Текст книги "Волны над нами"
Автор книги: Ольга Хлудова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
В прозрачной и тихой воде еще издали видны серебряные стрелы змеиных тел и искры рассыпающейся перед ними хамсы. Пока доплываешь до них, обычно оказывается, что все давно уже умчались – и охотники, и их добыча. Интересно наблюдать эту охоту вблизи. Глядя на узкую голову с тонкими, как иглы, челюстями, на стройное змеевидное туловище саргана, трудно представить себе, с какой быстротой и легкостью исчезает в его пасти крупная черноморская хамса или шпрота.
На Азовском море, где ловилось довольно много сарганов, в ставных неводах можно было иной раз видеть, что из пасти крупного экземпляра торчит наполовину проглоченный другой сарган. И надо сказать, что разница в их размерах часто была очень невелика. Как они умудряются заглатывать своих собратьев, не протыкая острыми иглами их челюстей себе пищевод, мне не очень ясно. Это примерно то же самое, что заглатывать шпагу, как это делали когда-то шпагоглотатели к великому удивлению публики.
Плавают сарганы изгибаясь всем телом, делая быстрые и крутые повороты. Когда, нырнув в маске, поднимаешься к поверхности воды, потолок над головой представляется состоящим из непрерывно изменяющих форму прозрачных линз со струящимися темными пятнами отражений глубины или дна и с серебряной, живой, как ртуть, сеткой бликов. Если всплываешь близко от берега, то уже у самой поверхности На потолке появляются зыбкие контуры прибрежных скал, которые кажутся склонившимися над водой. Игра волн, вызывающая непрерывную смену света и теней на потолке, отлично маскирует сарганов, идущих у самой поверхности, особенно если смотреть на них снизу, с рыбьей точки зрения. Змеиные тела извиваются, брюшко и бока блестят серебром, а сине-зеленая спина совершенно повторяет цвет теней. Заметив всплывающего под ними человека, сарганы сейчас же обращаются в бегство. Значительно спокойнее они реагируют на фигуру, неподвижно висящую в воде. Так мне удавалось наблюдать за их охотой с очень близкого расстояния.
У саргана кости зелено-голубые, как старая бирюза. Некоторые старые жители рыбацких поселков на берегу Азовского моря считают сарганов «погаными» на том основании, что они «похожи на змею» и у них зеленые кости.
Из моих знакомых охотников только двое хвалились, что смогли подстрелить саргана. Это понятно: попасть стрелой в узкую, стремительно движущуюся рыбу можно, пожалуй, только случайно. Сарганы достигают 55–60 сантиметров длины и обладают исключительно вкусным мясом.
Очень похожа на маленьких сарганов песчанка, или пескоройка. Это небольшая рыбка около 15–17 сантиметров длины с таким же змеевидным туловищем, как у саргана. Окраска ее с серебристыми боками и зеленоватой спинкой, а также манера плавать извиваясь всем телом ввели меня в заблуждение, и я, сознаюсь, приняла было первую встреченную стайку песчанок за молодых сарганов. Но меня удивило, что все эти мнимые сарганчики плыли стройной колонной под углом к поверхности, как бы стоя на хвосте. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в отличие от сарганов у них спинные плавники шли почти от головы до хвостового стебля. Но самое важное отличие заключалось в том, что хотя у этих рыб были довольно заостренные морды и нижние челюсти несколько выдавались вперед, однако до характерных иглообразных челюстей саргана с особо длинной нижней иглой было еще далеко.
Песчанок, как правило, встречаешь стаями, и иногда стаи бывают громадных размеров. Самое большое скопление этих рыб, типичных обитателей песчаного грунта, я встретила примерно в километре от берега. Накануне этого дня мы отправились со старшим ихтиологом биостанции, Георгием Петровичем, в небольшой рейс на «Вяземском». Мы должны были пройти вдоль берега с донным тралом.
Глубина была небольшая, около 25–30 метров, и, как это было отлично известно и Георгию Петровичу, и капитану, знающим этот район как свою квартиру, на дне был песок. Вероятности зацепов трала почти не было. Тем не менее, к великому удивлению всех участников, на первом же заходе трал зацепился за что-то, и трос моментально лопнул.
Капитан Иван Анкудинович, человек опытный и весьма хладнокровный, рассчитал по стравленному тросу примерное место потери и приказал спустить небольшой якорь-кошку, надеясь подцепить им потерянный трал. Через несколько минут кошка тоже зацепилась за нечто весьма основательное (возможно, это был большой камень) и решительно не желала отпускать свою добычу. Мы поставили над якорем буй и вернулись домой с пустыми руками. В тот день было небольшое волнение, и для дальнейших поисков погода была не очень подходящая.
Через сутки, однако, ветер почти упал, и только небольшая рябь морщила воду. Мысль искать потерянный трал при помощи нашего несложного подводного снаряжения возникла как-то сама собой.
Владельцев масок (нас было трое в то время) погрузили на «Вяземского» и за десять минут доставили к месту потери.
Мы должны были плыть параллельными курсами, просматривая площадь в несколько сот квадратных метров, в центре которой на мелких волнах подпрыгивала круглая голова буя.
Я медленно поплыла, время от времени сверяя свой путь с береговыми ориентирами, указанными капитаном. Солнце стояло почти в зените. Его лучи пронизывали воду, собираясь где-то далеко внизу, у дна, в ослепительный клубок светящегося тумана. Только повернувшись спиной к солнцу, мне удалось избавиться от подводного светила, заставлявшего до предела напрягать зрение в напрасных попытках увидеть что-нибудь за световой завесой.
Опустив лицо в воду, я пристально всматривалась в сине-зеленую глубину, где временами вспыхивали серебристые искры рыбьей мелочи. Иван Анкудинович возлагал большие надежды на белые поплавки трала, которые должны быть издали видны в прозрачной воде.
Каждый из нас лелеял надежду найти трал и стать героем дня. Больше всего я боялась услышать призывные крики, означавшие конец поисков и славу для другого. Теперь смешно вспомнить, как у меня радостно замирало сердце, когда в зеленом тумане, появлялись большие белые диски. Я каждый раз готова была позвать дрейфующее неподалеку судно и каждый раз, нырнув поглубже, вместо поплавков находила несколько медуз-аурелий, лениво следующих куда-то в нижних слоях воды.
Дно просматривалось временами довольно отчетливо. Иногда на светловатом фоне песка или ила возникали призрачные темные пятна не то водорослей, не то камней. В поисках я несколько отклонилась от заданного курса и выплыла на глубину, где не было никаких признаков дна, даже в виде темных и светлых пятен. Подо мной было только голубовато-зеленое сияние воды, лишающее той иллюзорной связи с сушей, которая придает полную уверенность в своей безопасности. Это совершенная нелепость, когда подумаешь о том, что в общем безразлично, где начнешь тонуть: на глубине 20 или 30 метров.
Но даже твердо зная, что, когда на ногах ласты, а во рту дыхательная трубка, шансы утонуть сводятся к ничтожной доле процента (практически к нулю), а разница в десять метров не имеет ни малейшего значения, невольно ощущаешь себя в большей безопасности, когда где-то далеко внизу мерещится дно.
Я только собиралась повернуть обратно, как у меня в глазах начало рябить и немного закружилась голова. Я внимательно всматривалась в воду, не понимая, что же со мной происходит, и все отчетливее видела, как в синем светящемся полумраке глубоко внизу медленно и непрерывно вращаются какие-то полосы и круги, пересекая друг друга в непрерывном движении. Нет, это не был обман зрения. Через минуту я поняла причину странного явления: со дна поднималась громадная стая песчанок.
Насколько видел глаз, вода была заполнена сотнями тысяч движущихся рыб. Стая разбивалась на отдельные слои, и каждый слой шел в плоскости, параллельной другим слоям, но в несколько ином направлении. Кроме того, все эти легионы песчанок извивались, как змейки, почти вертикально стоя в воде. Создавалось впечатление такой ряби и мелькания в глазах, что пока стая не окружила меня вплотную, я не могла разглядеть отдельных рыб.
Я очутилась в середине стаи, почти неподвижно лежа на воде и во все глаза глядя на интересное зрелище. Как ни много их было, но распределение рыб в стае было удивительно равномерным. Они ни на минуту не нарушали свой строй, совершенно игнорируя мое присутствие. Однако все время вокруг меня, примерно на расстоянии вытянутой руки, было пустое пространство. Казалось, я нахожусь в прозрачном сосуде, а за его стенками плавает вся масса рыбы. Никаких переплываний перед самым моим носом или суеты за моей спиной, что позволяют себе небольшие стайки атерины или хамсы, я не видела. Даже, когда я неожиданно вытянула руку, вместо панического метания или прыжков в сторону песчанки расступились, и вокруг вытянутой руки сразу образовалось пустое пространство.
Песчанки проходили довольно долго. Мои товарищи продолжали свои поиски, я ждала, когда пройдет стая, а с «Вяземского» уже доносились нетерпеливые возгласы. Нас вызвали на судно и приказали обогреться и отдохнуть. Мы искали трал еще некоторое время, все чаще возвращаясь на судно, чтобы немного согреться. Наконец, у капитана лопнуло терпение, и он приказал отправляться домой.
В наше оправдание надо сказать, что поиски трала были безрезультатны даже тогда, когда этим занялись подводники, вооруженные аквалангами. Вероятно, место потери было установлено недостаточно точно. А в этом деле даже сто метров имеют значение.
Зато мы нашли несколько потерянных якорей, благополучно поднятых с нашей помощью. Это несколько реабилитировало нас в глазах капитана: эти якоря, лежавшие на дне моря, числились за ним.
Глава 15
Незаметно подошел сентябрь. В конце августа разъехались студенты и преподаватели. На биостанции нас, приезжих, осталось всего несколько человек.
Мы перебрались после отъезда студентов в комнату общежития под музеем. Я вновь вкусила сладости цивилизации и откровенно радовалась электрическому свету и возможности разводить примус, не закрывая его своим телом от бешеных порывов ветра. Романтика жизни в палатке на лоне природы приелась мне за последние недели. Надоела теснота, неустроенность нашего парусинового дома, отсутствие света и непрерывный сильный ветер, мешающий работать у палатки.
Ждать, что погода станет лучше, у нас нет никаких оснований. Поэтому я ежедневно ухожу за стену Левинсона, где значительно глубже, и хотя и здесь дно просматривается плохо, но скорее можно выплыть на прозрачную воду. Невольно в такие дни все внимание сосредоточивается на толще воды. Это тоже имеет свои преимущества, ведь когда плывешь опустив лицо вниз и рассматриваешь все те интересные вещи, которых так много на дне, часто не замечаешь происходящего у самого носа, около поверхности. А в толще воды теперь, когда у берегов появились стаи хамсы и шпрот, то и дело мелькают силуэты пелагических хищников, привлеченных к берегам обилием добычи.
Больше всего ставриды, правда, она довольно мелкая, но попадаются стаи и более крупных экземпляров. Ставридка в 10–15 сантиметров самая обычная рыба прибрежных вод. Ее косячки обязательно встречаются при каждой подводной экскурсии. Они охотятся за молодью кефали и атеринами, вылавливают что-то у самой поверхности воды или высматривают добычу между камнями. Несколько раз я видела довольно крупную ставриду, которая гонялась за мелкой рыбой на глубине, но близко они меня не подпускали, или, вернее, просто я не успевала до них доплыть.
В прежние годы самые крупные ставриды в уловах не превышали 25 сантиметров. Но несколько лет назад в Черном море появилась такая крупная ставрида, что рыбаки просто диву давались. Отдельные экземпляры достигали 45–47, а обычной считалась длина в 30–40 сантиметров. Громадные косяки ее откармливались на жирной черноморской хамсе, и промысел ставриды принял первостепенное значение. Вероятно, все слышали о рыбе-лоцмане, сопровождающей корабли и обязательно находящейся при сколько-нибудь крупной акуле. Эти полосатые лоцманы, о которых упоминают все авторы, описывающие южные моря и, разумеется, акул, относятся к тому же семейству, что и ставриды.
Мелкие ставриды охотно объедают купол медузы-аурелии. Можно видеть, как мимо медузы проплывает стайка ставриды, мимоходом отщипывая от нее по кусочку. Медуза делает слабые попытки выбраться из зоны опасности, но к тому времени, когда ставриды исчезают, от нее остается только верхняя часть купола и жалкая бахромка по краям. Смариды тоже не упускают случая пощипать медузу и с аппетитом объедают студенистые края.
С другой медузой – корнеротом (пилемой) у ставриды отношения особого характера. Корнероты появились у берегов в большом количестве во второй половине лета. Сначала мы почти не обращали на них внимания и единственно старались избежать соприкосновений со жгучими щупальцами. Теперь, увидев издали голубоватый, слегка матовый купол, мы прямо плывем к нему.
Дело в том, что около медузы часто шныряют совсем крошечные рыбки-мальки, не более трех сантиметров длиной. Их пребывание рядом с таким опасным для них животным, как медуза, казалось нам случайным, пока однажды мы не заметили, как при нашем приближении все мальки быстро нырнули под купол и, видимо, чувствовали себя там совсем неплохо. Сквозь купол смутно виднелись темноватые тельца. Не было заметно, чтобы соседство обжигающих щупалец мешало им вести себя совершенно непринужденно в студенистом убежище. Я осторожно перевернула медузу куполом вниз и заглянула внутрь. Одно из щупалец скользнуло по моей руке, и до вечера на коже оставалось красное пятно, как от ожога крапивой. А мальки смирно стояли в перевернутом колоколе, как в чаше, и не собирались покидать уютное местечко. Это были маленькие ставридки.
Обжигающие стрекательные клетки медузы расположены на кружевной бахроме щупалец, колокол совершенно безопасен. Мальки удивительно ловко избегают прикосновения стрекательных клеток; для них медуза очень надежное убежище, в котором можно спрятаться от многочисленных врагов. На этой почве было одно недоразумение; подводный охотник, не разобравшись в чем, собственно, дело, считал своим, долгом, встретив медузу, обязательно разорвать ее на клочки своим гарпуном, чтобы освободить бедных рыбок, которых медуза «поймала».
Иногда неосторожный малек действительно нарывается на стрекательные клетки, и тогда медуза спокойно его переваривает. Но я видела подобный случай только однажды. Вероятно, это бывает не часто. А раза два в медузе оказались не ставридки, а какие-то другие мальки; мы их приняли за луфарей. Одна такая встреча произошла во время киносъемок в сентябре. Большая пилема, которую мы с Виталием приметили вдали, была бы прекрасным украшением подводного пейзажа, но для этого ее надо было подвести к аппарату, стоявшему на выступе рифа. Осторожно взяв медузу за колокол, мы по очереди подталкивали ее к камере.
Сопротивлением воды развернуло колокол, и он стал плоским, как блин. И тут я заметила крохотную рыбку, вероятно луфарика, суетившегося вокруг нас. Он пытался спрятаться под купол, но мы плыли быстрее, и он отстал. Бедняга, однако, не терял надежды. Когда мы отпустили медузу и она, медленно пульсируя, прошла мимо объектива, тут-то и появился ее жилец. Он сразу нырнул под купол, и потом, как я ни выворачивала и не трясла медузу, он всеми силами старался от нее не отставать. Следовало бы поймать малютку и определить точно, кто же он, этот житель, похожий на луфаря, но я его пожалела. Он был очень трогателен в своей настойчивости, и тогда я почти не сомневалась в том, что это был луфарь.
Мальки часто становятся добычей мелкой ставриды. Стайки крошечных кефалек пасутся у самого уреза воды или собирают корм (планктон и детрит) с поверхности воды.
В наиболее мелких местах у берега, где глубина всего несколько десятков сантиметров, а то и меньше, мальки находятся в относительной безопасности. Но плавая над глубиной, они каждую минуту могут быть съедены. Правда, когда стайка мальков идет близко под поверхностью, во время даже небольшого волнения их каплевидные тельца теряются в чередовании блеска и теней, и мальки становятся не слишком заметными издали.
А однажды мне пришлось видеть следующее: на якоре, метрах в ста от берега стояла шлюпка биостанции. Я плыла мимо и случайно обратила внимание на цепочку серебристых капель, похожих на капли ртути. Они быстро катились вдоль красного киля шлюпки и исчезали за его краем. Я остановилась, глядя с недоумением на странное явление. Может быть, это пузырьки воздуха, но почему же они движутся не вверх, а по горизонтали? Откуда берутся и куда исчезают? Я нырнула под лодку и посмотрела на киль с другой стороны. Там было то же самое, только движение капель шло в обратном направлении. Вблизи было видно, как из-за края киля появлялась капля, катилась до противоположного конца и исчезала за краем доски.
Я подставила ладони и осторожно поймала одну из капелек. Малек кефали спокойно стоял в горсти, пока я не опустила руки. Тогда он опять присоединился к бесконечной цепочке товарищей, и через секунду его нельзя было отличить от нескольких десятков таких же мальков. Я не могла понять такого, с моей точки зрения бессмысленного, плавания вокруг киля. Но когда оглянулась, то увидела, что совсем рядом охотится стайка мелкой ставриды.
Мое предположение оправдалось. Когда хищные силуэты ставридок исчезли из глаз, мальки как-то сразу сгруппировались в стайку и отправились дальше. Непонятно только, зачем они крутились вокруг лодки. Вероятно, им казалось, что они уходят от опасного соседства все дальше и дальше под прикрытием ее тени.
Стайку мальков очень трудно разбить. Как бы вы ни разрезали рукой плотную группу рыбешек, они немедленно смыкаются опять в одно целое. Это инстинктивное тяготение к стайности помогает рыбкам в их борьбе за существование. То, чего не заметит одна рыба, заметят несколько из них в стае. Если хищник бросится на одну или двух рыб, он поймает их легко; если же он нападает на целую стаю, то мечется за одной, за другой и в конце концов упускает обеих.
Мелкие луфари около 10–15 сантиметров, как я уже говорила, часто разбойничают у самых берегов. Более крупные попадались реже, но несколько раз мне встречались и они, эти волки моря, отливающие в лучах солнца голубым и розоватым серебром. Известно, что даже совершенно насытившиеся луфари продолжают истреблять косяк рыбы, следуя за ним и оставляя на своем пути куски разорванной добычи. Как они охотились, я видела, и зрелище это не для слабонервных людей.
В ихтиологической литературе мне встречались упоминания о поимке луфарей до полутора метров длиной. Обычно в уловах у берегов Крыма бывают луфари в 20–25 сантиметров. Изредка попадаются экземпляры более метра. Луфари, с точки зрения гастрономической, рыба превосходная. Кроме того, съедая луфаря, вы спасаете жизнь многим беззащитным рыбам. Не знаю, какое из этих соображений заставляло наших охотников совершенно терять голову при виде крупных луфарей, но боюсь, что первое, хотя они больше толковали о соображениях чисто гуманных.
Когда говоришь о пелагических хищниках, нельзя не сказать несколько слов о пеламиде. При одном взгляде на ее тело идеально торпедообразной формы, становится ясно, что перед тобой замечательный пловец, могущий развивать большую скорость. Я встретилась с пеламидой только дважды, но каждая встреча доставила мне много удовольствия. Я плавала довольно далеко от берега, примерно на расстоянии километра, там, где вода была совсем прозрачной. На глубине метров двух мимо меня быстро прошла пеламида, я успела только разглядеть косые черные полосы на синей спине. Она вернулась через минуту, и снова я залюбовалась на живую торпеду, которая, казалось, без малейшего усилия скользила в воде. Она не подходила близко, но ее силуэт мелькнул еще несколько раз, прежде чем она ушла.
Во многих описаниях путешествий по океанам и морям упоминается рыба «бонито». Обычно переводчики так и оставляют это название, вероятно для придания рассказу экзотического колорита. Чаще речь идет о пеламиде, хотя иногда так называют и «маленького» полосатого тунца, достигающего «всего» только метровой длины. «Маленький» в отношении метровой рыбы звучит странно, но по сравнению с громадными синими тунцами, более трех метров длины, весящих 500 килограммов, метровая рыба выглядит, разумеется, малюткой. Трехметровые тунцы встречаются изредка и в Черном море. Иногда они пиратствуют, поедая рыбу, попавшую в невод. Но взять такую крупную стремительную рыбу, как тунец, не всегда бывает возможно.
Во второй раз мне повезло больше: я плавала недалеко от бухты Разбойника, когда неожиданно для меня появились три пеламиды. Они стремительным броском очутились рядом с косячком небольшой ставриды, плававшей у самой поверхности воды. Ставриды сами отличные пловцы и отнюдь не вегетарианцы. Только что на моих глазах эта стайка съела несколько мальков кефали и проявила при этом и большую быстроту и ловкость. Но пеламиды налетели так неожиданно и с такой легкостью повторяли все зигзаги и увертки испуганных ставрид, что я глазом не успела моргнуть, как несколько ставридок исчезли в жадных пастях пеламид. В следующее мгновение все скрылись, и ставридки и их преследователи. Зрелище охоты луфарей вызывает только отвращение. Это бойня, а не охота. А пеламиды съели ставридок с такой быстротой и грацией, что просто приятно было смотреть. Впрочем, ставриды, вероятно, придерживались другого мнения.
Пеламида до 1908 года встречалась в Черном море редко. Но с 1933 года она периодически стала массами подходить к нашим берегам Черного моря. В одни годы ее бывает много, в другие—меньше. Мясо пеламиды очень вкусно, а принимая во внимание, что средняя величина ее в уловах около 50–60 сантиметров длины при весе около двух – двух с половиной килограммов, она всегда желанная добыча и для рыбаков, и для подводных охотников.
Мне рассказывали о случае с рыбаками, ловившими ставриду. Улов обещал быть отличным, но вдруг рыбаки заметили странное кипение воды и какую-то возню в самом центре невода. С палубы были видны темно-синие спины и светлые бока громадных тунцов, которые, не смущаясь близким соседством судна, жадно пожирали ставриду. Рыбаки ничего не смогли сделать, чтобы задержать ценную добычу. Тунцы свободно ушли сквозь капроновую сеть, не заметив даже, что перед ними была какая-то преграда. В громадные, прорванные тунцами дыры ушел вслед за ними и остаток ставриды.
В другой раз в районе Батуми, когда тунцы также кормились пойманной рыбой, у рыбаков оказались винтовки, и несколько тунцов было убито. Мясо их славится высоким качеством, и я от души желаю всем подводным охотникам убить и вытащить на берег или на палубу трехметрового тунца. Пожалуй, это была бы самая лучшая добыча, которую только можно пожелать охотнику, даже очень избалованному большими рыбами. Вероятно, в этом случае охотник не забудет сфотографироваться рядом с убитым тунцом. Только вряд ли представится кому-нибудь возможность хвастаться такой фотографией.
Ближайшая родственница пеламиды скумбрия, или макрель, – одна из ценных промысловых рыб Черного моря. Скумбрия значительно меньше пеламиды (средний размер скумбрии 20–25 сантиметров), с более тонким телом и довольно большой головой. И у скумбрии и у пеламиды темная зеленовато-синяя или лиловато-синяя окраска верхней части тела на высоте грудного плавника резко отделяется от очень светлой окраски нижней части тела. Охота на скумбрию и пеламиду с подводным ружьем дело нелегкое. Скумбрия может развить скорость до семи километров в час. Вероятно, преследующая добычу или испуганная пеламида движется не медленнее. Во всяком случае их появление было для нас всегда неожиданным, и исчезали они раньше, чем мы могли их как следует рассмотреть.
В один из редких теперь дней затишья мы с Виталием встретили трех только что приехавших подводников. Это были еще совсем птенцы. Они привезли с собой ласты и маски, а самое главное необыкновенный даже для нас энтузиазм. В их представлении Черное море было населено тысячами страшных существ, мечтающих закусить подводным спортсменом. Тем не менее они рвались в воду, чтобы с опасностью для жизни исследовать загадочные глубины. Мы немедленно начали то, что на языке моряков называется «травля». Виталий рассказал им страшную историю о столкновениях со спрутом в подводной пещере у Кузьмича. Живописные подробности рассказа поставили бы в тупик любого зоолога. Я ждала, что наши новые знакомые, слушавшие его с детской доверчивостью, плюнут и уйдут. Нет, они выслушали все до конца и еще попросили добавки: стали задавать всякие вопросы. Тогда я выступила с рассказом о нападении пилы-рыбы на шлюпку с рыбаками. Рассказ кончался тем, что рыбаки на полураспиленной шлюпке выбрасываются на берег. Эту ерунду наши новые знакомые тоже проглотили без малейшего протеста. О том, что есть на свете пила-рыба, они слышали. Ну а раз у нее пила, значит, она может ею пилить. Стало даже скучно: что ни соврешь – всему верят.
Мы повели их на Кузьмича и по дороге не выдержали сознались в «травле». Наши новые знакомые не скрывали разочарования. Мы сулили им кефаль и зубариков, но после наших рассказов требовался по крайней мере «морской змей» в пять метров. Однако, как и следовало ожидать, увидев зеленый свет и темные утесы, столкнувшись нос к носу с крупной кефалью и поглазев на краба, новые подводники уже не жаждали другой экзотики. Оказалось, что скромная фауна Черного моря тоже очень интересна. За те три или четыре дня, что наши знакомые провели у берегов Карадага, они успели оплавать почти все ближайшие бухты. По нашему совету они плавали в толстенных шерстяных свитерах. Мы с Виталием, охотно исполнявшие роль гидов, показывали им рыб и пейзажи.
В последний день, перед отъездом новых знакомых, я встретила одного из них на пляже у биостанции. Он бежал мне навстречу, бережно держа в руках купальную шапочку. В резиновой шапочке было пойманное животное, вероятно совершенно необычайное и редкостное. Его надо скорее отнести на биостанцию, чтобы все видели… Он бежит от самого Кузьмича, и чтобы животное не подохло раньше времени, по дороге меняет воду… Я заглянула в импровизированный аквариум. Маленькая морская игла смотрела на меня выпуклыми полосатыми глазками и, вероятно, удивлялась волнению ее владельца. Я посоветовала огорченному ловцу выкинуть в воду «редкостную рыбу». А в доказательство своей правоты тут же поймала у него на глазах значительно больший экземпляр рыбы-иглы. Сама же мысль принести неизвестное животное на биостанцию была совершенно правильной. Так и следует делать.
К сожалению, наши новые знакомые скоро уехали дальше, в район Ялты. Виталий большую часть дня сидит за работой, я же могу тратить почти все время на подводные дела. Осталось сделать совсем немного рисунков, да и сборы теперь идут гораздо хуже – слишком часто налетают ветры и с моря и с гор, разводят волны и разрушают наши планы.
В один из таких дней, когда ветер начал усиливаться во второй половине дня, Николай и Виталий, ходившие на шлюпке к громадной расщелине в стене утесов Хоба-Тепе, так называемой Мышиной щели, вернулись, привезя с собой третьего пассажира. Страшно было смотреть на ноги несчастного юноши, который с трудом выбрался из шлюпки на гальку причала. Белые спортивные туфли сохранили еще верхнюю часть, но подметки… Испачканные кровью лохмотья резины, ссадины и раны на ногах без слов рассказывали печальную историю человеческого легкомыслия. Его сняли с выступа камня величиной в ладонь, где он сидел уже несколько часов, не в силах двинуться дальше. Пока он с жадностью ел и кружку за кружкой пил горячий чай, мы слушали его печальную повесть.
История была довольно обычной. Так называемые «знатоки» Карадага, те из отдыхающих в Планерском, которые по нескольку лет подряд приезжают в это популярное курортное местечко, подробно и совершенно убедительно объяснили ему, как пройти из Планерского к биостанции вдоль берега. К несчастью, в этих объяснениях не было ни слова правды. «Знатоки», в лучшем случае знакомые с Сердоликовой бухтой, имеют, как правило, весьма туманное представление о том, что расположено дальше. Ленивые и не любопытные, они и не пытаются узнать подробнее, какие опасности ждут идущего по берегу туриста, и даже не знают расстояния от Планерского до биостанции.
Тем не менее они дают советы, посылая доверчивых людей в опаснейшее путешествие.
Володя, как звали молодого человека, вышел из Планерского ранним утром. До Сердоликовой бухты он дошел быстро, оплыв Плойчатый мыс. Дальше, миновав бухту Барахты, он вступил на самую опасную часть пути вдоль отвесной стены Хоба-Тепе. Чем дальше он шел, тем сильнее становилось волнение. Но ему твердо было сказано, что через две или три сотни метров от Сердоликовой бухты будут Золотые Ворота и от них прямая дорожка вдоль берега до самой биостанции. Он все шел, с трудом удерживаясь на ногах, уже израненных о ракушки и камни карниза, и все больше теряя силы. А Золотых Ворот все не было. Местами он плыл, местами пробирался по выступам скал, но, наконец, наступил момент, когда волны усилились настолько, что дальше идти было нельзя. Он приметил небольшой выступ на высоте человеческого роста и выбрался на него уже из последних сил. Над головой у него поднималась нависающая над морем скала – около трехсот метров голого камня, под ним все сильнее разыгрывалось море, все выше летели брызги, ветер становился все холоднее. Попытки кричать, звать на помощь были бесполезны. Человеческий голос тут же теряется в шуме ветра и рокоте волн.
Когда появилась шлюпка, путник не поверил своим глазам. Николай и Виталий были изумлены, пожалуй, не меньше спасенного. Кому придет в голову идти по этому пути в сентябре, когда погода меняется ежедневно, да еще одному? Он просидел на своем уступе всего четыре часа и отделался сравнительно легко. Приключение кончилось благополучно. А что было бы с ним, если бы Виталию и Николаю не пришло вдруг в голову пройтись на шлюпке за Мышиную щель?! Ночью поднялось сильное волнение, и наутро все выходы в море, намеченные по плану, были отложены на двое суток.
Володю к вечеру отправили на попутной машине в Планерское. Мы еще обсуждали его приключение, когда к нам зашел Анатолий Михайлович. Он прожил на Карадаге много лет и был величайшим энтузиастом этих мест и большим знатоком вообще всего Крыма. Им исхожены все тропинки, обследованы пещеры и гроты, найдены новые пути к живописнейшим местам Карадага, составлены безопасные и в тоже время интересные маршруты для туристов. Он некоторое время работал экскурсоводом в санатории «Крымское Приморье». Почти каждый день мимо биостанции шли десятки отдыхающих, которые под его руководством посещали и вершину Карагача и цирк Хоба-Тепе. Многие из его спутников на всю жизнь привязались к диким и грандиозным пейзажам Карадага и из года в год приезжают все в те же места. Они уже сами ведут за собой цепочку туристов, которым милее идти по узкой горной дорожке, нежели слоняться по затоптанным дорожкам курортных парков.
