Текст книги "Раз, два, три — замри"

Автор книги: Ольга Аристова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Блин, да я просто за компанию, Кать!

Вечером мама сидела на кухонном стуле с неудобной железной спинкой, подобрав под себя ноги, и, когда выдыхала дым, задирала подбородок. В окно стучали длинные пальцы, покрытые коричневыми морщинами и зеленым пушком. Они хотели схватить маму, утащить ее в страну взрослых и печальных. В глубине души Катя тоже этого хотела. Катя хотела сказать: прекрати, не будь такой нелепой, ребячливой, вычурной, кукольной. Но Катя тоже курила, тоже дергала подбородком, тоже не хотела взрослеть.

По утрам сгущенные занавесками лучи ползли по маминым коленям, сонные и ленивые, поблескивая на выгоревших на солнце до белизны волосках. Интернет ворочал второсортные новости и скучные «куда пойти вечером». Но мама воодушевленно говорила: пошли? – и Катя отвечала: пошли. Они ходили на концерты растерявших популярность и самоуважение бывших звезд и в бильярдную И там, конечно, были мужчины.

При мужчинах мама подпрыгивала от волнения. как резиновый мячик. Она сильно закидывала набок голову, открывая загорелую шею, шелестя идеальной короткой стрижкой, дразня: смотри, желай, но не трогай. Флирт у нее получался нелепый, как у пятилетки, но мужчин это заводило только сильнее. Катя знала: в последний момент мама скажет, что на вечер есть планы, а завтра много работы. И, глядя на ее беспомощные попытки казаться взрослой, Кате хотелось ее спасти, спрятать, погладить по голове:

– Свет, пойдем домой.

Иногда мама не откликалась и увлеченно договаривалась о свидании с мужчиной с барсеткой, или с мужчиной с широкой улыбкой, или с мужчиной, владеющим целым рестораном. И Катя старалась соответствовать, не отставать, улыбаться, благодарить за комплименты, одеваться с умыслом. Но, несмотря на уговор не осуждать, не контролировать, становилась погасшей спичкой, размокшим окурком. Ощупывающие взгляды, жадные руки мужчин были философией, эстетикой. Центром маминого мифа.

В пустой квартире Кате становилось тяжело и ознобно, как в тот день, когда она ехала в автобусе в юбке, которую сшила мама, и мужчины глодали ее ляжки взглядами. Один даже потрогал ее за ягодицу – будто приложил к коже использованный гондон. Катю затошнило, и она вышла из автобуса. Мужчина вышел за ней. Тогда Катя побежала. Сколько ей было? Одиннадцать? Двенадцать?

– Свет, а помнишь, гуляли на выходных? Короче, пацаны нас видели и сказали, вот это тянки, мы бы с ними замутили.

– Что такое «тянки»?

– Ну, типа, сестры.

– Тогда ты старшая!

Смех, дым из ноздрей, пепел в кофейной бурде. Катя догадывалась, что мама затеяла эту игру, чтобы сблизиться. Но в конце концов только больше отдалилась. Стала подружкой, собутыльницей, чикой, тянкой. И никто больше не нес за Катю никакой ответственности. За Катьку-москвичку, только начинавшую жить по-настоящему. За Катьку-дайсигу.

За Катьку, которая все никак не может перестать играть в жмурки, каждый раз замирая, когда очередной мужчина трогает ее глазами, за Катьку, считающую красные машины, прежде чем ответить «да» или «нет», за Катьку, которая вписывается в любую игру, лишь бы не брать ответственность за свою дурацкую жизнь.

Катя так и не почувствовала, что вернулась домой. Она могла уйти, потеряться на неделю или не возвращаться вовсе. Могла питаться только крекерами и недозревшим арбузом или вообще сесть на кофейно-никотиновую диету. Могла лежать целыми днями, орать старую попсу, танцевать голой. В игре в свободных женщин все было просто. Непросто было только одно.

Знать, что мама много раз изменяла отцу.

Катя до сих пор не может забыть тот вечер, когда мама уехала к очередному любовнику, а Катька-подружайка осталась дома – делать что взбредет в голову, а по факту читать все подряд, с книжной полки с классикой, недочитанной в школе. Чтение успокаивало Катю, дарило ощущение домашнего уюта. И даже какой-никакой заботы. И тут позвонил отец, спросил, как дела, как мама, что-то она недоступна. И в Кате что-то вдруг рухнуло сквозь ребра, почки и кишки, разрывая мягкие ткани, стекая потоком черного, липкого, чужеродного. Совсем как в детстве. Катя сказала: ой, мама в ванной, я передам, что ты звонил, да, конечно, передам, да, да. Катя знала, что у отца не будет второго шанса позвонить в этот день, в море вообще не так просто поймать связь. Катя тогда еще представила, как положит трубку и отец исчезнет в немом небытии. В море мужчины преимущественно молчат, ведь им некому смотреть под юбку и некого окликать. На суше Катин отец был мужчиной, похожим на сотни других мужчин, шатающимся по пустынному приморскому городку в ожидании очередного рейса. Но Катю он никогда не окликал.

– Люблю тебя, пап, спокойной ночи.

Это был первый раз, когда Катя тем летом взяла такси до автовокзала и там долго стояла напротив входа, смотрела на пустые лавки, под которыми ветер гонял бычки и пакеты. А ей казалось, что она на дне океана и ей уже никогда не добраться до земли. Маленькие города вроде Находки уходят в небытие как будто сразу. Мама однажды рассказала Кате, как тонут старые корабли: огромная масса металла с заключенными в нее людьми разом уходит под воду. Где бы Катя ни находилась, Находка тянула ее вниз.

В один из таких дней, который начался с ментоловых сигарет и обещал закончиться ими же, Катя увидела в магазине знакомые круглые плечи и длинный мелированный хвост. Даша клала в руку кассирши мятые коричневые бумажки, чтобы забрать с прилавка вареную кукурузу и пачку винстона. Рядом топтался мужчина и вместо прилавка рассматривал Дашины шорты. Когда Даша закончила и стало можно, Катя привычно ткнулась носом в ее теплую шею.

– Как ты? Такая красивая стала!

– Давай, может, кофе?

Даша предложила кафешку на другом конце города, рядом с ее работой. Она пошла по следам своей мамы и стала парикмахершей. Кате хотелось снова завоевать Дашу, доказать, что она своя, но при этом новая, московская, интересная.

Из Москвы Катя прилетела налегке: пара футболок, шорты и джинсы. Но в Находке так одевались только лохушки – пришлось лезть в мамин шкаф и выбирать среди десятков платьев самое «мне еще нет тридцати». Впрочем, в гардеробе Катиной мамы почти все были такие. Провести время с Дашей хотелось красиво, как в школьные годы, когда они смотрели клипы Бритни Спирс и Агилеры и красили друг другу губы и глаза. В этот раз Катя сама накрасила губы маминым блеском, надела мамино платье и темные очки. К платью понадобились босоножки на платформе, к босоножкам – сумка. Катя покрутилась у зеркала и удивленно хмыкнула – вылитая мама.

Катя даже послала себе воздушный поцелуй – в маминой повседневной коже она была более красивой.

Даша ждала Катю, покачивая хвостом из стороны в сторону. Загорелая приморская красотка на высоких каблуках и стройных ногах. Катя еще подумала, что Даша все такая же мягкая и золотистая, как в детстве. Казалось, если лизнуть ее плечо, на вкус оно будет как жженый сахар. Сама Катя всегда некрасиво краснела на солнце, а за время жизни в Москве окончательно превратилась в бледную поганку.

Даша тоже была в платье – как идеально они совпали, подумала Катя. И протянула Даше руку по старой привычке. Та секунду помедлила, но тоже протянула ладонь.

В кафе они выбрали столик у окна и попросили убрать лишний стул. Нас будет двое, спасибо. И посмотрели друг на друга, как будто их обеих только что вынесло волной на берег и нужно отдышаться. Стряхнуть пыль и песок с дружбы, однажды канувшей горящим бычком на дно отвертки. Даша заказала американо, а Катя – латте. Чашка в Катиной руке подрагивала и стучала по блюдцу.

Даша принялась рассказывать о своих бывших, но Катя с трудом улавливала суть.

– Этот город – город гопников, – говорила Даша.

«Ну это я и так знаю», – думала Катя.

– Мой бывший рассказал всем корешам, что я делала ему минет, – говорила Даша, – и теперь меня называют шлюхой.

– Какой идиотизм, – говорила Катя, – они, наверное, даже позы во время секса не меняют.

Даша молча посмотрела в окно – на пустую парковку и бутафорную китайскую стену, которую строили для привлечения туристов, а получился очередной ТЦ.

– Как Юля? Видела ее?

Даша принялась прореживать пальцами длинный хвост.

– Видела, она с бандюками связалась. Сейчас опять сидит, только уже не в колонии для несовершеннолетних, а в настоящей тюрячке.

– За что?

– То ли наркоту толкала, то ли шлюх на базы отдыха возила. Может, и то и другое. Мы об этом больше не говорим, не наши проблемы.

«Мы» – это Даша и Димасик, который вымахал в огромного детину, гонял на черной тачке и был вечно при делах.

Катя покивала. Юля и в детстве была проблемной, взведенной, как курок. Однажды Катя пошла одна гулять с пацанами из песочницы на ближайшую сопку: покурить, поржать, пососаться. Спускались они уже в темноте, спотыкаясь об острые камни, и все ее белые босоножки залило кровью от разбитых пальцев, и Катя их выбросила только потому, что боялась: Юля узнает. Боялась, что та будет завидовать и снова украдет у Кати что-то важное. Часы, привезенные отцом из Америки. Диск с альбомом метеора. Красивую баночку из-под корейских конфет.

Но в то же время Юля была сердцем их дружбы. Той, кто скрепляла их сколы и неровности. Той, кто затеяла игру, в которую Катя все никак не может перестать играть.

– А помнишь, как мы втроем ходили в кафе? Как оно называлось… какая-то «Роза».

– Ага, «Зимняя роза». До сих пор помню то мороженое с цветным желе. Вкусное было, жесть.

– Юля всегда за всех платила.

– Ты что, все еще паришься? Забей, и всё.

У Даши на указательном пальце была ранка от вырванного заусенца – кончик пальца распух и покраснел. И Катя вдруг вспомнила, что видела, как Даша мастурбирует.

Они втроем сидели у Юли на диване и смотрели зачарованных. Даша делала это как бы между делом, раздвинув ноги и двигая пальцами почти безразлично. На экране обжимались Фиби и Коул, и Даша смотрела в экран не моргая. Тело Кати тогда покрылось мурашками, и она отвернулась. Даша попробовала обратить все в шутку и рассказала, что как-то задумалась и начала мастурбировать при Димасике. Юля перестала вырезать тень (фонарь и пьяный мужик, подумала Катя) и оглянулась на Дашу: ты че, дура? Даша показала фак и склонилась над Юлиными обрезками: сама овца. Хуйню какую-то вырезает, а еще че-то вякает.

Ката тогда еще подумала, что у Даши под бронежилетом наверняка нежная устрица. От этих мыслей Кате вдруг стало неловко, она вскочила с дивана, сказала, что ей пора домой, и сбежала.

Даша тем временем принялась рассказывать, как они с Димасиком объездили все ближайшие пляжи и хотят рвануть на север края, где еще одному челу акула руки откусила, прикинь?

Катя слышала эту историю сто раз, но смиренно послушала в сто первый. Даша строила между ними мосты, и Катя была ей за это благодарна. Сама она вдруг замкнулась и стала отвечать односложно.

Когда кофе сжался на дне чашек черными кляксами. Катя захотела домой, а Даша – прогуляться: давай до площади, а там поедем.

От кафе до следующей остановки тянулась асфальтированная аллея, по которой девочки гуляли, когда Юля снова «находила» деньги. У Кати был китайский цифровой фотик, и они носились среди деревьев и фотались с серьезными загадочными лицами, будто взрослые. Рядом с аллеей тянулась широкая оживленная трасса – из города и в город. Сотни машин, за рулем которых были мужчины, пульсировали черным, белым и серым в плотной ткани автострады.

Эта аллея была шире городских улиц и кружила голову лесной тишиной. По всей длине ее разрезали вдоль тени деревьев, по-восточному низких и всклокоченных. Катя рисовала такие в первом классе. Черные палки, из которых росли еще палки и еще. Пока хватало места на альбомном листе. За эти рисунки ей всегда ставили пять.

Дорога была неровной и каменистой, и те редкие островки асфальта, которые еще не успели смыть тайфунные ливни, пучились нал землей серой лавой. И Кате приходилось крепко держаться за Дашу, чтобы не рухнуть с высоты платформы в шебень и грязь, а Даша крепко держалась за Катю. Они охали каждый раз. когда на очередном камне ноги подкашивались и сгибались в коленях. И громко хихикали. Со стороны можно было решить, что они пьяны. А пьяные женщины – сигнал для мужчин, что можно.

Едва различимые в камуфляже, из тени и света им навстречу выплыли двое мужчин. Больше на аллее никого не было. Катя вдруг сильно заскучала по большому городу, где всегда людно и безопасно. Она знала, что мужчины идут к ним. И все равно, когда один из них крикнул: эй, очкастая. Катя подумала, что это о ком-то другом. Нет, ты, да, ты. Ты ваше охуела, что ли? Мужчина подошел ближе и уставился на Катю выпуклыми глазами с толстыми красными прожилками, похожими на подтеки месячных на фаянсе.

Однажды Катиного отца сбила машина, и у него были такие глаза. Глаза быка, увидевшего тряпку. На Кате было красное платье.

Мужчина, вы нормальный вообще? – Катя сама понимала, как жалко это прозвучало. Она могла бы с тем же успехом сказать: я люблю, когда меня бьют. Для мужчин все женские попытки защититься звучат одинаково: бей, бей, бей. Катя закрыла глаза за темными стеклами очков и приготовилась.

Ах ты шваль, проститутка, я тебя узнал. Где мои бабки? Гони их сюда. – Послушайте, я правда вас не знаю!

Второй мужчина стоял в стороне и ждал, что будет дальше. Катя попробовала отойти в сторону. Тогда первый мужчина схватил ее за руку и замахнулся кулаком. Даша прижала ладони к губам, второй мужчина отвернулся, и свет лизнул его лысину, а Катя подумала, что надо было уже подровнять стрижку, а то и правда как дешевка выглядит.

Ну все, Светка, хана тебе, сказал мужчина с кулаком. И Катя застыла. На самом деле Катя не испугалась кулака – в детстве отец часто бил ее за то, что она не такая, как нужно, не того роста, недостаточно умная, недостаточно красивая. И это выработало у нее привычку: если бьют, значит, за дело. Катя закрыла глаза.

И тогда Даша закричала: ОНА НЕ СВЕТА ОНА КАТЯ

Кулак замер на пол пути. Даша сказала: ты, сука, по понятиям сначала в глаза ей посмотри.

Катя завистливо вздохнула – сама она так и не научилась говорить с гопниками. Потом сняла темные очки, посмотрела в глаза мужчине, и он отвел взгляд и сказал: обознался. Он покачал головой. Улыбнулся Кате и подмигнул. И они с другом пошли дальше. Катя с Дашей тоже.

На ближайшей остановке Катя забралась в автобус и принялась считать красные машины. Раз красная машина. Все в порядке. Два красная машина. Все нормально. Три красная машина. Ничего не случилось. Четыре красная машина. Все хорошо.

Катя не хотела думать, с кем мужчина ее перепутал. Но думала.

Дома пахло ментоловым кентом. В пепельнице из окурков вырос ежик. Катя с мамой часто сидели так. Катя – с сигаретой наотмашь.

И мама – с задранным подбородком.

Может, совпадение?

Мамы дома не было. Ушла гулять, наверное, решила Катя. Или ее поймали те самые мужики.

Досчитав до десяти, Катя натянула джинсы и ветровку, утрамбовала в рюкзак вещи и книги и заказала такси до автовокзала. На зимних каникулах Катя решила не прилетать. И на следующих летних тоже.

По дороге в автовокзал пришло сообщение от мамы: Катька, все хорошо?

Катя быстро напечатала ответ: все хорошо, мама, – и убрала телефон подальше.

Они с мамой теряли связь постепенно. Сначала стали реже общаться из-за часовых поясов. Потом поругались одним ужасным февралем. А потом Катя эмигрировала в Ереван, и общие темы совсем растворились в кипении совершенно новой жизни. Жизни, которую Катя для себя никак не ожидала.

Теперь Катя пишет сметы в бесконечных экселях для того, чтобы помощь всегда поступала туда, где ее больше ждут. И варит кофе в маленьком эмигрантском кафе.

Она надеется, что в чужой стране, такой непохожей на ее родные морские берега, прошлое наконец-то отступит, освободит место для новых людей и чувств.

Но в весеннем Ереване Кате все еще снятся полынные моря. Катя пряталась в них, когда они играли с мальчиками в казаков-разбойников. Девочки против казаков, такая у них была игра. В конце мальчики их всегда догоняли и вели к углу дома – быть рабынями. Однажды Лешик нашел Катю посреди полынного моря и набросился. Не как разбойник, а как Костя.

Катя хочет злиться на Костю, но не может. Она теперь много думает о том, каково им с Юлей жилось одним. Дети не должны целыми днями ждать, пока мама вернется домой. И наблюдать за бесконечной очередью мужчин возле юбки их мамы. Вот к чему это приводит.

Катя помнит, что Костя ел яблоко целиком, вместе с хвостиком и косточками. Это выглядело ужасно невкусно. Сейчас Катя понимает, это просто потому, что у них в семье не было денег. Совсем. Колбасный суп, который варила Юля, был из кусочка колбасы и одного яйца. Мужчины, у которых Юля обшаривала карманы в поисках забытых пятихаток на вылазки в кафе, никогда не давали денег на быт и пропитание.

Они покупали их маме цветы и вино, а потом исчезали.

Юля с Костей тоже исчезли, став пещерным эхом где-то в глубинах Катиной груди. Вместе с ним внутри Кати поселилось одиночество, и оно всегда рядом, никогда не уходит: ни когда Катя целуется, ни когда Катя хорошо справляется с работой и ее хвалят всей командой, ни когда Катя танцует на винном фестивале, пьяная от праздничной эйфории. Одиночество как протекающий кран – капает гулко и беспощадно.

Вспоминает Юлю – как она отчаянно нуждалась в тепле и заботе, но стыдилась попросить и превращала невысказанные желания в игру. Например, садилась к Кате на колени и говорила: теперь играем в кто быстрее чмокнет в лоб. И все вокруг тут же напитывалось любовью: и жуткие железные двери подъездов, код от которых можно было угадать с трех попыток, и обломки качелей, потерпевших кораблекрушение, и старая круглая клумба, на месте которой однажды был фонтан. Даша кричала: а я?! – и тулилась в их с Юлей тесном пространстве. Когда они с девочками жались друг к другу, мир становился менее стремным.

Вспоминает Юлю, которая пи́сала с открытой дверью, чтобы видеть: девочки здесь, никуда не ушли. Будто их связь – это паутинка, которую можно разрубить, хлопнув дверью.

Вспоминает, как они с девочками отчаянно съедали по полпачки орбита, чтобы родители не учуяли перегар. А если не было жвачки, ели зубную пасту. Как поливали друг друга дезиками, чтобы пахнуть цитрусом, дыней, яблоком, а не парламентом. И родители не замечали, не задавали вопросов, спрашивали: ты хорошо погуляла? Для них смерть Кости была неожиданностью, молнией, которая ударила с ясного неба. Но Катя знала, как долго это в них нарастало, знала, что игра должна была рано или поздно вылиться во что-то ужасное.

Вспоминает истории эти Костины. Он с одной Катей ими и делился: как его гопали на районе, как к старшаку толпой отвели. Еще храбрился при Кате, мол, не стал идти в отмах, не зарядил ответочку. Фразы, мол, подбирал стратегически. Ничего у Кости не было, кроме мотика. И у Кати ничего не было.

Теперь у Кати новая суперсила – она чувствует чужое одиночество, оно липнет к ее коже и покрывает холодным потом. Хочется обнять и ободрить, чтобы самой согреться, вынырнуть из студеного и неживого. И Катя обнимает, приговаривая «цавт танэм»[24]24
  Заберу твою боль (арм.).


[Закрыть]. И кому-то другому становится легче.

В седьмом классе Димасик разрисовал себе плечи фломастером и сказал, что школа – это зона, а он «условно освободился». Начал продавать другим пацанам крестики по пятнадцать рублей – «тюремные, но стирающиеся». В итоге полкласса перестали ходить в школу по причине УДО. Мама сказала, что сдаст Димасика в настоящую колонию, так что бизнес с крестиками пришлось прикрыть.

Даша

На выезде из города есть маленькая, в полтора пролета, литая лестница посреди пустыря. На самом верху табличка ad astrum. Весь ее потрепанный вид, потускневшие буквы, ржавчина там и тут намекают, что до звезд здесь как до луны. Но Даша все равно каждый раз останавливает рядом машину и поднимается на верхнюю ступеньку, стоит, ждет чего-то, а потом спускается. Серж звонит всегда ближе к вечеру и просит купить пельмени.

У Даши сложилось все как она хотела: замуж вышла за Сержа, которого старые кореша по привычке зовут Серым. Но Серж звучит одновременно более весомо и по-домашнему; он покруглел, пообтесал все острые края, намаял где-то бабла и купил шиномонтажку. Где взял деньги, Даша не спрашивает, гладит Сержа по наметившейся седине, гладит его рубашки и брюки. Еще у Даши новая квартира недалеко от торгового центра, два пацаненка, прыгучих, как резиновые шарики. Дома всегда есть масло и колбаса, иногда красная икра и гребешок – Сержу с Камчатки друг шлет за какие-то общие мутки. Телик самый новый, огромный диван, в спальне не кровать, а аэродром. И из окна вид не на тревожный порт, а на тихое озеро Соленое, вокруг которого скользят черными точками бегуны и гуляют мамочки с колясками.

Но Даше не спится. Посреди ночи ее то морозит, то бросает в жар. Даша включает кондей. Выключает. Серж сквозь сон рычит: задолбала, дай поспать. Ему рано вставать. Днем дела, после которых от мужа несет тяжелым и машинным, вечером в бар с мужиками. Нормальный муж. На боку бирка с гостом.

Утром Даша готовит завтрак для всей семьи: гренки на белом батоне и банановые оладьи с нутеллой. Сама не завтракает. А то Серж уже подшучивает, что Даша вместо гренок напекла себе бока. Может даже обозвать коровой. Пацанята кричат: что говорит мама? му-у-у-у.

Даша старается держать голову над водой, грести изо всех сил, как когда-то давно ее научила Катя. Но все чаше она проваливается с головой в мутную толщу апатии, делает все неправильно, «сама нарывается».

С работы Даша давно ушла. Нам ты нужнее, сказал Серж и погладил по сильно округлившемуся животу. О том, что будет двойня, в больнице сообщили не сразу, и Даша переживала, что слишком раздулась.

Серж говорит: да что тебе этот салон твой? Хахалей своих потеряла? Даша хочет сказать ему, что без работы ее дни расслаиваются и истончаются. как секущиеся кончики. Спутываются в колтуны. Скатываются в горле шерстяными комками. Что в ней, как в кошке, копится несказанное, и она несет слова-отрыжки в кровать, чтобы получить «ой, не делай мне мозги».

Но возразить Сержу не может.

Перебивается объедками прошлой жизни, стрижет и красит подружек на дому, но снова выйти на полный график не решается. Серж требует, чтобы дома все как у людей было: посуда вымыта, дети зацелованы, ужин не разогрет в духовке, а только-только с конфорки. Плов по-узбекски, котлеты по-киевски, солянка, борщ и отдельно кольца кальмара в кляре и картофельное пюре для пацанят. А еще курица, запеченная с кишмишем, жюльен с треской, пирог с красной рыбой, домашние чебуреки, торт «Дамские пальчики», печенье с корицей, домашний кисель и клубничное желе. Иногда муж у рыбаков весь улов камбалы скупает, и тогда работы до утра.

Серж говорит: хозяюшка моя.

Но стоит Даше немножко отпустить, забыть или заболеть, становится жесткий, как стальная мочалка, колючий, как черный морской еж, чьи иголки глубоко и надолго заседают в коже. Подружки говорят: да у всех так, надо быть мудрее, кому ты с прицепом нужна будешь.

И Даша молча пьет парацетамол.

И все-таки иногда Даша сомневается, что у нее все хорошо. Иногда она долго сидит с прижатыми к лицу ладонями и дышит, дышит, дышит. Как на тренировках по растяжке – пытается продышать все болезненные места. Серж говорит: никто не идеален, все ссорятся. И вообще я не Иисус, ясно?

Даша считает: раз, два, три. И замирает, пока он ходит по дому и стучит дверцами шкафчиков на кухне, чем-то неопознаваемым в ванной. Главное – стать невидимой, слиться с диваном и ковром.

В детстве Даша научилась становиться невидимой, когда ходила через сопку до школы, чтобы срезать, и там по обе стороны от тропы на примятой тучными телами полыни лежали жуткие мужики. От них несло перегаром и мочой, и они беспокойно бормотали во сне, пока их руки ощупывали что-то в районе ширинки. Даша всегда задерживала дыхание и старалась почти полностью пригнуться к земле.

Однажды один из этих мужиков открыл глаза и потянулся к Даше. Блин, это не по правилам, подумала тогда Даша и побежала. Когда они играли в туки-ту с Юлей и Катей, Даша всегда попадалась первой.

Серж тоже играет не по правилам: когда он наконец-то замечает Дашу, хамелеоном замершую на фоне псевдорепродукции Айвазовского, вместо «туки-та ты» он говорит: че ревешь, никто не умер, или: а как ты хотела, чтобы всегда по-твоему было, или: хочешь жизнь мне испоганить?

Каждый раз Даша прячется лучше, чем до этого. Но недостаточно хорошо. Тогда она вспоминает соседа, который выпрыгнул из окна пятого этажа и лежал прямо у нее под окнами с разбитым черепом и вывалившимися на заасфальтированный островок перед подъездом мозгами. Его не замечали ни прохожие, ни соседи, только мухи и муравьи без конца кликали по нему черными курсорами. Или того мужика, которого волнами прибило к китайскому пляжу, и он лежал там с вываленным языком до самого вечера, пока дети рядом с ним строили песочные башенки и лепили морские звезды на щеки и животы. Вот кто умел прятаться как надо.

Пацанята кричат: мама, а давай ты водишь?

Кто не спрятался, тот будет смотреть всю ночь в потолок.

Сержу всё не так: то платье короткое, то накрасилась, как эта. Как кто? Да сама, что ли, не знаешь, как кто? Сиди дома, короче, мне на сабантуе некогда будет следить, чтобы тебя никто не склеил. И уходит с дружками в бар, где целые стаи малолетних пираний охотятся на отглаженных, откормленных, отогретых и расчесанных. Только дай слабину, обглодают и обшмонают. Зазовут сиренами, уведут под рученьки белые. Убедят на развод.

Пацанят Даша назвала Костя и Дима.

Иногда Даша наполняется нежностью до краев и гладит мягкие ежики волос, говорит, что надо сначала «пожалуйста», а потом «принеси». Но пацанята стучат кулачками, пинаются и лягаются: дай, дай, неси, неси. Когда Серж приходит с работы пораньше, со входа бросает пацанятам кулек с конфетами и тащит Дашу в спальню. Говорит: так скорее похудеешь.

По вторникам приезжает Димасик и забирает пацанят до вечера – мороженое, ролики, все по высшему разряду. Димасик пацанятам вылитый отец. Даша говорит: сильная кровь. Серж пожимает плечами, у него снова большой заказ на работе.

Димасик – Дашина тайная суперсила. Он видит ее, даже когда она молчит.

Наконец-то одна дома. Даша ложится на диван и щелкает каналы. Взрыв. Теракт. Разлив нефти. На нефти Даша останавливается, слушает вполуха, пока собирает на телефоне три в ряд. На устранение катастрофы брошены все силы: суда, строительная техника, волонтеры. В кадре жалобно разевают клювы морские птицы, перемазанные мазутными кляксами.

Когда Даше было пять, отец повел их с мамой в поход по тропам пограничников. Мама тогда уже носила в животе Димасика, но еще не знала об этом. Была зима, сугробов навалило Даше по самые уши, шапка и шарф ужасно чесались, но родители не слушали, сказали: главное, тепло. Они доехали до конечной Второго Южного, потом долго шли мимо новых девятиэтажек до спрятанной в лесу конюшни, где жарко пахло навозом и сеном и лениво зевал маламут. Потом наверх, наверх, туда, где лес резко падал до самого моря и огибал округлости бухт черным пунктиром.

Под ногами приятно хрустело. Даша раскраснелась и сняла шапку, за что получила от отца затрещину. Они медленно пробирались к ближайшей бухте, чтобы отдохнуть и выпить сладкого чая из термоса.

Сначала Даша подумала, что кто-то специально раскрасил берег как домино, побежала к воде рассмотреть получше. Но отец ее догнал и больно дернул за плечо: не подходи. Дашина мама прижала к лицу ладони и шумно вздохнула, и Даше вдруг тоже сильно захотелось заплакать.

Мама показала Даше, куда смотреть, и она увидела, что пятна, которые она приняла за домино, – это измазанные чем-то черным птицы. Много-много птиц, все по-разному раскинули тонкие косточки крыльев, проглядывающие сквозь слипшиеся перья, все уронили на лед вытянутые тонкие шеи, все неподвижные. Там, где холодные волны касались снега, снег тоже почернел.

По новостям показывают репортаж, как здоровых откормленных чаек и бакланов выпускают обратно в море. Птицы хлопают крыльями и скользят белыми корабликами по воде. Даша плохо помнит, что стало с теми птицами на заснеженном берегу. Кажется, часть отец побросал в воду, и они ушли ко дну, как пернатые камушки. Часть смыло волной.

Даша точно знает, что никто их не спасал, никто не соскребал черную пленку с прибрежной гальки. Природа проглотила нефть, как первоклашка черную акварель. Потом еще и еще. Как Даша глотала тычки и обидные слова от отца.

С бухты открывался вид на небольшой остров вдали, похожий на яблочный пирог. Даша спросила, что это за остров.

– Остров для таких, как ты.

– Как я?

– Для непослушных и болтливых. Смотри, отправлю тебя туда.

Когда отец бросил их и уехал во Владивосток, Даша почувствовала, как что-то липкое и черное отвалилось сухой корочкой – никто не отправит ее на остров.

Даша снова щелкает каналами, но там всё про политику, и ей становится скучно. Тогда она включает на умной колонке «Радио Находка», где всегда крутят приятную попсу, и идет варить кофе. На своей кухне. В самой настоящей кофеварке. В шелковом халате и с идеальным маникюром. Ну что она, в самом деле? Все у нее хорошо. В юности набесилась, навеселилась, натанцевалась, запивала на спор острый перец водкой, пробовала дурь, даже с парой пацанов с района замутила. Которые раньше на Юлю и Катьку смотрели, а перепало Даше, а не им. Но Сержу об этом не говорит, она его целочка, любимая женушка, прям во время стрижки в салоне предложение сделал, как медальку на грудь повесил. И не уехал, как мужья подруг, на другой конец света, убивать и быть убитым, а остался дома, при деньгах и работе. В последние годы ни одна женщина большего и желать не может. Хотя рвался, но Даша отговорила.

И все равно что-то Даше все не то и не это и в груди разлом с черными пятнами мазута. Будто она ехала поздним вечером домой и свернула не в ту сторону, где все одновременно и знакомое, и чужое.

Даша мечтает, что она потянет за утолок этого темного и непонятного и там будет что-то настоящее, как первая в жизни Даши мамба.

Однажды в детстве они с девочками забрались на ближайшую к дому сопку и развалились на широких плоских камнях, хрустя кириешками, пока небо медленно меняло цвет с голубого на девчачий. Катя тогда еще сказала: блин, девки, прикиньте, мы потом вырастем и уже никогда так не соберемся. И Юля сказала: обязательно соберемся, ты че, бля буду, так легко от меня не отделаетесь. Катя резко к ней обернулась: клянешься? И Юля улыбнулась: мамой клянусь. Потом стали гадать, от кого у них будут дети. Ну у Дашки сто-проц от Серого, пошутила Катя. А у Юльки от Жеки, подхватила Даша. Ой, иди в жопу, скривилась Юля. А у Кати от кого? От Кости, решила пошутить Даша, но девочки почему-то не заржали.