Текст книги "Отвергнутый дар"

Автор книги: Ольга Володарская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Влада Карского! Рыжеволосый экстрасенс стоял в прихожей под аркой и смотрел на Радика. Длинные мускулистые ноги расставлены, руки за спиной, голова посажена гордо, что хоть патриция играй в масштабном голливудском кино. «Хорош, ничего не скажешь, хорош! – с завистью подумал Радик. – И эти волосы… В них словно запуталось солнце. А сейчас, когда на них падает электрический свет, они похожи на нимб. Интересно, почему я увидел не его, а черный туман?»

– Как ты попал в квартиру? – спросил Радовский.

– Во-первых, здравствуй, – проговорил Влад. У него даже голос был красивый. Глубокий, бархатный. Не то что у Радика. – А во-вторых, это не твое дело.

– Да что ты говоришь? Я вообще-то сын Василия. Или ты забыл?

– Помню. Вот только от отца ты давно отказался. Поэтому тут тебе делать нечего.

– Не тебе решать! Ты ему вообще никто!

– Я его ученик, – с достоинством возразил Влад.

Кто бы знал, как Радику в этот момент хотелось врезать Карскому по роже. Но он сдержался. И, уняв ярость, повторил свой вопрос:

– Как ты попал в квартиру?

– У меня есть ключ.

– Откуда?

– Василий дал его мне.

– На всякий случай? – еле сдержал гнев Радик. Выходит, не только ему, а еще и этому… Выскочке!

– Почему «на всякий»? Я иногда ночевал тут. Я живу в Подмосковье, и ездить… Сам понимаешь, далеко.

– А где ты был вчера? Вечером?

– Как раз дома. Поехал бабушку проведать. Она перенесла операцию на глазах, ей нужна моя поддержка. О смерти Василия узнал только утром. Увидел в Интернете, когда включил телефон и вышел в сеть. Я не поверил… – Радик заметил, как голубые глаза Влада наполняются слезами. – Как это возможно? Такого человека? А главное, я ничегошеньки не почувствовал?! Даже тревоги…

И тут он расплакался. Совершенно по-детски. И ушел в кухню, закрыв лицо руками. Радик пересек прихожую, распахнул дверь отцовской спальни. Именно в ней хранилась коллекция ритуальных ножей.

Радовский открыл книжный шкаф, отодвинул несколько томов Большой советской энциклопедии. За ними скрывалась дверка. Кто не знал, что она там есть, не заметил бы. А если б и заметил, не сразу сообразил бы, как открыть. Но Радик знал секрет механизма. Так что добраться до тайника для него не составило труда. Он открыл его и заглянул внутрь. В коллекции отца чего только не было: и малайский крис, и тибетский пхурба, и ацтекский туми, используемые для жертвоприношений, и даже японский кусунгобу для харакири. Но больше всего в коллекции было именно атамов. С десяток, пожалуй. И старинные, медные или бронзовые, с витыми ручками неизменно черного цвета, и обычный новодел. Дело в том, что атам можно сделать из простого хозяйственного ножа. Для этого нужно только провести обряд. Когда луна растущая, сделать на дистиллированной воде травяной отвар. Туда добавить несколько капель крови, либо своей собственной, либо, согласно традиции, черного кота, цыпленка или ягненка из ближайшей мясной лавки (Радик использовал свою кровь). Затем сделать очищение ножа водой из кубка и ладаном, нагревать лезвие на углях жаровни до тех пор, пока его температура не достигнет максимума. Когда лезвие накалится, его надлежит погрузить в приготовленный отвар, одновременно вызывая перед собой образ ножа, пылающего энергией. Совершая это, необходимо повторять или пропевать следующие слова: «Стальное лезвие – я заклинаю тебя… Проклинать все, что я тебе назову. Таково мое слово, да будет так!» И троекратно повторить процесс. В конце надо закопать нож на три дня и три ночи в землю острием вниз, по истечении трех суток нож выкапывается, заворачивается в прошедший очищение кусок материи и осторожно уносится. Нож готов для будущего магического использования.

Радик изготовил свой атам из охотничьего ножа. Из кухонного, пусть и отличного японского, рука не поднялась. Купил добротный, довольно дорогой. Провел ритуал по всем правилам. А потом еще гравировку заказал – магический знак силы. Атам получился роскошный. Не скажешь, что самодел. Когда отец повесил его в шкафчик, Радик решил, что он самый лучший…

Вот только сейчас его место пустовало.

Глава 5

Роман, кряхтя, встал с дивана. Кухонный уголок все же мало подходил для сна, он отлежал все тело. Распрямившись, хрустнул костями. Правая нога затекла, и ступать на нее было больно. Акимин припрыгал на левой к подоконнику, где стоял графин с водой, и принялся жадно пить. За этим занятием его застала Марта.

– Проснулся? – зачем-то спросила она. Будто не видела, что да.

Рома оторвался от графина, вернул его на подоконник. Он не напился, но решил, что воды с него достаточно. Хотелось чего-нибудь кисленького. Или ядреного. Кваску, например.

– У нас, случайно, кваса нет? – спросил он у Марты.

– Нет.

– Жаль.

– Я хочу поговорить с тобой. Серьезно.

Акимин тяжко вздохнул и опустился на диван со словами:

– Ну, давай…

Марта села на табурет напротив Романа. Их разделял кухонный стол, каких-то пятьдесят сантиметров. Но Акимину казалось, что между ними пропасть, впервые за то время, что они знакомы…

– Ты хорошо подумал? – спросила Марта. Рома понял, что она имеет в виду, но переспросил, чтобы оттянуть время «оглашения приговора»:

– О чем?

Лицо Марты стало суровым.

– Вчера ты отказался на мне жениться, – отчеканила она. – Ты хорошо подумал, или это было проявление минутной слабости?

«Минутную слабость я проявил, когда согласился на тебе жениться!» – мысленно ответил ей Акимин. Вслух же сказал:

– Марта, я очень виноват перед тобой. Прости меня, если можешь…

– Я задала вопрос.

– Да, я считаю, что нам не стоит расписываться. Я не должен был давать тебе ложных надежд. За это я и прошу прощения.

– Какой же ты… – И, задохнувшись, она всхлипнула.

– Да, я гад. Козел. Как хочешь назови, я не обижусь. Заслужил.

– Нам не стоит расписываться, говоришь? Несколько часов назад формулировка была другой. Якобы ты не готов. А теперь… – Марта подалась вперед, впилась глазами в его лицо.

Первым желанием Акимина было сказать ей ВСЮ правду. Но он вовремя одумался. Он достаточно ранил Марту, зачем же добивать?

– Я не готов, поэтому нам и не стоит жениться. Наверное, я бы мог сделать над собой усилие, но не хочу. Да и зачем тебе муж, который пошел в загс против своей воли?

– Мне нужен ты! В качестве мужа. А ты хватаешься за свою мнимую свободу… Ну что изменится, если в твоем паспорте появится штамп?

– А что изменится, когда он появится в твоем?

Этот спор возникал периодически и напоминал сказку про белого бычка. Роману она обычно надоедала первому. Но не сегодня.

– Мне надоело переливать из пустого в порожнее! – воскликнула Марта. – Только этим мы и занимаемся последний год. Значит, так, Рома. Я ставлю ультиматум. Или мы идем подавать заявление, или расходимся.

Признаться, Акимин не ожидал услышать такое. Он растерялся и ответил не сразу, а после того, как Марта подтолкнула его вопросом:

– Итак?..

– Раз ты так решила… – Рома набрал в грудь побольше воздуха, шумно выдохнул и закончил: – Давай расставаться.

Марта не ожидала, что он согласится. Наверное, опасалась, но процентов на восемьдесят была уверена в том, что Роман даст слабину.

– Прости, – промямлил Акимин.

Но его «прости» только вывело Марту из себя.

– Да пошел ты!..

И выругалась матом! Роман впервые услышал от нее бранные слова.

Пока он приходил в себя, Марта выскочила из-за стола и унеслась.

Роман остался в кухне. Сначала просто сидел, переваривая произошедшее. Потом встал, чтобы поставить чайник. Пить уже не хотелось, а вот взбодриться – да. Кофейком!

Прошло, наверное, минут пять, от силы семь, когда в дверном проеме появилась Марта. Она оказалась одетой к выходу, в руке держала небольшую сумочку. Глаза были красными, но щеки сухими.

– Я ухожу! – сказала Марта. – Прощай! За вещами пришлю сестру…

Рома промолчал. Да и что он мог сказать? Снова «Прости»? Нет смысла.

Хлопнула дверь. Акимин испытал облегчение. Потом пришло сожаление. Пусть он Марту не любит, но она ему дорога. А финальным аккордом прозвучала обида, какая-то совершенно детская. Ушла. Вот так взяла и ушла. Значит, не очень-то и любила…

Чтобы отвлечься, Акимин стал готовить кофе. Если до этого собирался пить растворимый, то теперь решил сварить настоящий в турке. Едва Роман ее достал, как раздался телефонный звонок. Акимин не хотел отвечать, но увидел на экране определившийся номер и передумал. Звонил Костя Дорогин, его товарищ. Костя работал в полиции, и познакомился с ним Роман в те годы, когда занимался криминальной журналистикой. Дорогин очень помогал Акимину, и не только информацией. И от бандитов защищал, и из «обезьянника» вытаскивал. Роман не просто симпатизировал Дорогину, но и безмерно его уважал, и был благодарен, поэтому ответил на звонок, хотя разговаривать ни с кем не хотелось.

– Привет, Костя! – поздоровался Акимин.

– Здорово, Ромка. Как твое ничего?

– Ничего, – улыбнулся Роман.

– До меня тут слушок дошел, что ты снова в криминалку подался.

– Кто набрехал?

– Коллеги. И почему набрехали, если ты вчера первым на убийство приехал?

– Если речь идет о насильственной смерти Василия Разина, то я случайно оказался рядом с местом преступления.

– Что-то не верится, – с сомнением протянул Костя.

– Я статью о Василии пишу. Ты в курсе, что он известный колдун?

– Нет, я не вдавался в подробности.

– Так вот, сообщаю тебе, он экстрасенс. А я, если ты помнишь, работаю в журнале «Паранорма».

– Ага, ну ясно. Значит, ты приехал к этому Василию, чтобы взять у него интервью, но не успел, его убили?

– Не совсем. Я вел журналистское расследование…

– Так, так, так, – заинтересовался Дорогин. – А ты сказал об этом операм, которые приехали на вызов?

– Нет. Затаскают же в качестве свидетеля. А я практически ничего не успел узнать о Василии.

– Так, Акимин, ты тут мне зубы не заговаривай. Собирайся и чеши к нам. Будешь отчет о своем расследовании писать. – И после небольшой паузы добавил: – Заодно проконсультируешь меня по одному предмету.

– Какому?

– Коллега, что занимается убийством Разина, говорит, вчера нож нашли неподалеку от места преступления. Да не простой…

– А волшебный? – усмехнулся Роман.

– Возможно. На нем какой-то знак чудной. Похож на рунический символ или что-то подобное. Велика вероятность, что этот нож и есть орудие преступления. А коль жертва – колдун, то, возможно, его выбор не случаен.

– Намекаешь на то, что это было ритуальное убийство?

– Допускаю.

– Опиши нож.

– Секунду… – Прошло, наверное, пару минут, когда Роман снова услышал голос друга. – Значит так, описываю. Лезвие примерно пятнадцать сантиметров. Односторонняя заточка. Черная ручка. На ней гравировка замысловатая.

– Это ритуальный нож атам. Применяется в колдовских ритуалах. Его еще называют ножом ведьмы.

Роман услышал, как Костя выругался. После чего сурово проговорил:

– Ждем тебя через час. Просьба не опаздывать.

Акимин с тоской посмотрел на турку, отставил ее и сделал себе растворимый кофе. Он должен был торопиться.

Глава 6

Борис Борисович Верещагин встречал Энгельса в фойе. Славин увидел его сразу, как только вошел. И в этом нет ничего удивительного. Рост Верещагина достигал метра девяносто. Высокий, широкоплечий, с небольшим животиком, кудрявый, бородатый, Борис походил на русского богатыря, ушедшего по возрасту на покой. Энгельс точно не знал, сколько тому лет, но предполагал, что где-то за пятьдесят. В общем, ровесники.

Если б Энгельс встретил Бориса на улице, то ни за что бы не подумал, что перед ним врач, тем более психиатр. Он скорее напоминал костоправа. Или тренера по тяжелой атлетике или другой силовой дисциплине. Худой, тонкокостный Энгельс по-белому завидовал Верещагину. Ему хотелось быть таким же мощным, кудрявым, бородатым, да только у него даже борода росла хило. Как у китайца.

Однако в последнее время Верещагин очень похудел. А еще коротко постригся и сбрил бороду. Энгельс, когда впервые увидел его в новом имидже, еле узнал. Естественно, спросил, что с ним. Тот хмыкнул в ответ:

– В отпуск в Индию ездил. Был там три недели. Жарища страшная, вот и побрился. А похудел, потому что не мог есть их пищу.

– А где же загар?

– Ходил весь замотанный, чтоб не обгореть. Кстати, новый образ мне очень нравится. Мне кажется, я помолодел, не находите?

Нет, Энгельс не находил этого. По его мнению, Верещагин-богатырь смотрелся лучше и гармоничнее, что ли. Но не говорить же этого вслух. Интеллигентные люди так себя не ведут.

– Добрый день, – поздоровался Верещагин и протянул свою медвежью лапищу. Сам он похудел, причем еще сильнее, чем в момент возвращения из Индии, ссохся как-то, но рука его оставалась такой же огромной, как и раньше.

Славин пожал ее, поздоровался. Затем спросил:

– Как мама?

– Все еще спит, мы ей большую дозу вкололи. Пойдемте пока в мой кабинет, кофейку попьем.

И они направились к кабинету. Но не успели преодолеть один коридор, как к Верещагину подлетел санитар. Его звали Федором, Энгельс хорошо его знал, поскольку тот уже лет десять работал в больнице.

– Борис Борисыч, у Антоновой приступ!

– Федь, ты разве не знаешь, что надо делать, когда такое случается?

– Она не подпускает к себе никого. Забилась в угол, рычит, как собака, вас требует. Но хуже всего то, что она где-то большой гвоздь раздобыла. Может покалечить нас или себя.

– Энгельс, вы идите в кабинет, я скоро присоединюсь, – сказал Верещагин и последовал за Федором.

Славин хорошо знал дорогу. Но он не пошел в кабинет, а направился за врачом и санитаром. Он знал Антонову. Женщина была тихой, амебоподобной, ходила как тень, а чаще сидела, уставившись в одну точку. Она практически не разговаривала. И тем более не рычала. Приступы у нее случались тихие и, можно сказать, незаметные. Антонова просто начинала трястись и закатывала глаза. Матушка Энгельса считала, что в ней сидит самый сильный и древний демон. Он мудр и осторожен, поэтому не привлекает к себе внимания.

Когда Славин вошел в помещение, называемое по старинке рекреацией, он увидел следующую картину: Антонова, как сказал санитар, стояла в углу, размахивая гвоздем. Он был ржавый, кривой и устрашающе большой. Где она могла его раздобыть, оставалось только гадать. Скорее всего, нашла во время прогулки по больничному парку.

– Елена, давай-ка успокоимся, – обратился к ней Верещагин. – И уберем эту гадость! – Он указал на гвоздь. – Поговорить мы можем и без нее, правильно? Я очень хочу тебя выслушать…

– Нет, вы меня не слушаете! Никто! Я много раз говорила, что во мне живет что-то страшное… А вы!..

Энгельс решил, что Антонова поверила его матушке про демона внутри ее, но оказалось, речь идет совсем о другом:

– Вот тут болит! – Елена хлопнула себя по боку. – Невыносимо болит… Там гадость какая-то растет. Я знаю. Я прямо вижу ее…

– Мы делали рентген. Нет у тебя никакой опухоли.

– Есть! Я знаю… Просто вы не увидели. Сделайте мне операцию, удалите ее.

– Хорошо, мы обследуем тебя еще раз. Вызовем сюда лучших специалистов. Все сделаем, как ты скажешь.

– Вы мне заговариваете зубы! Думаете, я дура? А вот и нет… Я вас насквозь вижу. А вы не видите ничего. Как и ваш рентген. У меня опухоль, такая же, как у вас… И я вам сейчас покажу ее!

С этими словами она направила гвоздь в бок и собралась вспороть его, но санитары быстро среагировали. Они с двух сторон бросились на женщину и скрутили ее. Вот только без ран не обошлось. Умалишенная успела ткнуть Федора гвоздем раньше, чем тот выбил его из ее руки.

Когда притихшую после укола Антонову унесли в палату, Энгельс подошел к Верещагину и спросил:

– У нее и вправду ничего нет?

Борис Борисович вздрогнул и обернулся. Не ожидал увидеть здесь Славина. Казалось, он вообще о нем забыл.

– Вам не стоило сюда приходить, – сказал он. – Посторонним в отделение нельзя.

– Я понимаю. Простите.

– Если бы главврач вас увидел, мне бы влетело. – Борис взял Энгельса под локоть. – Пойдемте в мой кабинет.

– Что с Еленой? Вы так и не ответили.

– Опухоли у нее нет, это точно.

– Может, аппендицит?

– Вырезан.

Он ввел Славина в кабинет и усадил в кресло. А сам занялся кофе: поставил воду, насыпал в чашки по ложке растворимого кофе, положил в каждую по три кусочка сахара. Они оба любили сладкий черный кофе. Но на этот раз Борис Борисович решил туда еще и коньяку добавить. Энгельс не возражал. Недавняя сцена до сих пор стояла перед глазами, и ему было не по себе.

– Борис, все-таки что с Еленой? Ведь она никогда так себя не вела. Значит, действительно у нее что-то болит.

– Может, и болит. А может, и нет. Не забывайте, мы имеем дело с неадекватными людьми. Больными. Была у меня одна пациентка. Считала себя беременной. Ее рвало по утрам, тянуло на соленое, ей казалось, что грудь распухла, живот растет. Потом она ощущала толчки ребенка в животе. Спустя девять месяцев «родила». Сейчас «нянчится».

– То есть?

– Качает, кормит грудью воображаемого младенца. Она теперь в другой больнице, но я в курсе.

– Почему с ней такое случилось?

– Потеряла двоих детей, одного за другим. Причем второго рожала как раз для того, чтобы не остаться одной, если вдруг что-то случится с другим. А тут оба! Шли из школы, одному девять, второму двенадцать. Их сбил пьяный водитель. Мне трудно представить, какое горе пережила эта женщина, я бездетен, но она все же нашла в себе силы жить дальше. Только стала одержима идеей родить еще одного ребенка. Не получалось. Муж предложил взять малыша из детдома. Но она хотела своего… – И с грустью закончил. – Так умом и тронулась.

Чайник вскипел, выключился. Верещагин разлил кипяток по чашкам.

– Борис, а можно еще один вопрос?

– Валяйте.

– Антонова бросила фразу: «У меня опухоль, такая же, как у вас!» Помните?

– Она так сказала? Вы уверены?

– Я прекрасно расслышал ее слова. – Энгельс внимательно посмотрел на Верещагина. – Почему она решила, что у вас опухоль?

– Не знаю почему, – пожал тот плечами и переставил чашки на стол.

– Но у вас ведь ее нет?

Борис Борисович ответил не сразу. Энгельс понял, он раздумывает, что лучше – наврать или сказать правду. В итоге ответил:

– У меня опухоль. Злокачественная. В конце этого месяца я ухожу на пенсию по инвалидности.

– Выходит, ваш имидж… Это из-за рака и химиотерапии?

– Нет, я на самом деле был в Индии. Всегда мечтал туда попасть. А как узнал, что болен, понял, если не соберусь сейчас, то могу не успеть посмотреть на страну своей мечты. И поехал! Хотя мой друг, онколог, который поставил мне диагноз, запретил. Но я не послушал. Ну умру на месяц раньше, и что? Зато исполнил свою мечту.

– То есть ничего уже сделать нельзя?

– Медицина бессильна.

– Мне очень жаль, – только и мог сказать Энгельс.

– Не грустите, друг мой! – бодро молвил Верещагин. – Всех нас ждет одно и то же – смерть. И неважно, сколько лет нам будет, когда мы умрем. Главное, чтобы те годы, что нам отведены, были прожиты не напрасно. Мне же стыдиться нечего. И не о чем жалеть. Да, детей не родил, но может, это и к лучшему? Меня некому будет оплакивать, кроме коллег и приятелей.

– А сейчас вы как себя чувствуете?

– На удивление нормально. Я быстро устаю, у меня нет аппетита, но вот и все. Сильных болей нет. У меня мама тоже от рака умерла (может, он и вправду наследственный?), и она до последнего не мучилась. У нее просто вскакивали шишки на теле, которые хирург в поликлинике легко удалял, как жировики. А потом оказалось, у нее рак. Сгорела за месяц.

Он отпил кофе. Тот еще не остыл, и Борис отставил чашку.

– Знаете, что меня в данный момент больше всего расстраивает? – возобновил он разговор. – То, что я не успел встретиться с Василием.

– Думаете, он спас бы вас?

– Ну что вы, конечно, нет! Меня уже не спасти.

– Тогда почему вы сожалеете о том, что не успели?..

– О моей болезни пока не знает никто, кроме меня и моего друга-онколога. Сейчас вы еще. Но и все. Я не выгляжу больным. Я довольно неплохо себя чувствую, спокоен и не боюсь смерти. То есть колдун по каким-то внешним признакам не смог бы определить мою болезнь. Только почувствовать.

– Значит, вам просто хотелось его проверить?

– Очень! Я привык быть материалистом. Но иногда ловил себя на желании поверить в чудо… Знаете, как многие люди, не верящие в любовь, нет-нет да хотят испытать это чувство…

– Вы ведь и в нее не верите?

– Нет. Но в этом вопросе я уже разобрался, имел возможность убедиться в правильности своей теории. Встречался со множеством женщин. И ни с одной не случилось того самого, о чем так много пишут, поют, слагают стихи. Кто-то скажет, мне просто не повезло. А я думаю, это другие тешат себя глупыми мечтами. Я же материалист.

– И вам нужны доказательства?

– Да!

– А вы уверены, что, получив их, поверите? Всему можно найти логическое объяснение. Даже если б Василий поставил вам диагноз, вы бы сказали – попал пальцем в небо, повезло мужику. Потому что отказаться от того, во что верил многие десятилетия, практически невозможно. Пример тому мои родители!

– Что ж… – Борис задумался. – Очевидно, вы правы… Только теперь уже ничего не узнаешь, вот мне и жаль!

Он хотел сказать еще что-то, но дверь отворилась, и в кабинет впорхнула медсестричка Оленька. Девушка чудесная, нежная, красивая. Чем-то напоминавшая Энгельсу бывшую супругу Леночку в ее лучшие годы. Ни для кого в больнице не было секретом, что Оленька влюблена в Верещагина. Как пришла четыре месяца назад на работу, так голову потеряла. В этом нет ничего странного. Бориса женщины обожали, и обычно холостяк Верещагин этим пользовался. Но Оленьку в кровать не затащил. Все решили, остепенился и, очевидно, завел серьезные отношения с кем-то не из персонала больницы. Но теперь-то очевидно – просто поберег девушку. Избавил ее от страданий! Оплакивать человека, по которому сохла, совсем не то, что хоронить того, с кем была близка.

– Борис Борисович, – прочирикала Оленька. – Вы просили дать знать, когда Славина проснется.

– Проснулась?

– Да.

– Спасибо, Оленька.

Та одарила Верещагина лучезарной улыбкой и удалилась.

– Попьем кофе и пойдем, – сказал доктор.

– Думаете, она меня узнает? – спросил Энгельс.

– Все может быть. Наши пациенты непредсказуемы.

Они быстро допили кофе и вышли из кабинета. Никого в палаты к пациентам не пускали, только Славина. Верещагин сделал для него исключение. Прежде всего потому, что больных со стажем госпитализации двадцать лет никто не навещал. Первые несколько лет – да, а потом про них забывали. Особенно про стариков. Да и не было среди пациентов людей такого возраста, как мать Энгельса. Максимум до шестидесяти доживали. А госпоже Славиной исполнилось семьдесят пять.

Когда Энгельс вошел в палату, мама сидела на кровати, ела. Каша, йогурт, булочка и чай. Скудный больничный завтрак, но вполне съедобный. И пусть сейчас время обеда, больная же только что проснулась. К тому же она и это есть вряд ли будет. Ее обычно подташнивает после лекарств.

– Добрый день, мама, – приветствовал ее Энгельс. Он всегда именно так здоровался с ней, называя мамой. И ни разу не услышал ответа.

– Здравствуй, сынок…

Энгельс ушам своим не поверил. Сынок? Она сказала – сынок?

– Ты узнаешь меня? – пораженно спросил Славин.

– Конечно. Ты сын мой. Энгельс. Мы давно не виделись. Только не пойму почему. – Она осмотрелась. – А где я? Это что, дом престарелых?

– Почему ты так решила?

– Я вижу свои морщинистые руки. Они не такие, как я помню. Значит, я сейчас очень старая. И обстановка казенная. Я не дома. Вот и напрашивается единственный вывод…

Верещагин сделал большие глаза. Его пациентка рассуждала как совершенно нормальный человек. Такой он ее еще не видел!

– Мама, ты в больнице, у тебя не очень хорошо дела обстоят со здоровьем, – терпеливо объяснил Энгельс.

– Я чувствую слабость, – кивнула старуха. – А чем я больна?

– Ты что-нибудь помнишь?

Она наморщила лоб.

– Отец твой умер… Да?

– Мам, это было давно.

– Наверное. Ведь тогда ты был молодым, а теперь… – Она протянула руку, желая погладить Энгельса по лицу. Он подставил щеку. Для матери высшим проявлением любви было это короткое прикосновение. – Сколько же я тут?

– Двадцать лет.

– Так много? – ахнула она. – А почему я ничего не помню?

– У вас была травма головы, – ответил ей Верещагин.

Она нахмурилась. Все морщины сразу углубились, и Энгельс, глядя на лицо матери, думал о том, какая она старенькая. «Ей совсем немного осталось, как бы я хотел, чтоб последние дни своей жизни она провела не здесь, а дома. Со мной и внуком. Я так хочу их познакомить, а то ведь она даже не знает, что стала бабушкой…»

Пока Славин мечтал о том, как привезет мать домой, она силилась вспомнить, что с ней происходило в минувшие двадцать лет. К счастью, ей это не удалось.

– Ничегошеньки не помню, – вздохнула она. – Как сюда попала, как жила эти годы… Ничего!

– Это не страшно, – мягко проговорил Энгельс и погладил ее по руке. – Главное, что сейчас ты в порядке… – Он обратился к Верещагину. – Ее ведь теперь можно выписать?

Доктор отрицательно покачал головой.

Славин не стал спрашивать – почему. Понял, что мать будут еще некоторое время наблюдать, и если ее состояние останется стабильным, выпишут.

– Сынок, а это что такое у тебя? – мать указала на руку Энгельса.

Он покрутил ею, посмотрел, решил, что заинтересовать мать могла только запонка в манжете рубашки. Он обожал подобные аксессуары. Носил их да еще часы. Больше ничего: ни цепочек, ни колец.

– Тебе понравилась моя запонка?

Матушка замотала головой.

– Вот тут! Это? Вот! – И ткнула пальцем в тыльную сторону ладони сына.

– Тут нет ничего…

– А тут? Тоже? – Ее палец переместился на вторую руку. Причем в районе локтя.

– Да что там, мама?

– Кро-овь! – страшно закричала она. – У моего сына руки по локоть в крови…

Энгельс в ужасе смотрел на мать. Еще минуту назад она была нормальна, и вдруг…

Опять монстр!

Верещагин вытолкал Энгельса за дверь, крикнул Федора, затем бросился к пациентке.

Спустя пару минут доктор вышел из палаты.

– Как она? – спросил Энгельс.

Борис отмахнулся.

– Но почему так случилось? Ведь она была нормальной…

– Да не была. Вам казалась. Почти у всех моих пациентов нет-нет да и случаются периоды просветления. И вот что я вам скажу. Даже не надейтесь на то, что ваша матушка сможет покинуть больницу.

Энгельс кивнул. Он сам это понимал. Просто, когда мама вдруг начала вести себя как нормальная, его мозг затуманила надежда.

– Что ж… – вздохнул он печально. Настроение, такое замечательное после встречи с Ниной, испортилось настолько, что хотелось убежать от всех и побыть одному. – Поеду я, пожалуй.

– До свидания, Энгельс. Как соберетесь к нам, звоните.

– А потом, когда вы уйдете на пенсию?.. Я смогу звонить вам?

– Давайте не будем сейчас об этом. Пока-то я здесь! – сказал Верещагин.

Он протянул Славину руку. Энгельс крепко ее пожал. А когда, попрощавшись с Верещагиным, направился к выходу, посмотрел на тыльную сторону кисти правой руки и подумал: «Как она узнала, что на них кровь?» Затем отбросил эти мысли и засунул руки в карманы.

Глава 7

Нина зашла в знакомый подъезд, нашла нужную квартиру, нажала на кнопку звонка. Открыли не сразу. Пришлось подождать минуты полторы. Дверь распахнулась, и Нина увидела девушку лет семнадцати.

– Здравствуйте, – сказала она визитерше. – Чем могу помочь?

– Добрый день. Мне нужна Ванда. Могу я с ней поговорить?

– К сожалению, ее нет.

– А когда она будет?

– Не могу сказать. А зачем она вам?

– Хотела поговорить…

– Ванда принимает только по предварительной записи.

– Я знаю, была у нее на сеансе. Потому и пришла.

– Вас не устроила работа Ванды? Хотите предъявить претензии?

– Нет, ни в коем случае. Я просто хочу поговорить. И попросить совета… – Нина устало привалилась к стене. – Я не знаю, к кому еще обратиться…

Девушка обернулась и бросила взгляд в глубину квартиры. Послышались шаги. В поле Нининого зрения попала Ванда.

– Здравствуй, девонька, – проговорила она. – Знала, что придешь… И боялась.

– Почему?

– Заходи, поговорим…

Девушка, стоявшая в дверях, посторонилась. Она была похожа на Ванду, и Нина решила, что это ее дочь.

Колдунья провела гостью в комнату, где проводила обряд, усадила в кресло. По стенам по-прежнему были развешаны иконы, на столах и полках стояли церковные свечи, но дневной свет, заливающий помещение, преображал его, делал уютнее и обыденнее, что ли. На чертоги белой колдуньи комната совершенно точно не походила. Да и сама Ванда показалась Нине не такой колоритной, как при первой встрече.

– Что со мной не так? – спросила Нина, едва опустившись в кресло.

– Даже не знаю, как сказать, – вздохнула Ванда.

– Скажите как есть…

– Ты мать свою знала? Бабушку? Прабабку?

– Всех. Но прабабку не помню, маленькой была, когда она умерла. А что?

– Чем занимались твои прародительницы?

– Мама в детском саду работала воспитателем. Бабушка в деревне провела всю жизнь, хозяйство имела, скотину, тем и жила…

– Ты ее хорошо знала?

– Да. Каждое лето у нее. И в зимние каникулы меня мама отправляла в бабке.

– И как к ней относились соседи?

– Вроде нормально.

– Дружила она с кем?

– Не припомню… – растерянно протянула Нина. – А к чему эти вопросы?

– Не боялись ее люди?

– Нет… – Затем уже не так решительно сказала: – Не знаю. Вроде нет. Хотя… – Нина надолго задумалась. – Настороженность какая-то чувствовалась. Деревенские были с бабушкой вежливы, приветливы, но держались на расстоянии, как будто не знали, чего от нее ждать. Не доверяли, что ли?

– Или боялись.

– Да чего ее бояться? Старая больная женщина. Она неудачно упала в шестьдесят лет, позвоночник повредила и ногу. Стала горбатенькой и хромой. Бабушка, даже если б и захотела, ничего плохого никому сделать не смогла бы. Она бы и с ребенком не справилась…

– Таким, как твоя бабушка, физическая сила не нужна.

– Каким таким?

– Наделенным даром, – со значением проговорила Ванда. – Он и в тебе есть.

– Я не очень хорошо понимаю… – начала Нина, но ей не дали договорить:

– Бабка твоя ведьмой была.

Водянова нервно рассмеялась. Что за чушь?

– Не веришь? – спросила Ванда.

– Честно признаться, нет. Я вообще не верю в ведьм.

– Странно слышать это от человека, обращавшегося к колдунье для снятия венца безбрачия.

– Это на меня какое-то помутнение нашло…

Но Ванда не дала ей договорить. Жестом заставила замолчать. И продолжила:

– Ты, девонька, не сомневайся в словах моих. Я дар наследственный вижу.

– Да нет у меня никакого дара.

– Просто ты его принимать не хочешь. Твоя мать, судя по всему, тоже, раз воспитала тебя такой атеисткой и материалисткой. Но есть он в вас. Неужели ты не замечала его никогда? Вещие сны тебе не снились? Не посещало предчувствие скорой беды? А мысли нехорошие не материализовывались в скором времени? Не выходило так, что ты человеку зла пожелала, а потом узнаешь: он заболел или того хуже – умер?