Текст книги "Дерианур - море света"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– Какая ошибка? – Красные свиные глазки Шувалова хитро прищурились. – Никакой ошибки нет. Ты здесь, чтоб не дай Бог не быть в другом месте.

– Ваше сиятельство говорит загадками, – машинально отозвался Орлов, глядя на красное от духоты лицо начальника и прикидывая, скоро ли тот сорвется на крик.

– Ты был с ней! – Заорал граф.

– С кем? – Гришан и глазом не моргнул.

– Сам знаешь.

– Видит Бог...

– Не гневи Бога! – Его сиятельство воздел руки вверх и провел толстыми пальцами по потному лицу.

– Был?

– Не возьму в тол, о чем вы? – "Да что он так бесится, словно у него шило в заднице?"

– Был! Был!! Был!!! – Иступлено завопил граф, топая ногами.

Григорий никогда не видел своего начальника в таком состоянии. "Эка расходился!"

– Да с кем, сударь мой? Почем мне знать, коли вы не говорите?

– Собака! – Прохрипел Петр Иванович, – Глумишься? Ужо тебе!

Из-за дверей по его зову явились два дюжих лакея и разом набросились на Орлова. Будь Гришан здоров, он бы мигом разметал их, но после удара по голове Орлов плохо держался на ногах. Ему заломили руки, приперли к стене и пару раз крепко дали под дых.

– Будешь отвечать, кобель подзаборный? – В голосе Петра Ивановича звучало разраженное торжество.

Григорий мотнул головой.

– Еще, – потребовало начальство.

Орлову врезали по зубам.

– Был с ней?

– Нет.

– Ноги выдерну!

Удары градом сыпались на беззащитную голову Гришана.

– Был?

– Да с кем? – Возопил несчастный адъютант.

– С этой шлюхой! – Шувалов четь лбом об стенку не стучался. – С этой грязной потаскушкой, на которой...

"Это он о ком?" – Поразился Григорий.

– Да знаешь ли ты, сопляк, – продолжал граф, брызгая слюной, – что я вожусь с ней, только ради развлечения! Как с обезьяной в бубенцах! А ты... ты... смел обмануть меня! Елена...

"Так он о Ленке?" – Дикость происходящего дошла до Орлова не сразу. Зато потом Григория скрутил такой хохот, что лакеи едва удержали его у стены, иначе он бы рухнул на пол.

– Так ты был с ней? – Озадаченно спросил Шувалов.

У адъютанта началась истерика.

– Да, да, да! – Он хохотал, захлебываясь и выплевывая кровь на пол.

Признание, сделанное вдруг с такой легкостью, еще больше разозлило Петра Ивановича.

– Шельмец! – Шувалов выпростал из кружевного манжета руку и несколько раз ударил Григория по щеке, чтобы привести в чувства. Неблагодарное отродье! Я вытащил тебя из дерьма. Отмыл, одел, дал жалование! А ты... А ты измазался об эту гулящую бабенку!

"Кого он к кому ревнует?" – мелькнуло в голове у Орлова.

Граф задержал ладонь на его взмокших волосах и вдруг, резко сцепив пальцы, дернул голову адъютанта наверх, глядя в красивое, перекошенное от боли лицо.

– Что же ты наделал, Григорий? – Почти мягко произнес он. – Я хотел быть твоим другом, покровителем, помогать тебе продвигаться наверх, следить за твоими успехами...

Орлов был готов поклясться, что начальник сейчас зарыдает.

– Если ты поклянешься мне оставить графиню Елену, забыть ее. Шувалов шмыгнул губчатым носом, – вести себя примерно, благодарно, с почтением, – он снова заглянул в лицо Григорию, и на этот раз взгляд его сонных глазок был почти просительным, – я забуду все, – граф вытянул из кармана чудовищных размеров платок и шумно высморкался, – мы немедленно поедем домой...

"А хер тебе", – подумал Григорий.

– Если же нет, – продолжал граф, задетый молчанием узника. – На тебя наложат оковы, и ты неделю проведешь здесь на одной воде без хлеба. Потом тебя отправят в Пруссию, в действующую армию.

– Да хоть в Африку, – взорвался Гришан, – только бы подальше от твоих лап!

Граф сделал лакеям знак, и они оттащив наглеца от начальника, качнули и со всей силы ударили его об стену.

–Хам, отродье хамово, – констатировал Петр Иванович, выходя.

Григорий ненадолго потерял сознание, а когда пришел в себя, услышал стук молотка по железу возле своих ног. Руки уже были скованы. Один из лакеев подтянул цепь, шедшую от наручников, перекинул ее за чугунный крюк, торчавший в потолке, и стал медленно подтягивать узника так, чтоб его тело повисло в воздухе. Из-за низких сводов камеры поза была особенно неудобной. Руки завернуты за спину и вздернуты вверх, спина сильно согнута, ноги не касаются пола.

– Э-э, мужики, – окликнул их Орлов. – А если я помочиться захочу?

– Ссы в штаны, – процедил один из лакеев и, отряхнув ладони, сделал товарищу знак выходить.

Но второй, видимо, помягче, скривил рожу в ободряющей ухмылке.

– Потерпи, братец, – шепнул он Григорию. – Больше трех дней тебя граф здесь держать не станет. Дело не законное. Я сам слыхал, как он в карете жаловался.

– Идем, идем, – поторопил его приятель. – Не распуская язык. Не ровен час сам здесь окажешься.

Григорий опустил припухшие веки, и красная муть медленно поплыла у него перед глазами.

– Вы так легко изъясняетесь по-немецки и торчите здесь? – Новый шеф конногвардейского полка принц Георг Голштинский с негодованием воззрился на каптенармуса. – А я двух слов понять не могу из докладов ваших невежественных офицеров! Идете за мной, мальчик. Надеюсь, вы из хорошей семьи? Мне запрещено брать в адъютанты мещан.

Потемкин заверил, что он дворянин и упомянул об университете.

– Manifik! Manifik! Не знаю уж какие тут у вас университеты, -голштинец презрительно скривился, – но вас явно учили не баварцы!

Через день было подписано новое назначение.

А еще через день Георг отправил молодого адъютанта к графу Петру Шувалову с докладом о состоянии зимнего обмундирования полка. Надвигались холода, и кому как не бывшему каптенармусу знать, что конногвардейцы лишь на треть укомплектованы теплыми перчатками, а о сапогах на меху забыли с начала войны. Лошади болеют из-за недостатка фуража, сбруя раздрызгана, попон нет.

Граф Петр Иванович на правах откупа занимался военными поставками, но поскольку сейчас почти все отправлялось в действующую армию, глупо было рассчитывать, что расквартированным в столице полкам что-то перепадет. Живы? Не под пулями? И ладно.

В приемной Шувалова было тесно от докладчиков и просителей, ожидавших аудиенции. Молодой секретарь отобрал у Грица бумаги и приобщил их к огромной папке таких же сведений по другим полкам. Потемкин, конечно, не надеялся, что его допустят передать доклад лично графу. Да и не слишком этого хотел. О Шувалове ходили странные слухи, подтверждением которых отчасти служили вальяжные молодые секретари – все как на подбор смазливые, чуть расслабленные юноши, с девичьей грацией сновавшие между столами. Орлов в свое время тоже намекал, что с его начальником дело не чисто.

Пока Потемкин терся у конторок, заляпанных чернилами, и мыкался в поисках того из служащих, который даст ему для принца Георга письменное заверение канцелярии, что доклад получен, он краем уха услышал имя Гришана, проскользнувшее в чьем-то обрывочном разговоре. Вчера Иван пожаловался ему, что брата уже третьи сутки с фонарями ищут.

– Эй, там, из Конногвардейского! – Тощий, как щепка, правитель канцелярии махнул рукой, – Подойдите к аудиенц-камере. Сейчас будет выход генерал-адъютанта Яковлева, ему и доложитесь.

В первый момент Гриц растерялся, сжатый со всех сторон боками и спинами чиновников, ожидавших выхода графского любимца. Наконец, через четверть часа двери распахнулись, и в зал выбежала мартышка, громыхая золотыми бубенчиками на дурацком колпаке. Следом с важным видом шли лакеи, на ходу принимая чулки, шейные платки, мятые манжеты, сбрасываемые их господином. Это был худощавый молодой человек с розовым ото сна лицом и всклокоченными волосами, которые волнами падали на широчайший (явно с графского плеча) шлафрок, подбитый беличьим мехом. Из-под халата высовывалась мятая кружевная рубашка, на босых ногах шлепали алые атласные туфли.

В окружении тучных генералов, увешанных орденами и лентами, Яковлев выглядел комично. Потемкина позабавило то подобострастие, с каким весь зал, как один человек, восхищенно выдохнул при виде графского фаворита. Яковлев картинно встал, опершись спиной о резную конторку красного дерева, и принял из рук подбежавшего буфетчика чашку душистого кофе со сливками.

Просители вереницей потянулись к руке. Послушав их сбивчивые речи минут 15, не больше, фаворит допил кофе, и двинулся вдоль столов, принимая от секретарей важные бумаги, которые стоило показать графу. У одного из аналоев он замедлил шаг и уперся красными, едва разлипающимися глазами в молодого секретаря, который скромно потупился в присутствии начальства.

– Ну что, Макар? – Лениво осведомился фаворит, доставая из кармана кулек с засахаренными орешками. – Ничему судьба Орлова не учит?

Гриц вздрогнул и навострил слух.

Юноша, которого назвали Макаром, поперхнулся и часто-часто закивал головой. Яковлев похлопал его по спине.

– То-то же. Не пытайся меня оттереть от графа, малыш. Один такой уже на цепи болтается. Хошь попробовать?

Несчастный Макар стал зеленее покрывала своего конторского стола и чуть не грянулся в обморок. Яковлев проследовал дальше.

Пока графский любимец шел между склоненными, точно рожь в непогоду, рядами просителей, Потемкин, затертый у самых дверей, краем глаза заметил как бледный Макар бочком-бочком выскользнул из приемной и ринулся вниз по лестнице. Парень аж прыгал через две ступеньки, так рвался на улицу.

Гриц чуть подался назад и не без труда освободился от сжимавших его плеч и животов. В сенях дышалось легче, а во дворе изрядно помятый конногвардеец, наконец, расправил плечи. Он успел заметить, как прыткий Макар скакнул за бревенчатую стену конюшни и там пристроился в лопухах.

Гриц рванулся за ним и схватил парня за плечо в самый неподходящий момент, струя ударилась в край сруба и обрызгала Потемкину сапоги.

– Ах ты, гаденыш! – Гриц хотел въехать щуплому Макару по уху, но наткнулся на совершенно затравленный взгляд секретаря и опустил руку.

– Не бейте меня, ваше благородие, – лепетал парень, прижавшись к стене. – Я же не ради себя, как Яковлев. Мне мать кормить надо... братишек двое... Я никому ничего дурного не сделал. А Господь знает мои страдания...

– Да что ты, – отступил Потемкин, – я не то что бы. Всякий добывает хлеб, как может. Бывает хуже еще, – он не знал, куда себя деть от смущения. – Ты, это, штаны надень.

"Господи! Пресвятая Богородица! Куда меня занесло?"

Макар поспешно натянул штаны.

– Мне бы про Орлова узнать, – Гриц почувствовал, что голос у него какой-то сиплый. – О чем это Яковлев плел?

Макар втянул голову в плечи и испуганно огляделся вокруг.

– Ей Богу, не знаю, ваше благородие. Почерк у меня хороший, а головой не вышел...

– Не крути, – Потемкин разом потерял к Макару всякую жалость и несильно вмазал ему по скуле. – Говори, как на исповеди, а то челюсть сверну. – руки Грица стиснули синюшную шею секретаря.

– Ладно, – парень опять позыркал глазами по сторонам и придушенно сообщил, – Орлов, слышь ты, спутался с графской любовницей Еленой Куракиной.

"Эка новость!" – Хмыкнул про себя Гриц.

–... А граф возьми да и узнай, – тараторил Макар. – Яковлев вчера похвалялся, что, по приказу графа, Орла свезли на его дачу на Каменном острове и держат там в подвале.

– А Яковлеву-то какая радость? – Удивился Потемкин, слегка разжав пальцы и давая бедному Макару продышаться.

– Как же? Ваше благородие? – В свою очередь удивился такой непонятливости секретарь. – Граф Петр Иванович Орлова очень из всех адъютантов выделяли. А Яковлеву это – острый нож. Да если б Григорий захотел...

– Видать, не захотел, – оборвал его Потемкин. – Спасибо за сведения. Прости, что шею помял. – Он потрепал Макара по плечу и, оставив перепуганного секретаря за конюшней, поспешил обратно в дом.

Яковлев уже завершал почетный круг по залу, как породистый жеребец на ринге. Гриц успел снова втиснуться в ряды просителей в тот самый момент, когда графский любимец подходил к дверям. Поравнявшись с конногвардейцем, фаворит сделал ему знак приблизиться.

– Из Конной гвардии? Мне говорил о вас принц Георг.

Потемкин поклонился.

– Кажется, вы собирались стать священником?

Гриц меньше всего ожидал этого вопроса.

– Мне говорил о вас митрополит Амвросий в Москве. Бывший студент? Яковлев хвастался своей осведомленностью. – Мне говорил о вас Орлов.

"Кажется, ему про меня все уши прожужжали!" – разозлился Потемкин.

– Так вы идете? – Яковлев зевнул. – Мне тут привезли две чудотворные иконы из Чернигова. Говорят, они плакали миррой при царе Петре Алексеевиче. А теперь перестали. Хочу, чтоб вы их посмотрели. Думаете врут?

– Приходы на юге бедны, – пожал плечами Гриц. – Вот и выдают за чудотворные образу местную мазню. Хотя... все может быть.

Провожаемый завистливыми взглядами оставшихся в аудиенц-камере просителей, Потемкин проследовал за Яковлевым в жилые покои и, миновав ряд роскошно, но беспорядочно обставленных комнат, попал в холодную галерею, соединявшую левое крыло графского особняка с небольшой домашней церковью, ютившейся за оранжереей и танцзалом. Оба строения были крыты стеклянными двускатными крышами и обнимали крохотный почти лютеранский храм с тонюсеньким серебряным шпилем.

Зато внутри церковь была совершенно русской. Тесные полутемные пределы освещались трепетом множества лампад. От десятков горящих свечей было жарко, а воздух казался напоен запахом расплавленного воска. Яковлев прямо при пороге бухнулся на колени и начал отбивать поклоны. Полы его широченного шлафрока колыхались при каждом движении, обнажая то руку, то ногу грешного "страстотерпца".

Гриц тоже опустился в стороне. Впервые в жизни он почувствовал, что в церкви ему не чисто. Что вокруг было не так, Потемкин сказать не мог. Может неотвязные мыли об Орлове не давали сосредоточиться на молитве? А может показная набожность графского любимца вперемешку с юродством? Кто же молится враспояску? Полуголым?

Нарочитая небрежность Яковлева точно подчеркивала его домашнюю близость с Богом.

– А вы не бьете поклоны? – Услышал Гриц недовольный голос графского фаворита. – Напрасно. Поклонами Господу разум просветляется.

– И еще они полезны для поясницы, – резко сказал Гриц, не любивший, когда к нему в душу лезли с поучениями.

На мгновение Яковлев выпрямился, но не повернул головы. Потемкин видел его тоненькие рыжеватые волосы, уже редеющие на затылке, и вдруг подумал, что, наверное, мужику за 30 не легко сохранять юношескую гибкость фигуры. Разве что ежедневными поклонами у образов.

– Которые тут из Чернигова? – Нарочито равнодушным голосом спросил он, вставая. "Господи, благослови!" И в следующую минуту всей тяжестью рухнул на Яковлева, придавив адъютанта к полу.

Графский любовник, как лягушка, распластался на холодном мраморе и не мог пошевелиться. В первую минуту он так ошалел, что даже не попытался стряхнуть с себя нападавшего, а когда пару раз дернулся и осознал, что враг сильнее, инстинктивно поджал колени к животу.

"Прости мне, Господи! – взмолился Гриц. – Экая погань!"

– Ваше высокоблагородие меня не так поняли, – язвительным тоном сказал он на ухо адъютанту. Потом, перехватив одной рукой оба запястья своего сговорчивого пленника, другой вытащил кортик, привешенный к поясу.

Холодный метал коснулся горла Яковлева.

– Побойтесь Бога, ведь в храме! – Прохрипел несчастный.

– А я тебя отсюда выведу, скотина. А то Пресвятой Деве срамно на твои голые ляжки смотреть, – ответил Потемкин. – За порогом и зарежу. – он легонько надавил на кортик. – Веришь?

Адъютант выразительно дернул головой, стараясь не обрезаться.

– Идем в твои комнаты. Оденешься, – бросил Гриц. – А потом повезешь меня на графскую дачу, прикажешь вытащить оттуда Орлова.

– Не могу я этого! – В ужасе простонал Яковлев. – Христом Богом клянусь! Граф мня убьет.

– Я могу сделать это сейчас, – холодно парировал Потемкин, рывком поднимая несчастного адъютанта на ноги. – Дернешься, зарежу. – предупредил он, беря Яковлева под руку и приставив к его боку кортик, благо широкий шлафрок скрывал оружие в своих складках.

Возня фаворита в спальне заняла минут десять. "Жертва" поспешно металась от стула к сундуку и обратно, натягивая первые попавшиеся вещи. Потемкин сидел на стуле и сосредоточенно целился в генерал-адъютанта кортиком, думая, что только такой болван как Яковлев может сейчас не закричать. Все гвардейское оружие по определению тупое, им можно зарезать разве что курицу и то при большом усилии.

Наконец, Яковлев облачился в гороховый кафтан, надел холодный плащ, схватил треуголку и застыл перед своим временным господином, зло сверкая на него глазами.

– Граф вам этого не простит. И Орлову тоже.

– Ну-ну, – хмыкнул Потемкин, – дело-то подзаконное: людей среди бела дня на улице хватать да на цепи в подвале подвешивать. А если при дворе узнают? – он почесал нос. – вы сами перечислили мои знакомства. Попробуйте объяснить графу, что огласка произошедшего не в его интересах.

Спутники поспешно вышли из графского дома и, провожаемые удивленными взглядами слуг, сели в первую же карету, стоявшую у крыльца.

До дачи на Каменном острове ехали почти шагом, стараясь не привлекать лишнего внимания. В бок Яковлеву колол кончик кортика, ставший от соприкосновения с телом почти горячим. Наконец, колеса загремели по плохой деревянной мостовой и остановились у двухэтажного зеленого особняка, из которого при виде выходящего Яковлева высыпала на улицу многочисленная челядь.

"Этого еще не хватало, – подумал Потемкин, недружелюбно рассматривая дворовых Шувалова. – Как бы убраться отсюда без драки?"

На беду онемевший от страха адъютант двух слов связать не мог. Пришлось хорошенько потыкать его в бок кортиком. Яковлев обрел дар речи и даже начальственный тон. Он мигом послал двух лакеев за конюхом, и вместе все пятеро спустились в подвал, где уже третьи сутки отдыхал Орлов.

– Снимайте, – приказал Гриц.

Слуги воззрились на графского любимца.

– Снимайте! – Истерично завопил тот, глядя на поникшее тело своего врага и спинным хребтом чувствуя, что, если Гришана не удастся сейчас откачать, Потемкин разом прикончит все его, Яковлева, страхи и мучения.

После того, как Орлову плеснули в лицо воды, узник мотнул головой и не без труда разлепил веки.

– Забирай! – Истошно закричал адъютант Грицу.

– Вынесите его и положите в карету, – холодно потребовал Потемкин. Ему очень хотелось самому подхватить большое безвольное тело Орла, но он сознавал, что стоит отвести от Яковлева глаза, и они оба с Гришаном окажутся тут на одной цепи.

Лакеи завернули узника в плащ, который Потемкин отобрал у адъютанта, и отнесли его в карету. Яковлева Гриц тащил с собой до самых ворот. Лишь когда экипаж оказался на улице, разжал руку и убрал нож.

– Помните, что я вам сказал на счет огласки, – предупредил он графского любовника.

– Гореть тебе в аду, щенок! – Злобно процедил тот.

– Может, там и встретимся, – весело огрызнулся Потемкин и вскочил в карету. – На Морскую! – крикнул он кучеру.

Кони помчались.

Григорий лежал на алых шелковых подушках, как куль с мукой.

– Ты жив? – Потемкин встряхнул его, и друг замычал. – Ну и вонища там была! Гриш, а Гриш, с тобой все в порядке?

Гришан снова разлепил воспаленные веки и едва заметно ухмыльнулся.

– Не бойсь. Их сиятельство мною погнушались, – из его горла вырвался невеселый смешок. – Так что я непорочен, как образ в церкви.

"Знал бы ты про те образа, – подумал Потемкин, пристраивая голову друга у себя на плече, – вечно б за меня Бога молил".

Глава 7. ЛЕВАЯ РУКА

– Мерзавка! – Петр Шувалов тряс графиню Елену за подбородок. -Маленькая мерзавка! Вздумала обвести меня вокруг пальца?

Женщина стояла перед ним на коленях, склянки с нюхательными солями и пузырьки дорогих парижских духов были разбросаны по полу. Шелковая сорочка на ее груди разорвана, длинная кружевная оборка ночного чепца беспомощно свисала хозяйке на обнаженное плечо. Но вид столь соблазнительного безобразия ничуть не возбуждал свирепого покровителя. Что ему давала эта потаскуха? Светское прикрытие – и только. Он никогда не получал от нее должного удовольствия. Да и может ли вообще женщина дать хоть какое-нибудь удовольствие адепту, давно перешедшему за грань простого удовлетворения своих страстей?

Поверженная красота валялась у него в ногах.

– Тварь, – повторил Петр Иванович и пнул Элен коленом в грудь. -Знаешь, что я могу сделать со всей твоей родней? Знаешь. По глазам вижу, что знаешь. – Он отвернулся.

В щелку приоткрытой двери за господами тайком наблюдали слуги. Они и так-то боялись грозного фельдмаршала. "Ничего, пусть посмотрят, – не без раздражения подумал Шувалов. – Поймут, чего стоит их хозяйка. Это ей тоже наука. Будет себя помнить. С кем связалась? С неумытой солдатней!"

Граф вспомнил лицо Орлова и чуть не застонал. Этот юнец нужен был ему для дела. Вернее для деланья. Великого Делания человеческой судьбы, которое всегда предполагает необработанный камень сердца, стремящейся к просвещению. Петр Шувалов готов был просветить Гришана, ввести его в особый круг, где очень давно не хватало "дикого камня" для продолжения братских работ. А то, что простаку-адъютанту предстоит великая будущность, не трудно было догадаться из его гороскопа. Предусмотрительный Шувалов всегда заказывал гороскопы на людей, которые начинали его интересовать. Один выкрест на Невском, бывший шинкарь из-под Могилева, а теперь содержатель чулочной лавки составлял для него отличные таблицы. Там звезда Орлова плотно шла рядом со звездами императорской фамилии. Может он, Петр Шувалов, чего-то и не понимал, но такого человека следовало держать возле себя на коротком поводке... Сорвалось.

Что ж, пусть сгинет. А эта, граф грозно глянул на несчастную Элен, распростершуюся на холодном паркете, эта ему еще послужит. В последний раз.

– Сегодня вечером приедете по адресу... – Петр Иванович подошел к столу и, выбрав из пачки тонких итальянских салфеток одну, наиболее сухую, написал на ней помадой несколько слов. – Одна. Без сопровождения. В моей карете.

Елена испуганно кивала, подобрав полы разорванной рубашки, и не понимая радоваться ей, что опасный любовник так быстро остыл, или страшиться надвигающейся ночи.

– Не вздумайте перечить моим распоряжениям, – сухо бросил Шувалов. – Вам надо еще выслужить прощение. "Как служит верная преданная собака, – мысленно добавил он. – выполняя любые приказы и не спрашивая хозяина: зачем?"

Сердце графини сжалось. Ей почему-то показалось, что сегодня от нее потребуют чересчур многого. Чего она, возможно, не в силах будет дать...

– Черная месса? – Возмущенно воскликнул фаворит. – Это называется, черная месса, братец. Не пытайся запутать меня многозначительными недоговорками. Обряд, который ты описываешь, у католиков очень известен. А у нас и слов-то таких не придумали.

Фельдмаршал пыхтел, лицо его наливалось кровью.

– Есть немало выезжих попов из Западной Малороссии, которые знакомы со всеми подробностями латинского обряда... – начал он, но по резким, отрицательным жестам брата понял, что фаворит в ужасе от его предложения.

– Я никогда не стану о такое мараться, – отрывистым шепотом произнес Иван Иванович. – Упаси меня Бог больше играть в ваши игры! Тебе голов на крыше мало? Теперь еще и голую бабу в алтаре хочешь?

– Милостивый государь Иван Иванович! – Резко одернул его фельдмаршал. – Не забывайтесь! Вы давали обед послушания старшим по ордену. И если я прикажу, не только "замараетесь" присутствием, но и сами послужите для меня таким алтарем.

– Не будет этого, – робкий фаворит бунтовал да и только. – Черные мессы служат за упокой кого-то из живущих. Я никому в гроб дорогу открывать не намерен. И с дьяволом в сношения вступать тоже.

– Да ты уже по уши в этих сношениях, братец! – Раздраженно бросил фельдмаршал. – Кто к Брюсу ездил? Кто головы вопрошал?

– Оставьте его! – Раздался сзади ровный спокойный голос.

Оба собеседника вздрогнули и обернулись. Им казалось, что в будуаре за спальней императрицы их вряд ли побеспокоят. Но на пороге стоял Роман Воронцов, Бог весть, как пробравшийся сюда, и строго смотрел на обоих.

– Вы кричите на весь дворец, – сказал он. – Ведите себя потише, юноша.

Иван Иванович сел. В одну минуту весь его праведный гнев улетучился, как залп от хлопушки. Ему очень не хотелось куда бы то ни было ехать и в чем бы то ни было участвовать. Но и сопротивляться душевных сил не осталось.

– Зачем вы заставляете его, Перт Иванович? – Укоризненно обратился к фельдмаршалу Воронцов. – Вы же видите, путь левой руки для вашего брата невозможен. Как и для большинства наших братьев.

Петр только фыркнул.

– Он и так прекрасно служит на своем месте.

Фаворит бросил на Воронцова благодарный взгляд.

– Однако, молодой человек, – продолжал Роман Илларионович, – Коль скоро вы узнали о предстоящем действе, вам придется присутствовать. – Он жестом прервал возмущенный возглас Шувалова. – Вы знаете, что такова элементарная предосторожность. Связав себя общим обрядом, братья уже не могут выдать друг друга. Не мы завели эти правила. И тем более странно будет, если люди столь высокого посвящения, как мы с вами, начнут нарушать святая святых ордена – его законы.

Иван Иванович склонил голову. Ему нечего было возразить. Воронцов прав. Но почему, черт возьми, он с каждым шагом увязает все глубже и глубже там, куда и наступать-то не собирался? Почему с каждым новым откровением о жизни братства, ему все сильнее хочется бежать, куда глаза глядят? Но нельзя. Уже нельзя. Слишком поздно.

"Господи! – Мысленно взмолился Иван Иванович. – Да выведи же Ты меня отсюда!"

Воронцов хлопнул фаворита по плечу.

– Один раз, – ободряюще сказа он. – Больше вас к левой руке привлекать не будут.

Почему Шувалов знал, что это ложь?

Скромное здание лютеранской кирхи на Выбогской стороне давно облупилось. В нем не служили уже лет десять. Храм пришел в негодность да и был слишком мал для разраставшейся с каждым годом немецкой колонии. Протестантов в столице жило больше, чем православных и, если бы не двор и не гвардейские части, состоявшие в основном из русских, многие церкви в Питере пришлось бы закрывать.

Карета Шувалова подъехала уже поздно, перед самой полуночью. Государыня долго держала его у себя, и фаворит сомневался, что успеет к началу службы.

Действительно, судя по низкому протяжному пению, доносившемуся из-за закрытых дверей, месса уже началась. "Хорошо, что вокруг пустырь, -опасливо подумал Иван Иванович. – Не ровен час жители позвали бы полицию и тогда..."

– Тогда, друг мой, – услышал он справа от себя дружелюбный чуть насмешливый голос Романа Воронцова, – любому из нас достаточно было бы снять маску, чтоб квартальный надзиратель молчал об увиденном навеки.

"Этим любым, они бы сделали меня," – вздохнул Шувалов.

– Вся полиция давно спит, – подбодрил его встречающий. – А которая не спит, той заплачено.

Они вошли в неплотно притворенные двери храма. Изнутри он был тускло освещен. Лампад явно не хватало. Старое ржавое паникадило, свешивавшееся с потолка, не зажгли. Для действа, которое сегодня совершалось братством, сумрак был лучшим другом.

На мгновение Иван Иванович остановился у двери. Перейдя от уличной темноты к комнатной, он ничего не мог различить в узком продолговатом чреве кирхи.

– Кто служит? – Спросил фаворит.

– Иеромонах Платон, – отозвался Воронцов. – Очень образованный молодой человек. Скоро его рукоположение.

В груди у Шувалова защемило. Неужели братство имеет адептов и среди духовных лиц? Почему нет? Когда такое говорили о католиках или о лютеранах это не казалось Ивану Ивановичу противоестественным. Все стремятся к просвещению духа. Но сама мысль о православном священнике-адепте выглядела дикой и оскорбительной. А ведь этого Платона не оставят внизу каким-нибудь нищим деревенским батюшкой. Ему приищут столичный приход, богатых покровителей, сделают духовником "большого вельможи", которых, кстати сказать, сейчас полон храм.

Шувалов оглянулся вокруг. В помещении, кроме него, находилось человек 30, не меньше. Братья первых трех степеней. Фаворит не верил, что всех их притягивает "левая рука". Скорее всего большинство, как и он, было "приглашено" настойчивым приказом орденских начальников. Но даже если происходящее понравится далеко не всем, по окончании службы никто не осмелится гласно выразить протест. Будет нечто, что заставит их молчать. Как заставило когда-то молчать его самого.

Два года назад императрица стала заметно охладевать к Ивану Ивановичу и все больше внимания оказывать кадету Бекетову, скромному юноше без всякого покровительства. Вот тогда-то родные Шувалова впервые привели фаворита на такую мессу. Она служилась за упокой души восходящего царского любимца. Бекетов, конечно, не умер, но через неделю весь с головы до ног покрылся язвами неизвестного происхождения. Брезгливой Елисавет шепнули, будто он подцепил дурную болезнь, и бедняга был удален от двора. А императрица вернула свое расположение тихому Иван Ивановичу.

Впрочем, почему происходящее должно было не понравиться собравшимся? Не все же так щепетильны, как Шувалов. Запах жженого паслена, шедший от паникадил, указывал на то, что братья обрядоначальники позаботились о возбуждающих веществах, от которых реальность теряла жесткие очертания. У Ивана Ивановича уже начинало звенеть в голове. Что же говорить об остальных? Они вдыхали дурман куда дольше и уже впали в сладкий транс. Сизые струйки дыма скользили по церкви, сглаживая очертания молящихся.

Сипло звучал орган. Казалось, что его трубы простужены. Шувалов с трудом узнал в странной, противоестественно-медленной музыке кантату Баха, игравшуюся здесь на необыкновенно низких, утробных басах. Тоненькая флейта, вплетавшаяся в пение церковного инструмента, предавала музыке что-то неуловимо восточное. Сейчас фаворит не знал, точно ли ему неприятны эти звуки.

Он заторможено следил за тусклым, пьющим взгляд действом, разворачивавшимся у него на глазах. Что бы ни произошло, Иван Иванович точно знал, что у него хватит сил только смотреть. Не думая. Не двигаясь с места.

В глубине зала стоял алтарь с положенным на него черным матрацем. Священник в вывороченной наизнанку рясе без рукавов вел службу на латинском языке. Сколько Шувалову хватало знаний, она была оставлена из нескольких католических месс: Святого Духа, Ангельской и заупокойной.

Называлось какое-то имя, но из-за скороговорки фаворит не мог разобрать, чье. Подняв руки вверх, Платон зычным голосом провозглашал: "Даруй ему вечный покой, Господи!" А весь зал дружно подхватывал: "Даруй вечный покой!" Шувалову вдруг представилось, что служат по нему и, торопясь, произносят его имя. От этой нелепой догадки Иван Иванович развеселился и по противоестественности своей реакции понял, что дурман начал действовать.