Текст книги "Раз, два, три — замри"

Юля

Катя просит быть к двенадцати.

Юля хочет курить и чипсов с крабами, и чтобы в пачке все были целые – с клешнями и усиками. Малая она их бросала в воду, думала, оживут. Но оживали только ее кошмары.

Она вылезает из постели, поправляет трусы, поправляет ночнушку, открывает шторы. Чистит зубы над грязной раковиной, сплевывает, полощет, сплевывает. Кричит Косте, чтобы убрал свои грабли, пинается, терпит. Она больше не жалуется маме – мама скажет, мол, Костя большой мальчик, ему положено. Костя говорит, что просто шутит. Волоски в одноразовой бритве похожи на тараканьи усы. Трупики тараканов в стакане с зубными щетками и под пузом ванны, куда на постой закатываются ватные палочки и мамины тампоны. Пыльные перекати-поле, пустые бутылки, почерневший вантуз.

Юля ждет, что снова начнется пожар, что мама опять не вернется домой, что ее спалят.

Она надевает белые абебасы и черную майку с принтом Титаника, где Ди Каприо и эта на носу, и такие, типа, мы свободны, нам на все насрать. Юле тоже на все насрать. Юля включает телик, щелкает, находит эм-ти-ви, поет хит ми бэйби ван мор тайм. В полный голос, чтобы Костя орал: малая, успокойся! Она знает только припев и движения: руки в стороны и мягко вниз, удар левой, удар правой, резко головой влево, вперед, поворот. Танец держит ее на поверхности липкого, мягкого. Юля двигается под музыку, только когда Костя не видит.

Однажды физрук на школьном дискаче вдруг закричал на весь актовый зал: девочки, ваша задача – под музыку совращать парней, – и из колонок полилась энигма, странная, зовущая. Юлина любимая. Она сразу забралась на сцену и стала извиваться, типа, танцует стриптиз. Костя, которого вызвали в школу как старшего, потом спросил: а че для меня не станцевала?

У Юли есть правило, порядок, который нельзя нарушать. Проверить карманы мамы, потом карманы этого, маминого нового, потом, если не видит, можно пробить карманы Кости.

Юля берет только ненужное. Забытое. Спрятанное в темноте. Правда, иногда оно совсем на виду. Как Катины сережки со стразами. Совсем одни на черной пластмассовой нежизни стола. Юля гладила их и утешала, качала на ладонях, согревала, отнесла домой и спрятала. Катя даже не заметила, спросила, сколько ложек сахара положить ей в чай. Три, потому что бог любит троицу.

Обычно Юля бьет себя по рукам, обычно Юля не ворует у подруг. Но когда форма предметов совпадает с формой ее пустоты, она не может удержаться, она прижимает их к груди и крадется вдоль стен, как розовая пантера. Прячет в ящик, запирает на ключ. Обычно Юля берет деньги, деньги легко исчезают – в карманах мамы, в карманах маминого очередного. У Кости брать опаснее всего, он пересчитывает. Но брать у Кости приятно и правильно. Тысячи хватит на три литровых отвертки и пакет мармеладных червей, чтобы блевать с привкусом малины и колы. Когда зарплата, можно взять две тыщи, а то и пять. Позвонить сначала Кате, потом Даше. Красться вдоль стен втроем, потом через дорогу, потом вдоль китайских гостинок[11]11
  Гостинка (от «гостевая квартира») – советско-постсоветский тип малогабаритного жилья, появившийся как временное решение, но нередко становившийся постоянным. Особенно распространены были в портовых городах. В Приморье в гостинках до сих пор живут те, кто не может себе позволить квартиру: трудовые мигранты, студенты, малообеспеченные семьи.


[Закрыть] – в единственное на районе кафе, где стены кремово-ванильные, где на столиках белые салфетки, где официантка с красными губами улыбается и приносит три вазочки мороженого. С мармеладом и консервированными персиками. Катя радуется как малолетка, Даша начинает стучать ложкой по дну раньше всех.

Юлю торкает ощущение выкраденного у безрадостных дней праздника, ненастоящего дэрэ, на который приглашены только они втроем. Если Юля киношно разведет руки, девочки встанут за ней и поддержат. Стопроц. И тогда никто опять не уснет с сигаретой на диване, не случится пожар, не будет кричать мама, а прошлого отчима не повезут на скорой. И она не останется одна с Костей дома у Даши, задыхаясь, отпинываясь, боясь закричать.

Дашка спросила, что случилось.

Ничего, ничего, ничего, ничего.

Просто Юлина мама сказала: ночевать будем у Даши, но кроватей мало, так что Юля, Костя, спите на одной. Да не будет он к тебе приставать, придумала тоже.

Однажды Юля увидела на море выброшенную на берег медузу, огромную, как Костин шлем для мотика. Она лежала на берегу, уставшая и неподвижная, как Юля после Костиных рук, и в ее желейное тело тыкали палками дети. А их мамы голосили издалека: не трогай, она ядовитая! Юля хочет стать ядовитой. Хочет научиться жалить.

Втянув щеки как в рекламе, Юля втирает тонак, надевает кольца, красит ресницы в синий. Катя просит быть к двенадцати на рынке.

Это значит: грязный контейнер, полки от пола до потолка с цветными баллончиками фа, подвязанными бечевой рецептами бабушки Агафьи, нивеей, гарньером, чистой линией и прочими баночками, тюбиками, крышечками, которые зимой легко помещаются в рукав дубленки. Летом можно незаметно сложить шампунь или дезик в рюкзак, но не то, не то. Нет легкости, нет свободы. Есть долгие часы распаковки, принюхивания, споров, что ваниль круче шоколада. Еще можно подставлять сгиб локтя под струю освежителя и ждать, пока тело не наполнится прохладной анестезией, арктическим безразличием. Альпийская свежесть. Горная лаванда. После дождя. Юля попробовала их все – все равно что пускать лед по венам.

Раньше Юля любила садиться в узкий темный коридорчик между полками и читать описания разноцветных баночек, даже сама напрашивалась с Катей на рынок. Но сейчас Юля смотрит в окно и крутит большим пальцем колесико зажигалки. Порнушной зажигалки, на которой тетка трогает сама себя за буфера. Розовые, как на Катиной кассете.

Зажжется три раза подряд – Юля пойдет. Не зажжется два раза подряд – Юля останется дома и будет смотреть на тень от паутины, подрагивающую на сквозняке. Они с Костей три дня с утра до ночи белили стены, но запах так и остался. И Юле снится, как огонь ползет по ее животу, как ярко вспыхивают волосы и искры поджигают все вокруг: новый диван, шкаф с бабушкиным хрусталем, видик, который притащил мамин этот.

Катя еще сказала: вау, реально как после пожара! – Так был пожар, дура.

Катя любит, когда ничего не меняется. Любит притворно скулить: мам, ну что там, мам, ну покажи. Любит, когда Юля сидит рядом и размазывает по запястьям дорогой крем. Она сто раз распаковывала эти коробки, но мечтает распаковать в сто первый. Катина мама всегда поддается: открывает коробки с новым товаром и дает пощупать, понюхать. Потому что знает – это лучше, чем дочь потом тайком, дикой лаской будет лезть в баночки с кремами и гелями, тыкать в них грязными пальцами и оставлять невидимые следы вандализма. И что, что покупатели не заметят? Все равно Катиной маме неприятно – будто она сама откусила от каждого яблока и выставила их на продажу.

Юлю бесит, что Катя постоянно ее зовет помочь: то с уборкой дома, то в магазине. Как будто Юля прислуга ей или нянька. А Кате и правда нужна нянька. Катя никогда не смогла бы пережить пожар. У нее что-то сломалось бы или замкнуло. И все сгорели бы. Или утонули. Как тогда, на скалах. Юля не хочет к Кате, но Даша умотала на дачу с родней, оставила Юлю одну и без особого выбора. Поэтому Юля щелкает зажигалкой – ее последний шанс слиться.

Щелк. Сгорает паутина под потолком.

Щелк. Сгорает выбившаяся из топа нитка.

Щелк. Сгорает Катин волос, прилипший к Юлиной подушке.

Рядом на диване вытягивается Костя и щелкает пультом.

Щелк. Щекастый дядька бубнит про рост ВВП и стабилизацию рубля.

Щелк. Красивая ведущая с укладкой и губами рассказывает о том, как доходы граждан растут.

Щелк. Растущая роль России на мировой арене.

Щелк. Увеличение золотого резерва и рост цен на нефть.

Интересно, знает ли Юлина мама, как все классно? И почему тогда она без конца прыгает по мужикам, чтобы дома были деньги?

Костя говорит: смотри, малая, в великой стране живешь.

Юля закатывает глаза, говорит: ладно. Говорит: я пошла. Надевает сабо на платформе, с таких один раз упала – на всю жизнь дура. Красит губы розовым блеском, смотрит на часы, проверяет пачку парламента на дне сумки. Снова смотрит в зеркало – зеркало подсказывает, что к синим ресницам нужны цветные сережки. Желательно со стразами. Открывает, надевает, закрывает. Хлопает дверью. Пока-пока.

На улице Юля снова щелкает зажигалкой. Ей не дает покоя вертлявая скользкая мысль-головастик, которую никак не ухватишь, не поймаешь. Юля забыла о чем-то таком, о чем нельзя забывать. Эта чесотка в голове отвлекает Юлю от важного – быть начеку, смотреть под ноги, где асфальт изрыт угревыми рытвинами, как кожа маминого очередного. В этих ямах застревают и буксуют японские иномарки. Юля тоже буксует, обходит каждую неровность по четко очерченному контуру, будто вырезает ножницами – вжик-вжик. Ну что, навернулась со своих ходулей? – спросит Костя. Иди в жопу, – скажет Юля. В этих сабо Юля почти одного роста с Костей и почти его не боится.

Юля, конечно, опаздывает, но не сильно. До рынка в кроссах пять минут, на Юлиных платформах – все пятнадцать. Но ничего, Катя подождет.

На рынке сложно по-настоящему заскучать, там каждый день – немного праздник.

Юлина мама покупает на рынке хлеб, молоко, семечки, макароны на развес, подсолнечное масло, резиновый коврик в ванну, сабо Юле, крем для рук, мыло, шампунь, «лизуна» в баночке, надувной круг, хлебницу, солнцезащитные очки, новую расческу… а топик сама купишь, Юля, вон какая уже вымахала, че мне с тобой по рядам тереться.

У топика рукава в сеточку, в нее Юля ловит взгляды продавцов – темные, подводные. Юля ныряет поглубже и неспешной медузой плывет вдоль китайских рядов, и над ней ветер надувает синий брезент, гонит волны в полумрак прилавков с батарейками, кепками, наручными часами в форме покемонов и топиками с Титаником. Если Юля расставит киношно руки, китайцы на них навесят фенечки, резиночки, браслеты из цветного пластика, розовые, зеленые, красные, радужные. Зазовут в прохладный грот раздевалки, где босиком на картонке она не сможет сбросить их руки с плеч и коленей. Рынок – это море. И на его дне есть акулы, скаты, осьминоги.

Самые опасные морские чудовища обитают в глубинах развалов нижнего белья и купальников. Каждая девчонка хоть раз туда заплывала. Ведь если ты не лохушка, у тебя в гардеробе должно быть не меньше десяти пар стрингов. А это значит задерживать дыхание, когда запускаешь руки в разноцветную синтетическую гору. Это значит уворачиваться и ускользать, вертеть хвостом, но осторожно. Это значит улыбаться, когда слышишь «красивая куня» и «я твоя друга». У Юли дома целая полка неудобных китайских стрингов, но купленных – всего две пары.

Юля с особой гордостью носит джинсы со стразами на поясе и ляжках, такие низкие, что видно резинку трусов. Самая красивая куня – это про нее.

Катя что-то строчит в тетради, когда Юля заходит в контейнер. Окидывает ее быстрым взглядом, отворачивается. Говорит в пол: мать вернется после обеда, мне одной скучно.

Юля показывает фак. Катя отвечает факом, протягивает теплый спрайт, смотрит не на Юлю, а вскользь, как будто на противоположном стеллаже со стеклоочистителями и растворителями жира вдруг включили дикого ангела. Юлина мама при звуках камбио долор сразу в кресло вмораживается, прям как Катя в пластмассовый стул.

– Фу-у-у-у. Есть чипсы?

– Вот, есть с беконом.

– А крабовые че?

– А крабовые всё.

Раньше самой красивой во дворе была Катя с ее широкими цыганскими скулами на бледном круглом лице, с ее челкой цвета липового меда и черными глазами, блестящими, как свежий гудрон. Мужчины оборачивались вслед Кате, придвигались к ней в очередях, звали красотулечкой. Но у Юли уже начала расти грудь, а Катя так и ходит плоскодонкой.

Юля садится за прилавок, не глядя водит пальцем по цифрам в журнале продаж. Катя распаковывает новый товар, достает шампунь с запахом дыни, открывает, втягивает носом химозную отдушку, протягивает Юле, достает шампунь с запахом экзотических фруктов, тоже протягивает Юле. Экзотические фрукты – самый популярный запах, но всегда разный, и в этом совсем нет смысла. Как если бы крабовые чипсы всегда были разные – полный бред. Краб всегда краб – клешни, ноги…

Китаец своими клешнями гладил Юлины ноги. Китаец сказал: красавица, штору держать нада. Юлина мама сказала: купишь топ сама. Сказала: сама справишься. Но Юля взяла Катю. Топ подошел сразу. Но она, дура, решила к топу примерить шорты. Встала на холодную картонку, стянула абибасы. Это было до скал или после? Юля не помнит. Юля помнит, что Катя куда-то отошла. Опять. Опять бросила, нырнула в глубокую тень между рядами. А Юля топчись босиком в углу, зажатая между китайскими шмотками и давящим лыбу китайцем, и извивайся, чтобы чужие руки куда не надо не залезли. Юля тогда ничего не сказала, а хотелось кричать: овца, овца, дура! Мы же вместе пришли, блин! Я думала, мы вместе! Вместе! А потом Катя вынырнула рядом с красивыми сережками в ушах. Со стразами.

Юля стянула шорты. Юля стукнула по жадным клешням. Юля натянула обратно абебасы. Юля сказала: только топ, сдачи не надо. Юля смотрела на сережки и не могла оторвать взгляд.

Катя могла спросить: Юль, что случилось?

Юля бы ответила: ничего, ничего, ничего.

Просто женщина на Катиной порнокассете улыбнулась Юле, как бы говоря: а что, если Костя однажды не остановится? Китаец вот останавливаться не хотел.

Юле адски хочется курить, но она терпит, ищет глазами подходящий шампунь, находит, мысленно кладет его в сумку. Юлю не мучает совесть, она считает, что Катиной маме слишком повезло – легко ведь могла стать еще одной куней на зарплате у одного из «э, карефана-а-а». Сидела бы на солнцепеке, отгоняла рукой мух, помогала хамоватым теткам примерять быстро выцветающие китайские купальники. А владелец точки вился бы вокруг, чтобы пихнуть, накричать, облапать. Рынок – это море, и кто-то должен тонуть, такие правила. Но не тетя Света – она сама по себе в прохладном спасательном контейнере с электричеством и радио. И продает она не трусы XXL и тесные стринги, а цветочные поляны, полынные рецепты, фруктовые брызги.

Катя смотрит мимо, протягивает очередной шампунь как бы не Юле, а ее двойнице, чужой им обеим, незнакомой девке. И Юлю это бесит. Лучше бы смотрела своими огромными черными глазами, вечно на мокром месте, чтобы Юля говорила: че пыришься. От Катиного взгляда у Юли всегда чешутся руки. Этот взгляд нажимает на потаенный рычаг, о котором Юля без Кати никогда бы не узнала. Вот Катя садится рядом, накручивает на палец бесцветную прядь, и у Юли сами собой оживают руки, ноги, ей хочется щипаться, кусаться, лягаться, нажимать побольнее, напрыгивать и колотить. Две чокнутые, – говорит Даша. Вы чо, лесбы? – спрашивает Костя. Катя что, опять у тебя ночевала? – удивляется мама.

Юля отпинывается словами, она не такая. Это просто Катя. Это Катя ее доводит.

К обеду двери контейнера накаляются докрасна. Юля берет крем с запахом папайи, капает на ладонь, растирает по плечам и икрам. Типа, втирает крем против загара. Типа, они на пляже. Покупателей нет, Катина мама придет и отпустит их на Китайский. Катина мама не знает про скалы, никто не знает. А ободранные ноги и руки – это Юлька в лесу поскользнулась. Юль, ну ты под ноги смотри в следующий раз. – Да, теть Света.

Катя считает кассу и незаметно щурится на Юлю. На Кате джинсовые шорты, розовая майка, тушь слегка потекла от жары, русая челка налипла на лоб. Солнце выжигает брусчатку у порога до ослепительной белизны. Тень от контейнера кажется черной и глубоководной, долетевший с моря ветерок играет зеленой оберткой дынного мороженого. Люди медленно идут мимо, подрагивая очертаниями в горячих потоках. Мужчины без маек, женщины в футболках и топах, подкатанных по самый лифчик. В гараже туда-сюда водит головой вентилятор, чайной ложкой размешивает горячую клейковину воздуха. Радио шипит про девочку с плеером, девочку с веером. Катя подпевает с закрытым ртом.

Юля говорит:

– Кать, харэ мычать. Пойдем курить!

– Мама ша придет, спалит.

– Не спалит, эта тропическая химоза че хочешь перебьет.

– А как же магаз? У меня нет ключей.

– Да мы тут за углом, че ты как я не знаю.

Я и сама сходить могу.

Юля смотрит, как Катин взгляд носится из угла в угол, как таракан, которого чуть не прихлопнули тапкой. Карабкается по витрине к кассе, торопится к ведру со шваброй в дальнем углу, водит черными зрачками-усиками по раскаленным железным ставням.

– Ладно, я прикрою, – говорит Катя. – Типа, обед.

Всего пара шагов, и они стоят в тени контейнерного ряда, пуская дым и рисуясь. Жар от стен плавит голоса. Женщины их не замечают, мужчины оборачиваются и трогают глазами. Юля захватила с собой крем и трет руки и шею.

– Жесть, понюхай, ваше не воняет!

– Да. четко. Оставь мне тоже, а то ты увлеклась.

– Кать, ты че, крем зажала?

– Забей, куплю его тебе.

– Да я сама куплю, блин, я не бомжиха.

Катя хочет что-то ответить, но тут ее глаза становятся большие, как тарелки для микроволновки. Юля смотрит туда же, куда и Катя, и видит Катину маму, которая заходит в контейнер. Юля тушит сигарету, натирает Катины руки кремом, принюхивается, натирает Катину шею кремом и немного трет кончики волос. Достает подтаявший орбит, кладет две подушечки на язык, протягивает две Кате, та трясется. Тогда Юля щиплет Катю за плечо, сильно сжимает локоть, заглядывает в глаза:

– Не ссы, скажем, что вышли за водой.

– Ну да, а где вода?

– Выпили.

В контейнере вибрирует воздух, Катина мама считает деньги в кассе, бумажку за бумажкой, копейку за копейкой, не смотрит на Катю, говорит:

– Катюха, ну и что это значит? Где это ты шароебилась?

– Да мы за водой…

– Японский городовой, Катька, совсем, что ли? А если бы нас ограбили?

– Теть Свет, ну не ограбили же?

– Нет.

Тетя Света прекращает считать кассу и удивленно смотрит на Юлины сережки.

И тут Юля понимает, что надела те самые, со стразами.

Катя говорит:

– Мам, ну ладно. Мы пойдем.

И Юля чувствует, как все тело охватывает огонь.

* * *

Солнце царапает кожу горячей наждачкой. Юля говорит Кате прости. Катя пожимает плечами, мол, проехали. Они не идут на Китайский. Че-то влом, – говорит Катя. Но Юля знает, что Катя просто поджала хвост. Не хочет возвращаться на место преступления. Короче, ссыкло.

Катя будто читает Юлины мысли и говорит: пойдем на Вторяк? Купим яблочную отвертку, покурим, поугараем. Пацанов подцепим. Катя говорит: хватит сидеть по пади кам, вечно на палеве, ни выпить толком, ни покурить. Сегодня мы будем звездами, нас все увидят и будут хотеть. Пойдем?

Юля толкает Катю и кричит: красная машина!

Юля придумывает правило на ходу: кто засечет больше красных тачек, тот решает, как они проведут остаток дня. Юля уже знает, что Вторяк, этот зажатый между сопками и пивной «Чпок» микрорайон, лежащий в тени Первого Южного, поджидает их с Катей глубокой холодной ямой, как те, в которые проваливаются на море дети – с головой. Прямо под носом у родителей. Ей об этом сказали тени длинных торговых рядов, когда они с Катей бежали к выходу с рынка, толкаясь, бодаясь и хохоча.

Еще Юля знает, что Катя простила Юлю сразу и навсегда. Да и че ей эти сережки, реально? Ей батя оттуда сколько угодно цацек и косметоса привозит, буквально осыпает Катю заграничными подарками, со стразами и без. Если бы Юля попросила, Катя бы ей эти сережки просто отдала, но это было бы не то, не так сладко. Тем более Кате этот цвет совсем не идет. Считай, Юля ей одолжение сделала. Чел из окон ей бы сказал: Катерина, ну что вы тут развели лужу, смотрите, как для вас старается подружка.

А вот у Юли обида на Катю серьезная. Такую ковшом не вычерпаешь – все равно останутся на дне гадкие мутные потеки.

Как простить Катю за то, что не закричала?

Не схватила Юлю за руку и не попросила: давай убежим? Позволила Косте превратить свои белые руки в коряги, свой теплый живот в камень.

Повесила на Юлю вину, которая тяжелее камня, уродливей коряги.

Юля не знает. Не знает. Не знает. Юля поддается Кате.

Над их головами стрижи пришивают облака к небу быстрыми точными строчками. Улица топорщится пышными тополиными хвостами и тащится в сопку тяжело и лениво. В киоске нет яблочной отвертки – только апельсиновая.

Счет красных тачек: Юля – три, Катя – четыре.

Катя ведет Юлю в дальние дворы Южного.

Закатное солнце срывается с листьев и вплетает рыжину в ее каре. Катя похожа на леденец. Юля после длинных солнечных дней приморского лета – горячий шоколад. Они спешат в капкан Второго микрорайона, чтобы он поймал их и скрыл от лишних глаз за пятиэтажными челюстями.

* * *

Подводные ямы не образуются случайно. Сначала приходит большая приливная волна, поднимая мягкий песок, закручивая его в водовороты. Потом наступает отлив, выскабливает дно ям, присыпает песчаной взвесью, делает их глубже и незаметнее. Нулевые с короткими топами и стразами, спущенными почти до лобков дешевыми джинсами, сочащейся из экранов и приемников наготой снесли всем башни приливной волной, накрыли фантазией, что мир – это яркий клип на эм-ти-ви, поэтому, малая, давай – лети! беги!

Казалось, прилив будет длиться вечно, но под ногами, невидимые в сиянии блесток и слепящих вспышках лазеров, уже закручивались вихри глубоких кратеров.

Юля чувствует эти вихри расчесанной корочкой на загорелой коже. Но молчит. Не подает виду. Забивает хуй. В конце концов, кому нужно осторожничать, когда тебе четырнадцать и в тебе гулко стучит самая свежая, самая яростная кровь?

Никому. Верно?

Верно?

* * *

Когда вокруг не остается никого, кроме Кати у Юли и Юли у Кати, они идут на детскую площадку в самом центре Вторяка. Под китовье пение пустых качелей Катя достает апельсиновые отвертки. Юля закуривает сначала одну сигу, потом сразу вторую – от еще тлеющего бычка. Чуть подпаливает прядь, которую ветер бросает на покрасневший от Юлиного дыхания уголек. Протягивает Кате сигарету. Та доверчиво улыбается Юле в ответ.

Может, она плохо читала тени, вела лезвием ножниц по ложным предчувствиям? Может, они шептали Юле не про ямы, а про «я-мы»? Может, они с Катей как-то все разрулят и с этого дня снова станут лучшими подружками? Как в детстве, когда Катя спрашивала, кто водит, и Юля всегда говорила: я!

Над ними прохладно раскачиваются корейские сосны. Темные иголки складываются на земле в тревожные иероглифы, Юля стирает их носком сабо, посыпает пеплом и окурками, не читает, но чувствует. Будет беда.

Отвертки выкручивают девочек на максимум, шипят на языке. Врезаются в мозг. Крутят и разгоняют. Воздух вокруг Юли покрывается морской рябью, сверкает в лучах заходящего солнца. Катя ложится на стол для пинг-понга, раскидывает руки морской звездой. С левой ноги соскальзывает сандалия. Из подъезда ближайшего дома выходят двое мужчин и дырявят желтое тело вечера черными майками в сетку. Катя говорит: прикинь, они к нам? Черные тени сосен стелются по земле злыми волнами: не ходи, не ходи, не ходи.

На небе загорается первая звезда. Катина. Всегда все Катино. Юля не отвечает Кате, только морщится.

Мужчины подходят ближе, и Юля видит капельки пота на красных загоревших лбах. От них несет Костей: заношенными носками, бутерами с вонючей колбасой, вчерашним перегаром. Первый повыше. Второй в темных очках.

Первый говорит: привет, девчонки!

Второй: угостите сижкой?

Первый говорит: откуда такие красивые?

Второй: я присяду?

Первый говорит: а у нас дома вино остывает!

Второй, гладя коленку Кати: у меня там колонки огромные, можно потанцевать. Ты танцуешь?

Первый говорит: тут недалеко. Хотите с нами?

Катя смотрит на Юлю, будто Юля держит за спиной огромный торт, утыканный свечами. С днем нарушения всех правил, Катя! Не ходить в незнакомые районы. Не говорить с незнакомцами. Не переться к ним домой.

Юля хочет сказать: это больше не игра. Катя, это давно уже не игра. Но вместо этого резко закидывает голову назад и жадно допивает остатки оранжевой пены, пустую банку бросает на иголки-иероглифы и говорит: пойдем. Катя только смеется. Второй кладет руку ей на бедро и так и не убирает.

Идти и правда недалеко. Первый галантно открывает дверь подъезда. Второй обнимает Катю. Сожженный почтовый ящик смотрит на них с укором, мол, куда прете, овцы тупые.

Хата у мужиков обычная. Прямо кухня, налево гостиная, она же спальня. На кухне еще один мужчина и две тетки поют про серый снег. Первый победно поднимает руки – в каждой по бутылке водки. Люди на кухне как будто не замечают Юлю с Катей. Или просто ждут, когда девочки исчезнут, как и положено девочкам, которые нарушают правила. Катя спрашивает: а где же вино? Первый говорит: пойдем покажу – и уводит Катю на кухню.

Юля идет в гостиную, она же спальня, второй плетется за ней. Он кажется Юле пьянее, чем был на улице, крупнее, опаснее. Когда второй снимает темные очки. Юля вздрагивает. Под правым глазом второго созрела спелая вишня фингала, а глаза серые и холодные. Как у Кости.

У Юли и Кости разные отцы. Костин даже не знает о сыне, Юлин о дочери знает и скрашивает ее дни своим отсутствием. Костя – кровь с молоком, широкие плечи, голова задевает дверные проемы. Юля – тонкая, смуглая, почти черная, будто подкидыш. Чурка, – говорит Костя, хватая ее за плечи. – Чурка! Чурка! И лезет своим лицом в Юлино.

Второй Юле не очень рад, видимо, тоже видит в ней чурку, черномазую. Вы вообще там в своем Чуркестане моетесь? – спросила как-то Юлю базарная тетка, отрезая огромным ножом куриные ножки от лежалых пахучих куриных тушек. Каждое ее движение волновало рой мух, кружащий над ней огромным рыбным косяком из передачи с Кусто. Юля кинула деньги в кровавогрязевую чачу под ногами тетки и ушла. Подмойся, гнила.

В углу пустой и какой-то недосказанной комнаты – компьютерный стол. На нем пентиум и магнитола. Колонки и правда огромные. Второй садится за стол и хлопает по коленям. Юля достает из сумки еще одну отвертку. Ей нужно не думать про Костю. Ей нужно кружиться на коленях второго.

Руки второго ползают по Юле. Щупают ее, как мясную тушу на базаре. Проверяют, где больше мягкого, съедобного, теплого. Юля щелкает треки и поет мимо нот. Но когда пальцы второго начинают расстегивать ее ширинку, она замирает. Все становится контрастнее и четче. Тиканье настенных часов – жесть, почти вечер! Катин пьяный смех на кухне – снова Катя прыгнула в опасную воду, и Юля за ней. Теперь тащит Юлю течение в подводную яму, и никто ей не поможет. Опять. Спасение утопающих дело самих утопающих.

Вдруг жестокая мысль приходит Юле в голову – а я уйду! Оставлю первому-второму Катю и уйду. Сама виновата, сама липла, сама канючила, сама прижималась, сама себя мучила, сама оставалась с ночевкой, сама попрошайкой смотрела, сама повелась на уловки, сама же. сама же хотела.

Сука не захочет, кобель не вскочет? Верно?

Верно???

Мне надо в туалет, говорит Юля, застегивая ширинку. Второй с силой вдавливает пальцы между бедер, так что джинсовая ткань трещит, так, что Юле становится больно. Смотрит внимательно, как Костя во время очередного «упражнения». Юля делает вид, что ей хорошо. Изгибается, гладит загривок второго. Тот ослабляет хватку.

Юля говорит: за любовь – и чокается с его бутылкой водки.

Второй говорит: за афган и пацанов – и засасывает горло бутылки, будто она Юля. Его руки расслабляются, и Юля снова говорит, что ей нужно в туалет. Второй кивает – валяй.

В туалете у Юли вдруг стреляет резкой болью в животе, и она скручивается на полу, боясь пошевелиться. Второй барабанит в дверь, мол, скоро ты там, малая? Юля кричит, мол, я по-большому, отвали. Слышит шаги и напряженный бубнеж второго – ушел обратно в комнату. Стягивает трусы, там кровавые медузы в кровавом море. Юлины первые месячные. Теперь точно – только бежать.

Юля на четвереньках ползет в прихожую и шарит в темной куче резиновых китайских тапок, заношенных сандалей и дырявых кроссов. Свет включать нельзя, иначе придет бабайка. Сабо оказываются на самом дне, укрытые водорослями чьих-то длинных шнурков.

Юля смотрит сквозь мутное стекло кухонной двери и видит Катю и первого. Они сосутся. Руки первого задрали Катин сарафан и мацают ее за жопу, аккуратно разделенную на две половинки красными стрингами. Незнакомый мужик и две тетки молча бухают и пялятся. На Юлю никто не смотрит, для них она уже исчезла.

Тогда Юля проверяет карманы зимних курток, ветровок и кожаных плащей, которые висят тут же в коридоре пустыми боксерскими грушами. Сто рублей, тысяча и три пятисотки. Юля купит прокладки и мармеладки со вкусом кока-колы, чтобы протрезветь и запах изо рта убрать, а то Костя совсем озвереет, если учует, что сестра пьяная. Крем с ароматом папайи Юля умыкнула еще днем. Потому что Катя довыебывалась.

И еще надо купить хлеб и банку мазика, старая почти все.

Юля засовывает купюры в лифчик и тихо проворачивает ключ в верхнем замке. В спину стреляют свинцовым «стой!». В дверях кухни застыла Катя и глядит напуганной кошкой. Из зала орет второй: вы че, охуели, куда?

Первый вырастает за Катей и бычит спину, но Кате не до него. Катя смотрит на Юлю. Я думала, мы вместе, – читает по губам Юля и щелкает нижним замком. В огненном предзакатном свете сережки в се ушах вспыхивают цветными лампами на танцполе.

Нужно уметь вовремя покидать бал, Кать.

Юля бежит по ступенькам вниз, сгибая ноги в сабо пол жуткими, неестественными углами.

Тонкий кожаный ремешок лопается, как созревший прыщ, и вот Юля уже скачет босиком по холодному брюху подъезда. Сверху доносятся крики, какая-то возня, но Юля не оборачивается. Не верит, не боится, не просит.

* * *

Вечером в гости приходит теть Маша с Дашей. Юлина мама наконец-то дома, а не у этого, очередного. Костя куда-то ушел. Свет кухонной лампы лежит на женщинах тусклой паутиной, девочки поярче – светятся изнутри. Дашина мама говорит:

– А малая Светкина че учудила, слышали? Приперлась домой бухая и с фингалом.

– Да ну, эта-то тихоня?

– Эта, эта, в тихом омуте, ага.

– Светке только малолетней алкашки не хватало, слышала, ее гараж чуть не грабанули сегодня?

Юля говорит Даше: пойдем, ведет подругу в комнату, где был пожар, а теперь есть диван, на котором в худшие дни мается скукой Костя. Юля рассказывает все, но не говорит, почему ушла, оставила Катю. Ну почему, почему. Наверное, Кате там понравилось. Они с тем, шкафообразным, почти замутили.

Даша смотрит на Юлю странно и спрашивает: а хочешь, Катя сбежит вместе с тобой?

Юля смотрит молча в стену, где черное тело пожара угадывается под хрупкой и тонкой побелкой, и машет головой.

Нет.

* * *

Потом Юля узнает от Даши, а та узнает от Кати, но только по большому-большому секрету, что та заторопилась за Юлей, но второй ее схватил больно огромной клешней и обшманал сначала ее, а потом весь шмот в коридоре. А там все карманы пустые. Вот Кате и прописали.

Даша возмущается: девки, вы че, бессмертные? А Юля думает: блин, забыла купить мазик.