеров, и ни один из них не ответил!

Да еще и в кабинете – на окнах стеклопакеты, отопление включено – вдруг сделалось так холодно, что у Лики заклацали зубы!

Схватив со стола сотовый телефон и пачку сигарет, она выскочила в коридор и набрала номер мамы.

– Мусик, ты меня не в понедельник родила?

– В субботу.

Ликина мама никогда не удивлялась вопросам дочери. У нее собственных было предостаточно. Но касались они всегда одной темы – рациона питания.

– Ты хорошо кушаешь? Не похудела? Может, привезти вам отбивных и борща в баночке?

– Да, мам, все в порядке. Борща в баночке не надо. Вот палтус Пашке на днях жарила, всю квартиру завоняла...

Возвращаться в холодный кабинет Лике не хотелось, поэтому она подробно рассказала про свои кулинарные экзерсисы и даже вникла в такую чуждую и ненавистную тему, как ремонт. В кульминационный момент рассуждения о выборе обоев совесть вдруг нарисовала ей картину привезенного на вскрытие тела Карины Макеенко. И пристыженная Лика быстро попрощалась с мамой.

– Мне наплевать на всю эту чертовщину! Я сильная. У меня все получится, – объяснила она равнодушно мерцающему монитору.

И опять схватилась за телефонную трубку.

На первый же звонок ответили. Лика делала пометки, записывала имена-фамилии людей, должности. Она была так поглощена предстоящими встречами, так боялась, что кого-то пропустит в длинном списке потенциальных собеседников. И даже не удивилась, что ей стало так жарко, и пришлось выпить чашку зеленого чая...

Завтрашняя страничка еженедельника скоро оказалась заполнена записями о предстоящих визитах. Как Лика и предполагала, отказать журналистке, готовящей статью о художнике, искусствоведы просто не могли.

Она мысленно попросила у «фордика» прощения за то, что завтра ему предстоит бегать по Москве с поцарапанным бочком. Потом посмотрела на часы и прикинула: Пашка приедет с работы минимум через три часа, приготовление ужина займет час, значит, прямо сейчас надо договориться о встрече еще с кем-нибудь из нужных людей. Она выбрала из списка номер, начинающийся на те же цифры, что и редакционные телефоны. И не прогадала. Даже машину брать не пришлось. Согласившийся побеседовать художник Михаил Сомов находился в своей мастерской, располагающейся буквально в пяти минутах ходьбы от редакции, в Брюсовом переулке.

Сворачивая с Тверской в высокую гранитную арку, Лика невольно замедлила шаг. Конечно, маловероятно, что первый же собеседник окажется тем самым душегубом, убившим Карину Макеенко и Инессу Морову, но беспокойство все равно торопило биение сердца. Набирая код на нужном подъезде, Лика трусила так отчаянно, что едва стояла на ногах.

«Что за натура у меня? Вечно впутываюсь во всякие истории и при этом умираю от страха. Нет во мне баланса. Человек должен быть или авантюрным, или трусливым. И то, и другое в одном флаконе – слишком мучительно», – думала Вронская, медленно поднимаясь на скрипучем старом лифте.

Хозяин мастерской уже стоял возле приоткрытой двери, и Лика сразу же застыдилась собственных подозрений. Михаил Сомов, высокий бородач в белом свитере, так обаятельно улыбался. Глаза художника, миндалевидные, лучащиеся добротой, напоминали иконопись Андрея Рублева.

Чашка крепкого кофе, которую через пару минут принес гостеприимный Михаил, окончательно покорила Лику.

Оглянувшись по сторонам, она призналась:

– У вас очень уютно. Чувствуется особая атмосфера. И дело даже не в огромных полукруглых окнах, запахе красок, задрапированном возвышении напротив мольберта. Здесь есть что-то еще. Не знаю, как это объяснить.

Бородач польщенно улыбнулся. Сегодня здесь точно присутствует его муза. Весь день ему работалось особенно легко. Только вот муза – создание своенравное. То сидит в мастерской днями и ночами, а то и вовсе не заглядывает. Впрочем, поговорить с журналисткой он хотел бы вовсе не об этом.

– Это вы со мной хотели поговорить? – насторожилась Лика. – В смысле? Мне в Союзе художников рекомендовали вас как большого знатока творчества Эдварда Мунка. Секретарь так и сказала: «Лучше Сомова вам никто о Мунке не расскажет». И потом, договариваясь с вами о встрече, я ведь изложила суть интересующих меня вопросов. Вы что, передумали?!

– Нет. Но я вначале должен вас предупредить. Лучше не пишите этой статьи.

В голове у Лики завертелся вихрь невеселых мыслей. Разумеется, сейчас художник начнет намекать: не пишите о Мунке, а напишите лучше о моих работах. У меня вот на днях как раз выставка открывается. Очередной любитель дармового пиара...

– Это опасная тема. У вас будут проблемы. Возможно, такие, про которые вы всегда думали: «Это может случиться с кем угодно, только не со мной».

Между лопатками Вронской захолодил страх. Но его сразу же смыло теплой волной азарта. Неужели повезло? Сомов специально ее пугает? Но так подозрителен и осторожен может быть только тот, кто виновен...

– Я вас не понимаю, – Лика сделала глоток ароматного напитка, внимательно наблюдая за мимикой Михаила. – Конечно, наша газета не является специализированным изданием. «Ведомости» – популярный еженедельник, и мой текст будет адаптирован к запросам стандартной читательской аудитории, которой живописная техника Мунка не столь важна. А вот подробности его жизни, личных отношений, версии по поводу причин похищения картин – все это заинтересует наших читателей. Мы печатали аналогичный материал про Сальвадора Дали. И вот редактор поддержал мою инициативу написать про Мунка.

– А как вам пришла в голову мысль об этом написать?

«Правду говорить нельзя. Но врать нет необходимости. Могу ему рассказать о том, как я лично узнала про Мунка», – быстро прикинула Лика и начала свой рассказ.

Она еще была школьницей. Переполненный троллейбус, ее взгляд прикован к обложке книги, на которой человек в отчаянии обхватил руками голову. Красно-синие линии волнами докатываются до Лики, и она чувствует безотчетный иррациональный страх. Мужчина захлопывает книгу, протискивается к выходу, и Лика, как загипнотизированная, движется следом. Ей рано выходить, она не понимает, что с ней творится, и нет никаких сил вести себя по-другому. Хочется дернуть мужчину за рукав, хочется смотреть на странную картину еще и еще. Но как на это отреагирует незнакомец? Она еще не умеет непринужденно знакомиться с людьми, и готовые сорваться с языка вопросы кажутся верхом неприличия. Ее рука еще долго пыталась воспроизвести увиденный рисунок на обложке тетради... На факультете журналистики историю искусства преподавали всего семестр, и при этом старались охватить все – от египетских иероглифов до «митьков», от архитектурных стилей до киноискусства. Теперь она забыла про многих «галопом по Европам» пройденных художников, но Эдварда Мунка и его «Крик» помнила всегда отлично, потому что тот, показанный преподавательницей слайд опять вызвал очень странную реакцию. Лике хотелось задать после лекций несколько вопросов. Но она – уже штатный журналист, который в принципе не может быть застенчивым, – засмущалась. Или испугалась? Но почему-то не подошла. Не спросила.

– И вот недавно, – Лика приступила уже к недостоверной импровизации. – Я готовила блок новостей, просматривала сайты и наткнулась на информацию о том, что «Крик» и «Мадонну» после долгих розысков все-таки обнаружили. У меня было время, я зашла на поисковый сервер и поразилась. О более-менее известных художниках информации очень много. То, что я нашла про Мунка, мне показалось скудным. Это загадка. Почему? Ведь его работы стоят миллионы, он очень популярен и очень... Таинственен, что ли... Мне захотелось о нем написать. Информационный повод имеется – 12 декабря у художника день рождения. Я собираюсь встречаться с несколькими людьми. Вот и к вам пришла. А тут выясняется, что вы советуете не писать о Мунке. Но секретарь Союза художников уверяла, что вы изучали его творчество...

– Я слишком хорошо знаю его творчество, – иконописные глаза Михаила смотрели грустно и серьезно. – И именно поэтому я вам советую: остановитесь. Вы ведь уже чувствовали ту странную силу его работ. Манящую и вместе с тем отталкивающую. У вас хорошо развит инстинкт самосохранения. Вас засасывало, но вы останавливались. Остановитесь и теперь. Просто поверьте – вы на дороге в ад. И сумасшествие – это самое лучшее из того, что с вами случится. На вашем лице испуг и неверие. Пусть победит испуг. Для вас так будет лучше.

Михаил угадал: с каждым его словом Лике становилось все страшнее. Но ведь Володя Седов на нее рассчитывает. Он ждет результатов бесед. Струсить? Забыть про несчастных, чью жизнь изрезали на куски?

– Объяснитесь, – потребовала Лика. – Вы все больше и больше меня интригуете. Пугаете меня. Но, глядя на вас, не очень-то и испугаешься. Внешность у вас привлекательная, располагающая. В самом центре Москвы собственная просторная студия имеется. Работы покупают и в России, и за рубежом, судя по всему, не бедствуете. Сказав «а», говорите «б». Я не вижу никаких пагубных последствий вашего интереса. А в моих планах всего лишь безобидная статья.

Михаил вскочил с кресла и принялся расхаживать по студии.

– Небезобидная. Вовсе небезобидная, – он остановился у мольберта и развернул его к Лике. С холста сияли купола церквей. – Это вы думаете, что будет лишь одна статья. Мунк тот художник, к которому очень сложно относиться просто как к художнику. Вы впускаете его в сердце. Его хочется впустить в сердце. Очень хочется. Просто никак нельзя по-другому. Но, впуская в сердце Мунка, вы впускаете в него демона. Настоящего, я не о врубелевском полотне говорю. Это происходит неосознанно. И потом случается ад. Все начинается с каких-то мелких неприятностей. Я это запомнил, потому что был всегда удачливым, а тут как из худого решета посыпалось: девушка бросила, зачет не сдал, работу не купили.

Лика слушала художника, едва удерживаясь от желания сбежать. Она вспоминала сегодняшний день, превысивший по концентрации неприятностей месячную норму, и почти не слышала Михаила, и при этом в висках стучало: убиты две женщины... надо помочь следствию... Володя Седов ждет...