Текст книги "Пока мы рядом (сборник)"

Автор книги: Ольга Литаврина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13
Изменчивое счастье

Толстая свеча, оплывая, горела на ободранном старом деревенском столе, а мы, снова вместе, сидели вокруг, и наше прошлое бесшумно скользнуло в эту темную комнату. Нас снова было трое, мы снова собрались, чтобы помочь Златовласке, вызволить ее из плена – только все сейчас было гораздо страшнее, чем тогда, в детстве.

Я отчаянно встряхнулся и посмотрел в глаза ребятам, доставая из-за пазухи припрятанные Майкины бумаги.

– Господа мушкетеры, у меня есть одно предложение. Чтобы определить тактику и стратегию дальнейших военных действий, нам следует как можно точнее уяснить суть происходящего. Итак, Сименс – наш враг, которого я, как дурак, навел на место встречи.

– Не обольщайся, Кирюха, – усмехнулся Стас, – место встречи он сам же тебе и назначил. Сименс – мой бывший кореш по «дуревой» цепочке, мой поставщик вплоть до прошлого года. За мной уже давно следили – с тех пор, как я свернул свою деятельность. Досье с явками и паролями стало для них единственной целью, а моим спасением. Стоило им получить все в свои руки – меня бы тотчас убрали. Не знаю, была ли в курсе Майка тогда, в 1986-м, когда я приезжал насчет оформления развода и познакомился с кругом, куда входил Сименс. Она тогда говорила, что связывать себя ни с кем не собирается и официальный развод ей ни к чему. А вот Сименс принял меня с большой радостью – я и не знал тогда, что он уже давно работает с моим «авторитетным друганом» Йосей!

В следующий раз Йося отправил меня к Сименсу примерно в 1993 году. В то время Майка уже сидела дома с Бесси на руках и радостно рассказывала мне о том, как ты три года назад приезжал в Англию. Ещё бы, я, как и все, следил по газетам за «стремительным финишем звездной карьеры Майи Милениной»! Моя Мариша ехидно замечала тогда: «Что-то уж очень быстро Миленина как стала звездой, так и зашла – не иначе, как через чьи-то постели»! И мне даже лень было давать ей по ушам и выслушивать злобный визг в Майкин адрес.

Правда, пообщаться мы тогда толком и не успели. Майка была занята бебиком, а мне так не хотелось, чтобы она поняла реальную причину моего визита! Ведь Йося уже выделил мне прочное место в «дурной» цепочке, и я располагал полной информацией – откуда, куда, каким образом, кто засвечен, а кто в тени. В дальнейшем, во время моей «домашней перестройки», я и здесь навел порядок – какие-то звенья убрал, какие-то сократил, увеличил вместимость, уменьшил количество перевалочных точек. Словом, взял все в свои руки.

Так что без меня Сименс уже не сможет работать. А я твердо намерен эту работу прервать. Так как до конца мои записки ты, Кир, не дочитал, то скажу коротко: в прошлом году, у Веньки на открытии, я узнал нечто такое, что заставило меня покончить со своим каналом фэнтэези любой ценой. Даже если это цена жизни.

Стас замолчал.

После небольшой паузы заговорил Венька:

– Ребята, давайте наметим ближайший расклад. Попробуем найти еще свечей, чтобы хватило до утра. Давайте просмотрим записи Майки. Ведь, мы так и не выяснили причину ее гибели. Попробуем разобраться, а там, может быть, и получим подсказку, что нам делать.

Мы дружно принялись шарить по полкам, и, разумеется, свечи нашлись. Никогда не любил читать вслух, но при таком освещении это был единственный способ донести до друзей самые важные моменты записок.

…И вот Златовласка вошла и села рядом с нами, и все мы оказались на той скамье у забора, где под нами стелился ковер густой хвои, а на зеленой краске стола белели наши «С+М», «В+М», «М+К».

«Милые мои спутники! То, что я пишу сейчас, – не письма, не дневники, а случайные наблюдения и мысли, которые возникали в долгие часы моего безделья и, может быть, помогут вам понять и простить мой последний поступок. Вам и моей Бесси.

Чтобы мне и самой понять себя – начну издалека. С самой ключевой точки наших общих воспоминаний – с Дома на набережной.

Как и мы все, я с детства привыкла причислять себя к людям, по выражению тетки, «не нашего круга». О моих родителях Евгения Евгеньевна никогда толком не упоминала, кроме случаев, когда хотела наказать меня. «Приблудное отродье», «это у тебя от них», «да, не пошла ты в нашу семью» – были ее любимыми присловьями. С большим трудом я выстроила в голове нашу «родословную»: квартира в Доме на набережной принадлежала нашему деду, которого под старость сняли с правительственной должности и отправили на периферию заведовать почему-то Шебекинским химкомбинатом, производящим моющие средства. Бабку я не застала, а дед женился вторично и оставил московскую квартиру своим дочерям – старшей, Женьке, и младшей, Галине. Старшая после института не поехала за женихом по распределению, а нашла себе другого, поближе. Но порушенная любовь превратила ее из девушки в рано постаревшую, насквозь фальшивую ханжу. Что же до младшей, то есть до моей матери, то она, напротив, уехала-таки за женихом поднимать хозяйство далекого узбекского города Алмалыка, где оба они и сгинули. Я родилась там, а лет в пять они отправили меня в Москву.

Мне всегда было жаль, что я так мало помню о матери и об отце. Почти все детство я провела рядом с теткой, которую про себя всегда называла Женькой, или, как мы с вами позже, Ж-2, и своей двоюродной сестрой Ленкой, родившейся за полгода до меня от Женькиного приличного московского мужа.

Еще помню, как мы ездили в коммуналку на площади Ногина навещать бабульку, сестру деда, о которой Женька рассказывала, что та была медичкой, закончила высшие женские курсы, слыла весьма передовой и образованной, но личной жизни так и не устроила и потому доживает теперь старой девой. Эта бабушка долго разглядывала нас при свете зеленой настольной лампы – почему-то меня дольше, чем Ленку, – и, глядя на меня, все приговаривала: «Какая красавица девочка растет… Вся в нашу мать, в нашу морозовскую породу…»

Женька, в отличие от бабушки, всегда называла меня отродьем и любила как бы невзначай отметить мои недостатки: «Майка, что-то у тебя руки все в цыпках, как у гусыни, – ты что, варежек не носишь?»

Или: «Майка, у тебя раньше волосики были кудрявые, а стали прямо пакля паклей!»

И во всем остальном тетка тщательно отслеживала невидимую границу между мной и Ленкой: и друзья у нее были «нашего круга», а у меня – «все уличные», и шмотки заграничные из командировок привозились только ей, а мне строго-настрого запрещалось даже прикасаться к ним. И деду в его редкие приезды о Ленке рассказывалось самое хорошее: «Девочка спокойно учится, готовится в Тимирязевскую академию». А про меня: «Тройки по математике, никчемное модельное училище, никакого высшего образования».

А самые большие скандалы возникали почему-то на почве мест общего пользования. В старших классах, учась в модельном, я вынуждена была уделять себе много внимания – то маски для волос, то бигуди, то ванночки для рук и ног – и, стараясь не беспокоить семейство, залезала в ванную среди дня, чтобы не мешать никому. У Женьки это почему-то вызывало ярость, и она не ленилась в обед приезжать с работы и бешено долбить в хлипкую старенькую дверь, требуя, чтобы я «немедленно выметалась!».

Но зачем об этом? И тогда, и теперь Женька вызывает во мне не страх, не злобу, а постоянную жалость – несчастный человек, своими руками погружающий во вражду и скуку свою жизнь, жизнь своей дочери, у которой разрушила первую любовь с человеком «не их круга», и, казалось бы, мою… Но я всегда знала, что самое главное в себе, самое живое, самостоятельное и счастливое, сумела уберечь от этих липких рук.

Я верила, что моя прабабка и моя мать были красавицами, хотела быть похожей на них – и стала!

Наверное, если бы не наша дружба, я совершенно потеряла бы веру в свои силы. А тут – получилось наоборот. Моя уродливая домашняя действительность и наш с вами теплый мир привели меня к неутомимому поиску красоты и правды – и в душе своей, и в нашей верной дружбе, и в окружающем мире. Уже с первого класса, с момента, когда я начала осознавать глубинный разлад в своей семье, мы с теткой и двоюродной сестрицей жили как будто в параллельных мирах. Я всегда занимала позицию обороны, стремясь не пустить их в свой внутренний мир. Помню себя в шестом классе. Я иду зимним вечером за хлебом, в мороз, без шапки и в легких кроссовках, упорно твердя стихи любимого нами Гумилева:

 
Сады моей души всегда узорны.
В них ветры так легки и тиховейны.
В них золотой песок и мрамор черный,
Глубокие прозрачные бассейны…
 

К счастью, родня не особо доставала меня примерно лет до четырнадцати – до того момента, когда возникла необходимость прописывать меня на вожделенную жилую площадь. Вот тут-то Ж-2 взялась за меня всерьез. После восьмого класса перевела меня в другую школу и решительно запретила общаться с вами.

В этой другой школе я продержалась ровно год, и впечатления получила такие же, как от однократного, но двухсменного пребывания в пионерском лагере: впечатление царства огульной, стадной тупизны и какой-то торжествующей серости. Правда, именно там, в театральном кружке, случайно попавшие к нам действительно интересные ребята – вожатые из Университета дружбы народов, того самого, где стажировался и неведомый мне тогда, подающий надежды Дики Сименс, – посоветовали мне поступать в модельную студию. В то время еще не было столь частых теперь школ фотомоделей, да и сама профессия манекенщицы считалась не особенно престижной. Бегать на занятия приходилось в свободное от учебы время – а было его тогда не так уж и много. В восьмом классе, правда, эта самая беготня и помогла мне вынести монотонные будни нашей непритязательной советской школы. А вот в десятом, экзаменационном, предпаспортном, тетка опять взялась за меня всерьез. Под предлогом близких выпускных экзаменов отменила всякое общение с вами, даже телефонное. В модельной школе появляться запретила, а летом и вовсе заперла на даче – и не на той милой, ведомственной даче в Краскове, где я могла бы отдохнуть и повидать вас по-настоящему, а на появившейся наконец-то купленной на сбережения. Помнишь, деревянный домушка в восьми километрах лесом от совхоза «Птичное». Именно тот, откуда я была так романтически похищена вами уже в начале августа. И это похищение, и ночевка в лесу, о которой тетка до сих пор только догадывается, в итоге привели к очередному скандалу в нашем благородном семействе. Мне тут же был предъявлен ультиматум, и в сентябре я появилась в модельной школе, чтобы забрать документы. Забрать документы – именно оттуда, где мне впервые в жизни действительно хотелось учиться!

Предварительно пришлось занести учебники в библиотеку, и хотя я толком никогда их и не штудировала, мне вдруг так жалко стало расставаться и со «Сценическим движением», и с «Хореографией и пластикой», и даже с неожиданным Станиславским, с «Моей жизнью в искусстве», что я буквально расплакалась на глазах у пожилой интеллигентной библиотекарши Натальи Васильевны, с которой мы за прошедший год прямо-таки сдружились.

Чуткая Наталья Васильевна увела меня в подсобку, и мы, устроив обеденный перерыв, разговорились так, как никогда еще мне не удавалось побеседовать с важными и недоступными взрослыми людьми. Она рассказала мне, что живет одиноко, без родственников и детей, вместе с мужем, заведующим университетской библиотекой, в доме сотрудников МГУ на станции «Университет». У них двухкомнатная, довольно большая квартира, и в случае полного моего разлада с теткой она охотно приютит меня на некоторое время.

Это предложение стало для меня настоящим подарком!

Я спокойно вернулась к тетке, собрала свои нехитрые вещи, любимые книги и объявила, что бросить любимое дело я не могу, а потому до окончания школы поживу у подружки – «ты ее не знаешь…». Буду иногда звонить, заранее приглашаю на выпускной и на все родительские собрания. Я ожидала крика и истерики – тетка всегда громогласно рассуждала на людях об «ответственности, которую взвалила на свои плечи» и о «том единственно достойном человеке», которому наконец-то сможет передать меня из рук в руки. Но зрителей рядом не было, кроме Ленки, которая в счет не шла, и реакция Ж-2 оказалась на удивление спокойной. Мне даже показалось, что она испытала некоторое облегчение (тогда я еще не думала о трудностях с пропиской).

От денег я отказалась – мне и впрямь кое-что перепадало на редких любительских показах, а Наталья Васильевна о деньгах и не заикнулась. Итак, я хлопнула тяжеленной дверью нашего помпезного мраморного подъезда.

В семье Натальи Васильевны я впервые попала в атмосферу любви. Ее муж Владимир Олегович и она любили друг друга и своих зверей (у них было три кошки и две собаки), многие с радостью приходили к ним в гости, никто никого не осуждал, не пилил, всем было легко и просто, и у меня впервые начало получаться что-то и в учебе, и в модельной профессии.

Этот высокий солидный дом напротив нового здания цирка я помню до сих пор. Это было первое место, куда меня по-настоящему тянуло, где мне было с кем посоветоваться и к кому обратиться за помощью. Правда, и здесь я все-таки оставила между собой и этим миром невидимую стену – я уже никого по-настоящему не впускала к себе.

Самые искренние привязанности и самая чистая радость остались там, на скамьях под густыми елями, и на высоких качелях, летящих, как у Грина, в «блистающий мир»…

Может быть, поэтому Наталья Васильевна и Владимир Олегович так и не решились меня удочерить. Нам было хорошо всем вместе, но стена все-таки оставалась. Она оставалась такой же, когда через год, добившись вполне приличного среднего балла аттестата – 4,75, я со слезами простилась и с ними, и с университетским гнездом, – и с головой погрузилась в любовь Стаса. Мне в жизни так не хватало любви, меня так мучила неуверенность в себе! Мне так не хватало всех вас, хоть и казалось, что, предпочтя Стаса, я неизбежно теряю вас двоих. К тому же обострилась проблема с жильем: тетка как-то ухитрилась прописать меня «без права на жилплощадь». У Натальи Васильевны начинался ремонт, ютиться мне уже было негде. А Стас сразу снял комнату – тогда это было почти чудо! – и можно было готовиться к свадьбе без суеты и спешки.

И еще одно. После окончания школы, чтобы устроиться в Дом моделей и попасть на престижные кастинги, мне пришлось с головой окунуться в мир модельного бизнеса, где было душно от пудры и румян, темно от накладных шевелюр и ресниц и липко от масок и жирного крема. Девицы закатывали истерики, манерничали и ломались. Но и мужчины в мире моды были какие-то вертлявые, с расплывчатыми бабьими чертами и бегающими глазками. Здесь было вдвойне душно от сладковатых запахов их парфюмов и противно от их сальных, похотливых взглядов и рук. Придя домой, сразу хотелось бежать под душ и долго смывать с себя всю эту грязь.

А Стас как раз возмужал, был по-мужски сдержан и немногословен, от него веяло подлинным мужским началом, давно изгнанным из наших гримерок. А его любовь, как и вся наша дружба, была такой, что смывала любую грязь – и в ней я растворяла свою душу. Так что Стас стал той опорой, вокруг которой я обвилась, как лиана.

Вместе с ним мне было легко идти вперед. Я знала, что одержу победу на любом кастинге, пусть даже не совсем честном. Знала, что его власть и уверенность не позволит никому претендовать на меня. Я старалась не рассказывать ему о мелких подлых происках, чтобы не навлекать грозу на завистливых дурочек. А уж если и вырывалось что-то насчет какого-нибудь аллергенного лосьона – я могла не сомневаться, что они об этом горько пожалеют.

Как ему удавалось все это и чем приходилось за это платить? Я старалась отогнать от себя эти мысли, уверить нас обоих, что все будет хорошо, что вот-вот я достигну настоящего успеха, и мы наконец-то сможем ни от кого не зависеть…

Да, ни от кого и ни в чем не зависеть – было моим главным желанием. И ради него предстояло еще многим поступиться.

Наталья Васильевна с Владимиром Олеговичем продолжали приглашать нас, уже вместе со Стасом, в гости. После ремонта их квартира посвежела и помолодела, а сами они, наоборот, старели и угасали. На свадьбу мы их почему-то не пригласили. Зато во главе стола восседала Ж-2 со своим неувядаемо кислым лицом и рассказывала внимательно слушавшей матери Кира, сколько сил и нервов она в меня вложила и как не хотела отдать «этому – без образования и карьеры». Она совсем забыла, что, во-первых, была счастлива отдать меня первому встречному, а во-вторых, что «этот – без образования», был верный и любимый Кирюхин друг, с которого Кир во многом брал пример.

Впрочем, они с Полиной Андреевной, кажется, нашли общий язык. А Наталья Васильевна, по-моему, на меня обиделась. А потом завертелась модельная работа, мы как-то отдалились друг от друга, до самого страшного 1984 года, когда друзья вызвонили меня после показа с известием о том, что Владимир Олегович скончался от инсульта.

А когда мы со Стасом приехали навестить и поддержать славную Наталью Васильевну, в их квартире на Ломоносовском уже не было ни одной собаки, ни одной кошки и всем распоряжалась совершенно незнакомая юркая женщина с хохлацким выговором. Наталья Васильевна узнала меня только через полчаса, а Стаса не узнала совсем. И я впервые подумала, что, решись мы все тогда на удочерение, я бы уже никогда их не оставила и не пришлось бы ей доживать свои дни с незнакомыми и, видимо, недобрыми людьми, а нам (и такая мысль все же мелькнула) со Стасом так пригодилось бы теперь это жилье. Я, правда, тут же одернула себя, но, когда прощались, снова взглянула в непонимающие глаза маленькой седенькой старушки в кресле и ощутила знакомый мне казенный холод в осиротевшей квартире…

Глава 14
Дети подземелья

А после свадьбы все пошло своим чередом, «квартирный вопрос», естественно, лег полностью на плечи Стаса. Никогда не прощу себе, что не улучила времени сразу поговорить с ним о возможности жизни вместе с его мамой, Антониной Петровной, в их скромной «двушке» в желтом доме возле Каменного моста. У меня было чувство, что Стас всегда будто немного стеснялся перед нами из-за своей квартиры, ставившей его в один ряд с Анжелкой Янович и Дрюней Пихлаком. Если бы он знал то, что всегда знала я, с какой радостью мы, все трое, променяли бы наши так и не ставшие родными престижные квартирищи на тепло и уют их с матерью угла!

Но что теперь делать, все случилось так, как случилось. Сначала мы провели медовый месяц в Прибалтике, в каком-то кемпинге, а после вернулись в наше новое жилье.

Наверное, у всего нашего изгойского братства так мало нашлось по-настоящему близких родных и друзей, что мы все с детства приучились ценить и беречь нашу, как казалось взрослым, случайную дружбу. И ведь так или иначе – она и впрямь определила нашу жизнь!

Поэтому только сейчас я могу сказать правду о добытом такими трудами, многими ухищрениями и усилиями нашем жилье. Сказать могу только сейчас, а без слов мы со Стасом почувствовали все с самого первого дня, может быть, именно это ужасное место и заставило его бросить большой спорт и браться за самые отчаянные, но зато дорогостоящие трюки…

Этот «угол» так и не стал нашим, хотя мы старались обустроить его, согреть нашим теплом. Даже какие-то печальные строчки складывались у меня при прощании с новым местом:

 
Мы были здесь. А впрочем – разве были мы?
Мы вправду что-то строили вдвоем?
Все обернулось баснями ли, былями,
Отгородилось… Поросло быльем…
 

Хотя и сейчас у меня перед глазами этот убогий двухэтажный домик по Бакунинской улице, возле метро «Бауманская». Приземистый и какой-то заброшенный и грязный – один, уцелевший среди новых домов. В нем на двух этажах располагались четыре коммунальные квартиры, где по огромному знакомству мы и заняли две комнаты, в одной из которых – в углу – даже поместились ванна и унитаз! Горячей воды, разумеется, не было и в помине. А когда я впервые увидела нашу коммунальную кухню, общую с соседом-таксистом, жившим у любовницы и появлявшимся здесь только для пьянок и дебошей, мне, чистенькой московской девочке, выросшей хотя и без любви, но в порядке Дома на набережной и университетского дома, показалось, что все это происходит не со мной. Я смотрела на все это будто со стороны. Со стороны видела небольшие тусклые окошки, огромную замызганную плиту с черной сковородой, отваливающуюся краску и грибок на стенах. И еще – выделенные нам кривоногий столик и две бедные полочки с облезлыми кастрюлями и щербатой посудой.

В наших собственных комнатах, куда милая мама Тоня привезла свой любимый двуспальный раскладной диван, а моя тетка пожертвовала старый рукомойник с полочкой, оказалось немногим лучше. Правда, эта квартира считалась в доме холостяцкой и неухоженной. Но, побыв раз или два в коммуналке напротив, двоих еще не старых домовитых женщин, под их занавесками и ковриками я чувствовала все тот же самый дух из «Детей подземелья».

Лет семь назад я прочла модные рассказы Улицкой. И в ее рассказе «Девочки» я встретила историю, похожую на нашу тогдашнюю жизнь: две благополучные подружки поехали как-то сами, на трамвае, навестить безрукую сестру учившейся с ними, кажется, дочки уборщицы. И в какой дикий для них мир попали девочки на рабочей окраине, где эта безрукая сестра не вынимала изо рта «Беломор» и, не убирая свой угол, целыми днями сидела на подоконнике, выставив свое уродство в ожидании подаяния…

Доставшаяся нам жилплощадь для меня навсегда осталась воплощением именно такого, дикого и уродливого, мира.

И все же, взяв себя в руки, храбро улыбаясь Стасу, я драила наши дощатые полы и отгораживала изящной китайской ширмой убогий «санузел». Не обращалась ни к кому с просьбами и даже ухитрялась выкраивать из семейного бюджета деньги на якобы «фирменные» одежки, стараясь маскировать в них собственные неуклюжие ручные швы. Помню, как я продала наши обручальные кольца, чтобы купить демисезонное пальто для свидания в Нескучном саду с руководителем отборочной группы. И помню свою радость, когда свидание прошло на высоте, а руководитель оказался на удивление порядочным человеком и, как и обещал, пока имел возможность, приглашал меня на все показы, не требуя какой-либо «отдачи».

Помню и еще один случай – простите меня, ребята! – когда Стас вернулся домой навеселе, отметив большую премию, приволок даже газету со статьей, где упоминалось его имя. Кажется, «Каскадеры – союз мужественных». Как Стас рассыпал деньги у нашего ложа, а ночью, во время близости, на меня так резко накатило отвращение к этому «подземелью», что я сорвалась в «санузел», зажимая рот. И стало совершенно ясно, что наш брак этой конуры не выдержит.

Но я все-таки потянула еще, старясь поменьше бывать дома и надеясь накопить денег на человеческое жилье. Пока не произошло некое событие, после которого Стас уехал на целый день, а вернувшись, показал мне квитанцию о внесении первичного взноса в жилищный кооператив в Ясеневе – на деньги, занятые у Йоси.

На Бакунинской же произошло следующее. В пятницу вечером на кухню ввалилась пьяная компания во главе с соседом Виктором. На его квазимодское рыло я не могла смотреть без страха. С ним была довольно потрепанная, но ушлая дамочка, сразу полезшая ко мне знакомиться. Дамочка представилась Раей и громогласно объявила, что с Виктором «временно не жила, а теперь будет жить снова», так что советует нам потеснить свои чайники и кастрюльки.

– Да и вообще, – заявила дамочка, подмигивая мне подбитым глазом, – вместе нам с тобой, Маня, будет веселее. А то знаешь как, днем-то здесь вроде и ничего, а вот ночью! Сама небось замечала, тараканы уж больно черные да громадные. Ночью спишь, а они над тобой по стенке: «Шш! Шшш!» – могут и на кровать залезть. А один мне спросонья упал в ухо, полез, да в прическе запутался – замучались, еле достали. Я-то их не боюсь, но брезгую. А ты как?

Вглядевшись в мое лицо, Раечка растерялась и убралась в комнату Виктора.

А дальше я ничего толком и не помню. Тараканов я боюсь до дрожи, причем чем они больше, тем мне страшнее. Маленьких мы потом изводили и в Ясеневе. Большого я увидела только раз, в теткиной квартире – он попал в ванну и шуршал там, стараясь вылезти. И хотя я запомнила его надолго, но у тетки было не так страшно. Там все-таки была сестра Ленка, сама Ж-2 и домработница, и все дружно обрушились на мерзкую живность. А здесь! Наш диван стоял у самой стены! Не помню поэтому, слышала ли я в ту ночь шорох и видела ли хоть мельком что-нибудь, но всю ночь заставляла Стаса перетаскивать с места на место диван, наливала воду в тазы и опускала в таз с водой каждую диванную ножку. А закрыв глаза, невольно представляла, как черный тараканище все-таки забирается на диванную ножку и ползет прямо по нашему одеялу…

Утром, глянув на мое лицо, Стас отодвинул завтрак и ушел. У меня тряслись руки, я проплакала весь день до вечера, благо не было никаких показов. А на следующий день мы уже паковали чемоданы. На душе у меня было радостно и одновременно страшно совестно перед Стасом: вступительный взнос в ЖСК равнялся трем тысячам, и это при зарплате каскадера в двести рублей. Я не могла не думать, чем ему придется заплатить за этот кредит…

И все же с переездом в Ясенево наша жизнь вроде наладилась. Светлая, веселая квартирка в доме три по улице Паустовского была из моей действительности. Да и сводить концы с концами, к моему удивлению, стало намного легче. Правда, Стас не смог скрыть, что вынужден теперь «подрабатывать» и у Йоси, но нам наконец-то стало хватать и на нормальный ужин, и на мои костюмы, и даже на регулярные поездки в любимую нами Юрмалу.

Вот тогда я и ощутила «головокружение от успехов», как говорила Ж-2. В самом деле: мне предоставили постоянную работу в Доме моделей, регулярно отбирали в зарубежные группы и за это не требовали никаких постельных эпизодов и взяток. Остальные девушки, хоть, видимо, и строили втайне козни, открыто мне гадить не решались, зная, что постигло хозяйку аллергенного лосьона и другую девицу, регулярно доносившую о моем «развратном» поведении начальству.

Помимо этих закулисных интриг, все-таки у меня была моя любимая работа. Я старалась сама найти особую красоту в представляемой мной одежде и показать ее так, что костюм становился как бы живым. Я знала, что красива, но всю жизнь как-то стеснялась этого своего дара. Мне хотелось, чтобы, глядя на меня, женщины не завидовали отменному «товару», запечатанному в отменную «упаковку», а обнаруживали, что этот костюм может и их самих сделать такими же красивыми.

Даже у нас в стране, в нашей легкой промышленности, нашлись люди, сумевшие понять мою идею. Но мне уже было тесно. Я почувствовала себя мотыльком, летящим на огонь. Мне хотелось в мир. Я знала, насколько повышаются продажи моделей, показанных мною, и хотела предложить свое мастерство кутюрье западного рынка. Я мечтала найти человека, умеющего создавать одежду для украшения не избранных, а для любой женщины, приходящей на показы. Я хотела найти человека, который оценил бы мой подход к показу, работать совместно с ним, подавать ему идеи, как сделать принцессу из любой Золушки. В конце концов, ведь и сама я стала из Золушки принцессой.

В общем, мне захотелось учиться за рубежом. В то время шли переговоры с известным лондонским Домом моделей о стажировке русских манекенщиц. Все еще было зыбко и неопределенно, но мне очень хотелось попасть хотя бы в списки стажерок.

Тогда я и начала понимать, как неторопливо расходятся берега нашей со Стасом жизни. Чувство мое к нему не менялось, он по-прежнему был лучшим другом, самым верным и самым близким, но отказаться от своей безумной идеи я не могла. И это несмотря на его неподдельное участие и внимание! А его смешные и трогательные подарки на все праздники! Любовно обставленная – в основном им – квартира… Все это и множество других мелочей, свидетельствующих о его любви, вместо того чтобы радовать, становилось мне в тягость.

А тут еще дети… Хоть мое женское время и шло, мне казалось, что еще слишком рано заводить ребенка, так что кое-какие «неполадки» в моем организме меня тогда не слишком огорчили. Но, видя, как расстраивается Стас, я не возражала против курса лечения. Из клиники я постоянно звонила в студию, чтобы держать под контролем «выездной» список. Я честно соблюдала режим. Но в итоге мы так и не добились желанного для Стаса результата. Вот тогда я поняла, что это самый серьезный довод в пользу нашего расставания.

Зарубежная стажировка все-таки стала реальностью. Мои грандиозные планы были близки к осуществлению. Эх, мушкетеры, ну кто же мог мне сказать заранее, что все так получится? И что я никогда не смогу забыть лицо Стаса, такое, каким оно было в последний день перед моим отъездом. Лицо настоящего мужчины и большого спортсмена, который так и не смог добраться до самого важного в своей жизни рекорда…