Текст книги "Булочник и Весна"

Автор книги: Ольга Покровская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Завтракая, мы обсудили расчёты.

– Ну что, пойдём, осмотримся? – сказал я, вставая, и вдруг даже не увидел – почуял в Илье натяжение тревоги. Он смотрел на меня почти с ужасом, желая и не решаясь выдать военную тайну.

– Ну давай уж, колись, что за проблемы? – велел я.

– Да паренёк, помощник мой, немного задерживается. У него там дело… – проговорил Илья, совершенно сойдя с лица.

Здрасьте, приехали!

– А поточнее? Немного – это сколько? В днях!

Он пожал плечами и с отчаянием посмотрел мне в глаза, отдаваясь всецело на мой справедливый суд.

Ничего не сказав, я оделся и вышел на улицу. По ведру звякала капель. Сиротливый сруб сырел под клочковатым небом. У меня было несколько вариантов действий, в основном – брутальные. Но, видно, необратимые старовесенние изменения уже случились со мной. Не сжимались челюсти, кулаки не наливались злобой. Положившись на малую вероятность чуда, я обернулся к Илье, робко вставшему на порожке, и сказал:

– Бог с тобой. Начинай один.

Видно, Илья никак не ждал такого мирного исхода. Он ничего не сказал, но лицо его выразило радостный возглас, что-то вроде: «Воистину воскресе!»

– Так я пока разберусь тут, чтоб ночевать? – крикнул он мне вдогонку.

Я показал ему, где брать воду, и поехал в булочную.

А когда вернулся, Илья был тут как тут и услужливо открыл мне ворота.

– Посмотришь, как я устроился? – предложил он, и мы прошли по залитой водой тропе к избушке.

Новоселье его заключалось главным образом в том, что он собрал и отнёс в мусорку за околицей всю ветошь – занавески, половики, оставшийся после строителей хлам.

Вынести следом прокопчённые стены и подгнивший пол он не смог, но, видно, так накрепко пролил всё это студёной водой, что дряхлость и мрак бежали. В пахнущую мокрым деревом комнату вошла юность.

На лавке, как распахнутый ларец, стоял ящик с инструментами. Мой взгляд привлёк старенький молоток. Рукоять его была «обкатана» пальцами, как морской волной. Я помял в ладони съеденную временем «кость» древка и, перехватив, стал изучать металл. Это был старый, серебряно-чёрный брусок, неровный и шершавый с боков – можно подумать, что цельным куском его вырубили из горы и надели на рукоятку.

– Его если к ушибу приложить или даже к ране – всё, отёк сразу спадает, даже кровотечение останавливается! – с воодушевлением сообщил Илья. – Это ещё деда моего брусочек! И древку тоже сносу нет, – прибавил он, любовно поглядев на инструмент.

Отложив молоток, я взял в руки уровень. Оказалось, и у него была история. Он достался Илье от какого-то дальнего дядьки. Тот строил с его помощью лодки на Енисее. А красная рулетка с рычажком и цеплялкой, чтобы вешать на пояс, была отцовская.

Теперь мне стало ясно, почему он не удовлетворился моими новенькими инструментами, а приволок свои.

Были у него и другие занятные вещи – кисти, высокие и стройные, как стрелы. Он уже успел выложить их на отмытый стол.

Но главное, от этих стрел, от чистой избушки, ото всей неясной судьбы Ильи шёл некий туманно-солнечный свет. Я почуял его, и на мгновение мне стало страшно, как будто он мог растворить в себе мои ясные цели, примирить с утратой. И дом мой, вместо того чтобы соединить меня с семьёй, рассыплется по брёвнышкам, ляжет переправой над рассветной рекой: вот иду я по нему, покачиваясь, – а на той стороне прадед. И так он рад мне, рассказывает, что да как…

Накинув куртки, мы вышли на тропинку и двинулись в сторону сруба. Величина его, сырость и пустота не смутили Илью. Он прыгнул на нижний венец, туда, где был грубо вырублен дверной проём, и стал разглядывать срез брусин.

– Илья, но ведь ты понимаешь – это бред, что ты без напарника, – сказал я. – Что будем делать?

Он обернулся – из кармана куртки у него торчал край блокнота. Ясное дело, человек приехал не строить, а рисовать! – спрыгнул на землю и, подойдя, сказал проникновенно:

– Костя, ты не волнуйся! Помощника на пока я найду. Завтра же найду, ей-богу!

В том, что Бог и правда подаёт Илье, я смог убедиться секунд через пять, когда в рябиновом проломе забора мелькнула Колина голова и он, просочившись на мой участок, брякнул вместо приветствия:

– А чего искать! Вон, позовите Серго! И места ему не надо. Он в Отраднове живёт!

Сказав так, Коля добыл из пачки сигаретку и, нахмурившись от досады, что влез в чужой разговор, закурил.

– Вот видишь! – сказал Илья, обвыкнувшпсь с эффектным Колиным появлением. – Говорил же – будет напарник!

– Да какой Серго! Мне мастер нормальный нужен! – попытался я возразить, но уже было ясно, что с Колиным приходом наш вечерок задался!

Я принёс из машины ещё теплый хлеб и позвал присутствующих на ступени бытовки. Если постелить картон, на них вполне уютно можно было перекусить. Закипел чайничек. За трапезой мы обсудили этапы стройки. Коля давал советы. Я знал, что он никогда ничего не строил, даже у себя на участке, но Илья, слушая, ни разу не усмехнулся и не поспорил. Разговаривая, мы так славно зарядились чайным и хлебным теплом, что промозглость весеннего вечера уже не проникала в нас, только обдувала снаружи.

Март стоял над полем. Его было видно с крыльца. Он поработал и отступал. Но не ушёл пока. Ещё слишком влажно было в воздухе, чтобы он смог передать вахту апрелю. Эту мысль прокуренно и коряво, а впрочем, вполне поэтично выразил Коля.

– А я видел март! – вдруг сказал Илья и обвёл нас взглядом: верит ли кто?

– Кто ж не видел! – заметил Коля, прищурившись на Илью.

– Я видел март настоящий! – загораясь, повторил Илья и, спрыгнув на землю, повернулся к нам. – Человека видел! Воина! Я держал в руках его меч, – сказал он и, разжав ладони, показал нам – как будто от того меча на них могли остаться мозоли.

– Ишь ты! – усмехнулся Коля.

– Он мне сам дал подержать! – продолжал Илья горячо. – Видит, что я на него смотрю, и говорит, мол, как, не боишься? Я взял, конечно. Рукоять ледяная, а как махнёшь – горит!

От сообщения этого Коля дрогнул. Его плечо коснулось моего – я услышал зыбь.

– Ну и как, рубанул? – спросил он изменившимся голосом.

– Рубанул? Да нет, наверно, не знаю… Такое было чувство, что на клинке – весь воздух леса. С одной стороны, он невесомый, но с другой – ведь сколько его! Я один только раз махнул – снег сразу осел, с ёлок рухнуло, как-то всё влагой набухло. А меня как током ударило – мороз в меня вошёл, я еле продохнул. Отдача! Оказывается, весь изгнанный холод ударяет в грудь воину! Тут он у меня забрал меч. Иди, говорит, мал ещё.

Мы с Колей огорошенно молчали.

– Нормально. Славянское фэнтези нынче в моде, – сказал я. – Он хоть русский, март твой? Или, может, таджик?

Илья растерялся было, но тут же с жаром проговорил:

– У него на верёвочке православный крест!

– То есть времена года у тебя уже не язычники, а самые что ни на есть христиане?

– Чего ты цепляешь его! Человек март видел! – крикнул Коля и, сорвавшись с места, дикими шагами унёсся.

Я закурил и, глядя на брешь в заборе, через которую исчез мой сосед, подумал: как дружно все у нас в Старой Весне приемлют игру. Сказал Илья, что видел март, – значит, видел.В принципе, я догадывался, что именно Коля имел в виду, когда поверил. Для его старовесенней души рассказ Ильи – не враньё и не сказка. Но и не правда, а – быль! То есть что-то, что раньше было правдой и теперь может стать правдой, но только при самом редком стечении обстоятельств. Мой городской ум этого не допускает. Но если бы меня спросили, хочу ли я научиться Колиной вере, я бы сказал: давайте!

38 Ищем напарника

На следующий день с утра мы втроём, Илья, Коля и я, отправились на монастырский двор разыскивать напарника. Серго работал там по хозяйству и был, как уверил меня Коля, мастером на все руки. К тому же славился честностью и «не употреблял», чему был особенно рад непьющий Илья.

Мы быстро миновали лежбище пажковского монстра и дальше шли не торопясь. Хорошо нам гулялось – посвистывал утренний лес, в чужой деревне лаяла собака, и отовсюду бил в нос запах сырой земли, острый, как свежий «бородинский». «Что же это такое!» – ахал Илья, то и дело отставая от нас, чтобы рассмотреть получше, как колышется между небом и землёй солнечный свет.

Когда завиднелся монастырь, я полюбопытствовал у Коли, где он собирается разыскивать Серго.

– А сейчас спросим! – сказала он и, сощурив глаза, присмотрелся: с южной стороны монастыря, где располагался психиатрический интернат, шёл человечек, корявый, как старая вишня. Он вёз тележку, засыпанную ломтиками чёрного хлеба, – непонятно, откуда и куда. Сверху ломти были чуть посолены инеем.

Вскоре к нему подлетел колобок в телогрейке и, жестикулируя, заговорил на удивительном языке, скомканном или, в лучшем случае, сложенном в гармошку.

Так и шли они – старая вишня катила тележку, колобок нёс околесицу. Коля, нисколько не устрашившись их вида, кинулся наперерез и за мгновение выяснил, где Серго.

Через осыпающуюся, коричнево-белую, как пряник с глазурью, арку мы прошли на скотный двор и сразу нашли, что искали.

– Сергуш, а мы к тебе! – окликнул Коля смуглого рабочего в сапогах до колен и спецовке. Он обернулся, и я с удовольствием узнал в нём того самого парня с ведром, что на митинге журналиста Лёни отвечал на мои расспросы.

Серго строил бани, сбивал сараи и вот, пожалуйста, в том году приспособил к интернатской кухне террасу – можете посмотреть! Постройки, которые он продемонстрировал нам в качестве «портфолио», отличались предельной простотой, судить по ним о плотницком мастерстве было трудно. Но тонкий, особенный его профиль со сросшимися бровями и достойная речь заставляли предположить в нём человека, отвечающего за своё доброе имя.

Наше предложение обрадовало его. Он нуждался в деньгах – для того и приехал сюда из неведомого селения. И всё-таки ему было жаль совсем отстать от монастырского хозяйства, он кумекал, как бы усидеть на двух стульях.

Пока Серго размышлял, задавая вопросы касательно объёма работ и порядка оплаты, Илья обегал с влюблённой резвостью монастырский двор, налюбовался домашней птицей и осыпающейся кладкой храма. Из добросовестности он не взял с собой на «переговоры» блокнот, так что теперь руки его изнывали и глаза отчаивались. Он был не у дел, как путник, угодивший в грибной лес без корзины.

Наконец он не выдержал и, метнувшись в храм, вернулся с бумажками для записок и тупым карандашом. С этого момента Илья был для нас утрачен.

Посередине сырого, обнесённого сарайчиками двора, где валялась солома и крепко пахло животными, мы остались втроём – я, Серго и Коля. Разговор наш неожиданно свернул вбок: Серго доложил, что, по слухам, хозяева спортивно-развлекательного комплекса рады соседству с древней обителью. К корпусам монастыря-интерната хотят пристроить «ряды», в них разместятся церковные и ремесленные лавки, а также «аутентичные» блинные. Будут сбитень варить и прочее. Ещё одна разновидность apres-ski для гостей горнолыжного парка!

Я внимательно слушал его рассказ и, наверное, углубился бы в расспросы, но меня отвлёк телефонный звонок. Это Петя со своей неизменной чуткостью снова попал в точку.

– Слушай, Костя! Что у тебя с отделкой? – не здороваясь, спросил он. – Я тут неподалёку, в посёлочке. У нас бригада освобождается. В принципе, могу поговорить. На халяву, как со срубом, уже не получится. Сам понимаешь, весна – сезон. Но по крайней мере люди толковые. Хочешь, могу прямо сейчас их к тебе подбросить. Посмотрят объект, обсудите.

Я отошёл в арку и негромко сказал, что с «толковыми людьми» он опоздал, я уже набрал бестолковых. Но если он заедет – буду рад.

– Правда, Петь! Приезжай. Мы тут в монастыре тусуемся.

Он рассмеялся и обещал в ближайшие минут тридцать быть.

С Серго мы договорились так: он подумает и в случае положительного решения сегодня же явится посмотреть дом. На этом простились. Коля вернулся в деревню, а я вышел на дорогу – ждать Петю.

Минут через двадцать одним лихим разворотом он запарковал машину на площадке у монастырских стен и выбрался на свет. Я пошёл ему навстречу. Петя был одет в точном соответствии со строгой, холодной ещё весной. Ясно-синяя куртка с белой полосой, чёрная водолазка. И над этим ветреным ранневесенним холодом – глаза как горячий чай.

– Ты здесь был? – спросил он, с любопытством кивая на монастырь. – Я не был. Пойдём, побродим!

Мы зашли в ворота и не успели сделать десяти шагов по раскисшему двору, как наткнулись на Илью. Он сидел возле кухонной пристройки на каком-то пеньке или чурбаке и, положив на колени доску, а на доску бумагу, рисовал ворону. Та охотно позировала ему, изредка переступая лапами.

Увидев нас, Илья запихнул листки в карман штормовки и с готовностью к службе и дружбе подбежал.

– А вот строитель мой! – представил я его.

– Ну это, конечно, не основное занятие, – сказал Петя, бесцеремонно разглядывая Илью. – Дело-то хоть знаешь? А учишься на кого? Ну-ка, покажи руки!

– Петь, отстань! Я тебе про него сто раз говорил. У тебя рисунок его в рамочке, забыл, что ли?

Петя посмотрел с изумлением – на меня, затем на Илью.

– Что ж вы сразу не сказали! – воскликнул он и, широко улыбнувшись, протянул Илье ладонь. – А это что там у тебя? Ну, в кармане-то? Давай, выворачивай!

Наброски, что успел сделать Илья на листках для церковных записок, были подробно изучены Петей. Из них он выбрал и решительно конфисковал два.

На одном парнишка, забравшись (а может, и приземлившись) на окрошившуюся стену монастыря, поглядывает на скотный двор. И так безмятежна его поза и сочувственно-любопытен взгляд, что хочется развернуть его спиной – нет ли крыльев?

На другом – немолодая, потрёпанная дворняга трусит по раскисшей дороге. Клочья шерсти причудливо колышет ветер, складывает в подобие перемётной сумы.

Забрав рисунки, Петя отпустил моего строителя с богом.

– Петь, я смотрю, ты у нас в коллекционеры намылился? Так денежку плати! – сказал я, когда Илья ушёл.

– А ты-то чему радуешься? – удивился он. – Ты его для чего нанимал – рисовать или строить?

Я промолчал. Мне и самому казалось теперь, что никакого дома не будет – ничего, кроме вороха душистых, как луг, рисунков.

Мы не стали углубляться на монастырскую территорию, а пошли вдоль осыпающейся стены. Там, в траве, было выложено словно на просушку несколько облепленных землёй могильных плит. Все даты начинались с тысяча восемьсот.

К одному камню Петя присмотрелся, стёр с даты смерти землицу.

– Ничего себе! Сто лет прожил пацан! – и обернулся, призывая меня разделить его восхищение. – Интересно, по душе жил? Хоть веру-то нажил себе за сто? И главное, как умер?

Величина Петиных вопросов как-то враз придавила меня, да, видно, и его самого тоже. Молча мы прохлюпали по влажной земле и сели на брёвнышко.

– Я сегодня ездил в посёлок по одному делу, – сказал Петя, вытряхивая из пачки сигарету. – Нормальный посёлочек класса люкс. Смотрел на людей.

– И как?

– Тётки отполированные – типа никто не догадался, что им сто лет в обет. Мужики тоже – круче тучи. Скукотища вселенская! Думаю, дай тебе позвоню, приеду, подышу вашей светлотой!

Петя бросил недокуренную сигарету и запрокинул голову – рыхля голубое небо, над нами плыл самолёт. Что-то было в этой картине от детского рисунка. Проведённая мелом черта.

– А вчера полез, как придурок, к Сержу на сайт. Агенты его обязали вести дневник. В день по абзацу – для поклонников. «Здравствуйте, друзья!» И далее – такой мегачеловечный текст о простых радостях простого музыканта. О его благодарности жизни, о его любви и уважении к соратникам. И к каждому посту – фотография. В весенней Праге. В весенней Вене… Жена в ожидании второго чайлда… Он же у нас ещё и семьянин!

Петя провёл ладонью по торцу бревна, на котором мы с ним сидели, и отковырнул щепку.

– И вот я думаю: ну а правда, чего зацикливаться? Не играю – и ладно! Значит, повезёт в любви! – заключил он с неожиданной бодростью и поднялся с брёвнышка. – Ну, пошли, что ли, в деревню? Поглядим на твой бардак?

Я тоже встал, но мы не успели тронуться в путь. Нам наперерез из арки выскочила знакомая фигура – журналист Леонид Рык, стремительный и неуклюжий, с медной щёткой волос над потным лбом. Ошалелым взглядом он скакнул по нашим лицам и, затормозив, уставился на Петю. Голубые, в красных прожилках, его глаза били яростью.

– Передайте там у себя в епархии, что на вашу кашу-малашу есть большая ложка! – загремел он.

– В епархии? – улыбнувшись, перебил Петя. – Ну-ну! И чем же вам епархия не угодила?

– Ты мне не нукай! – рявкнул Лёня, воинственно наставляя на Петю вспотевший лоб. – Знаю я вашу манеру – на бандитские деньги маковки золотить! Так вот, я ваш беспредел буду глушить в судебном порядке. Плюс ославлю на всю родину-мать!

Петя выслушал обвинителя с наслаждением. Он был охотник до подобных забав.

– А ну-ка, расскажите мне поподробнее и с самого начала! – потребовал он.

Тут Лёня смекнул ошибку.

– Вы – адвокаты?

Петя развёл руками.

– Вот тоже идиоты! Сказали, адвокаты пошли!.. Не знают, а мелют! – обиделся Лёня и, махнув на нас, увалил обратно в арку.

Мы с Петей посмотрели ему вслед: он шагал, косолапя, походкой матёрого футболиста.

– Ну это просто блеск! – первым очнулся Петя.

Я сказал ему, что воинственный незнакомец и есть тот самый Лёня Рык, раскопавший в биографии Пажкова факты, сенсационность которых вряд ли оценил кто-нибудь, кроме нас.

– Зря он связывается, – сказал Петя.

– Да ничего не зря! Твой Михал Глебыч озверел вконец. Прикинь, они где-то раз в неделю сетку переносят – в сторону деревни! – пожаловался я. – Такой шагающий забор. Проснулись – а он ближе. Опять проснулись – ещё ближе. Как в страшном сне!

Петя удивлённо поднял брови.

– Серьёзно? Ну-ка пошли, глянем!Мы оставили машину у монастыря и пешком дошли до стройки.

За время, что Петя не навещал нас, дракончик вырос. Он лежал в дрёме, защищённый желтой клеткой, хрипел и посапывал, ворочал лапами экскаваторов.

– Вот этот, что ли, забор? – спросил Петя, кивнув на сетку, ограждавшую стройплощадку. Секции со стороны Старой Весны и правда были не вкопаны, а только подпёрты кольями. Кому и для чего потребовалось двигать ограду, Петя собрался выяснить лично у Пажкова.

– Михал Глебыч! Я тут, из Воробьёва проездом, в Отраднове! – дозвонившись, бодро произнёс Петя. – Местные жалуются, мол, заборчик строители двигают. Так сказать, осуществляют самозахват деревенских лугов! Хотите, могу к нашим зайти, выяснить?

Следующую минуту Петя внимательно слушал. Поморщившись, взглянул на меня и качнул головой: не выгорит…

– Понял! Всё понял, Михал Глебыч! – бодро проговорил он. – Передам непременно! Вот как раз тут один со мной рядышком мнётся.

– Велел передать местным жителям, что самых языкастых зароет в траншею, – сказал Петя, отключившись, и кисло улыбнулся.

Я кивнул ему и улыбнулся тоже. Так мы стояли, улыбаясь друг Другу, не в силах перемолоть позор. А что за позор, о чём? И не скажешь.

– Ладно. Нет так нет, – первым встряхнулся Петя и, оглядевшись, полез по выступам на сложенные у забора плиты. Махнул мне: давай сюда!

С двухметровой высоты был отлично виден холм Старой Весны. Он вовсе не казался высоким. Напротив, был мал и сиротлив. Один только мой огороженный участок со срубом выглядел более или менее прочно.

– Вообще, конечно, это не случайность, – сказал Петя, оглядывая резкую даль холмов. – Ну какая, к чёрту, случайность? – Он обернулся на меня. – Ты тут живёшь в красоте – а я работаю на то, чтоб тебе это дело загубить. Прямо, как в революцию – брат на брата!

– Ну так и завязывай!

– Пока что рано, – качнул он головой. – Я себе на отдых ещё не заработал – так что ты мне не дави на совесть. У меня там и так сплошной синяк. Лучше подумай, чего ты упёрся в этот дом? Ты тут век коротать будешь? Напротив этой вот веселухи? Или, может, надеешься… – тут Петя скользнул взглядом по лесистому склону и оборвал. В секунду его лицо переменилось. По тропе, пересекающей холм, шла Ирина.

Она плыла со всей живописностью – силуэт Серебряного века, рыжие волосы, синее пальтецо. К сожалению для Пети, её путь лежал не вниз с холма, а направо, в сторону речки Бедняжки. Ирининых глаз было не разглядеть, но я чувствовал, что она смотрит зорко и, конечно, заметила нас.

Возможно, она даже слегка замедлила ход, потому что Петя вдруг вытянулся, вскинул голову и бешено замахал. Этот приветственный жест, птицей пролетев по дуге, свалился Ирине прямо в руки. Она приостановилась в нерешительности, подняла ладонь и, согнув пальцы, отпустила Петину птицу в обратный полёт.

Через двадцать секунд берёзовый лес растворил Ирину.

– Вот это да! – сказал Петя, переводя на меня взгляд. Сумасшедшая музыка неслась из его глаз. – Нет, всё же есть в ваших краях что-то мистическое! Вот серьёзно! Я бы в гости к тебе напросился, но и так уже опаздываю… – проговорил он, с жалостью взглянув на часы, и спрыгнул с плит на залитый глиной помост. – Мне сегодня ещё в одно место гнать. Сам понимаешь, весна – страда! Ну ничего, я на днях столик ей привезу! – прибавил он и стрельнул прощальным взглядом по деревне. – Тогда и посмотрим, куда жизнь повернёт!Мне вовсе не хотелось смотреть, куда «повернёт жизнь». С некоторых пор я перестал доверять Пете на поворотах. Напротив, я был бы рад, если б жизнь шла не сворачивая: пусть Илья достроит дом, пусть мы с Майей и Лизкой заживём в нём, пусть Тузин выпустит спектакль и прославится, а Петя получит столько денег, сколько ему надо, чтобы «играть для себя». Единственный «поворот», против которого я не возразил бы, – так это чтобы пажковский комплекс по мановению какого-нибудь волшебного кольца перелетел, скажем, в Париж.

Проводив Петю, я вернулся в деревню и, не успев зайти в калитку, увидел Ирину. Она шла от своего дома с корзинкой на локте и, подойдя, похвасталась:

– Уже вторую порцию несу!

– Что это у вас там? Пирожки? – спросил я, косясь на корзину.

Ирина улыбнулась с таинственным видом и приподняла край газеты. Под ней был лоток с рассадой – зелёные «детки» в чёрной земле.

– И куда это всё?

– На Бедняжку, – произнесла она загадочно. – Хочу по всему ручью насадить примулы!

Я вообразил себе солнечный, в бурой траве, берег Бедняжки, зацветший белыми шапками цветов, и, кивнув на Колин забор, спросил:

– А Коля не возражает?

– Думаете, примулы рыбу распугают? – отозвалась Ирина и продолжила полушёпотом: – Вы представьте – вырастет целое царство. Я буду за ними приглядывать, а они за это меня потом увезут на своих кораблях!

– Кто увезёт? Примулы?

– Ну а кто же ещё? Только на них и надежда!

Впервые за разговор я посмотрел прямо в её улыбнувшееся лицо. Волосы, освобождённые от зимних платков, она собрала в старинную причёску. Этот золотистый бутон отзывался по всей земле стозвонным эхом ивовых ветвей – рыжих, как Иринины волосы. Куда ни глянь – всюду звенела Ирина, вольно покачивалась под ветром, укрывая собою холм Старой Весны.

У поворота на тропу, где мы видели её с Петей, она замедлила шаг и, кивнув на стройку, спросила:

– Костя, а что это вы мне там махали?

– Я не махал, – сказал я.

Ирина потрепетала ресницами. На её лице выразилась обида.

– Хорошо, вы не махали. Но кто-то ведь махал!

– Что значит кто-то? Махал Петя, – сказал я твёрдо.

Ирина вздохнула и умолкла, должно быть, соображая, как половчее сформулировать следующий вопрос. Тут некое постороннее движение всколыхнуло покой холма. Я обернулся: в распахнутой штормовке, с батоном в руке, умятым примерно на треть, в горку спешил Илья. Подлетев, он сразу кинулся к Ирининой корзинке.

– Это что у тебя тут?

– Пирожки! – хихикнула Ирина.

Узнав о том, что Ирина собралась обсадить Бедняжку примулами, Илья восхитился и, ни на грош не терзаясь сомнениями, перехватил у неё корзину:

– Пошли! Я помогу!

Вид его был весёлый и возбужденный, он нанюхался весны и вряд ли помнил в эту минуту, что вообще-то собирался строить мне дом.В отчаянии я посмотрел им вслед.

39 «Смертельное оружие»

На следующее утро, в дожде и ветре накатившего циклона, Илья с Серго взялись за работу. Серго был хмур – должно быть, его мучила вина перед монастырским хозяйством, которое он бросил ради большого, по его меркам, куша. Илья же, напротив, весело шнырял под косым дождем, перетаскивая в дом подмокшие доски.

Мне было неловко отсиживаться в бытовке в то время, как эти двое зябли на улице. Я как раз подумывал, не сгонять ли к родителям, когда за забором раздался настырный гудок. Я узнал его, как иногда узнаешь визитёра по дверному звонку.

Дожидаясь, пока я выйду, Петя покуривал возле машины. Капюшон его синей куртки густо посыпал дождь.

– Что-то ты к нам зачастил! – сказал я, пожимая его ладонь.

– Зачастил? – удивился Петя. – Разве? Да я просто столик привёз!

– А чего встал тогда? Тебе дальше!

Петя стряхнул капюшон и посмотрел с любопытством, изучая причину моей неприветливости.

– А компанию мне составить? Помочь разгрузиться?

– Николай Андреич поможет.

– Ты всё насчёт Ирины волнуешься? Что я ей вчера помахал? – спросил Петя. – Ну а почему это плохо? Я не пойму, вы тут по Домострою, что ли, живёте?

– Езжай давай, промокнешь, – сказал я.

Но Петя не торопился. Он всё стоял под дождём, мял в зубах сигарету. С недоумением я почувствовал, что он робеет.

– Зря ты злишься! Думаешь, мне просто? – сказал он и взглянул как-то жалко, как, бывало, в детстве, «намазав», взглядывал из-за пианино на свою маму. – Когда я играл, даже без копейки, я всегда знал, что ношу в себе наследство, королевскую кровь! Миллиардеры отдыхают! А теперь? У неё рояль на полгостиной, а я даже сыграть не имею права, потому как «в завязке»! Ну а по большому счёту, кто я без музыки? Ноль! Припёрся ноль в гости!

– Слушай, выгружай давай свою мебель! – сказал я, разъярившись всерьёз. – Я сам отнесу.

Мой вопль возымел действие.

Петя выплюнул сигарету и, прыгнув за руль, со свистом дунул на другой конец деревни.

К тому времени как я пешком догнал его, он уже успел открыть багажник. В нём, тщательнейшим образом упакованный, лежал столик. Дождь стучал по полиэтилену, а из дома к калитке уже летела Ирина, весьма причёсанная и нарядная и отчего-то с лейкой в руке.

– А я как раз на речку собиралась – примулы подкормить и вдруг слышу – машина! – запыхавшись, проговорила она. – Ой, а это наш столик? – и, поставив лейку в траву у калитки, подскочила к багажнику.

– Доброе утро, Ирин! А где Николай Андреич? – строго спросил Петя.

– А он спит! – сказала Ирина и махнула вверх, на мансарду. – Он поздно приходит.

– Ночные посиделки, разбор полётов? Это нам знакомо! Ладно. Калитку, Ирин, распахните, пожалуйста!

Без каких-либо осложнений Петя внёс столик в сад, на крыльцо и затем, слегка наследив, в гостиную. Я поплёлся за ним, сознавая, что нужен в качестве дипломатического лица. Скинув шаль, Ирина разрезала ножницами скотч и аккуратно стянула плёнку.

Петя стоял в дверях и скромно, как будто даже с раскаянием, наблюдал за её движениями.

Наконец столик сверкнул, как слиток янтаря, и в синей Ирининой гостиной посветлело. Забликовала, улыбаясь вернувшемуся Другу, мебель – полировка рояля, подлокотник дивана, стёкла на фотографиях.

Ирина погладила столешницу – разные породы дерева, как звуки разной высоты, блеснули каждый своим огнём и сложились в узор.

– Даже лучше, чем было! – пропела она, глядя в тёплое озеро столешницы.

– Ну что, пошли? – сказал я и легонько двинул Петю в спину.

– Да, – сказал он. – Сейчас. Только мне ещё надо выяснить, что Ирина Ильинична надумала по поводу моего вопроса.

Ирина взглянула с испугом, явно не припоминая, о чём идёт речь.

– Вы подумали насчёт мечты?

Ирина заморгала часто, но отвести глаза не смогла – Петя держал крепко.

– Что, неужели забыли? – сказал он с упрёком. – Когда я увозил столик, я вас спросил, есть ли у вас мечта? Вы мне не ответили. И я вас просил подумать!

– Ах, ну чтобы все были живы-здоровы! – с облегчением отозвалась Ирина. Но Петя забраковал её ответ.

– Это никакая не мечта, а всего лишь вопль о пощаде. Мечта, Ирин, – это свободное желание счастья. Думайте заново!

Ирина покосилась на меня по-школьному – не шепну ли я ей подсказку.

– Не уйду, пока не скажете! – пригрозил Петя. – Мне это нужно для одного дела.

– Я не знаю! – взмолилась Ирина. – Просто не могу придумать! Наверно, у меня нет мечты. Вот, может, чтоб Миша от компьютера отлип.

– Ну хорошо. А хотите, чтобы вам было проще, я вам перечислю мои мечты – как минимум пять?

– Петь, пойдём, покурим, и можешь мне перечислить хоть десять! – сказал я, тряхнув его за плечо, но он даже не взглянул.

– Во-первых, – начал он, не отпуская Иринин взгляд, – финансовое благополучие – чтобы хватило на все последующие пункты, это раз. Полная творческая реализация – два. Поверженные враги – три. Признание и уважение равных – четыре. Любовь и семья – пять. И мне плевать, дурные у меня желания или хорошие. Они у меня есть, и я их исполню.

Умение Пети применять искренность как таран всегда восхищало меня. Я застыл столбом, не зная, какого рода помощь следует оказать Ирине. Она, однако, справилась сама.

– Мечтать о поверженных врагах – это грех! – твёрдо сказала она и посмотрела на Петю, как на Мишу.

– Ладно, убедили. Если остальные четыре пункта дадут мне ощущение счастья, врагов я помилую! – пообещал Петя. – А теперь, Ирин, хотите я вам перечислю ваши желания – как минимум пять?

– Ни в коем случае! – закричала Ирина.

– Ага! Значит, всё-таки они есть? – обрадовался Петя и смело приблизился на расстояние шага. – Есть! Как не быть! Ну а чего ж вы мёрзнете тогда? В платок замотались! – и он, остановив ладони в паре сантиметров от Ирининых плеч, «бесконтактно» встряхнул их. – Очнитесь! Живите! Рисуйте! Ведь у вас талант! У вас оттенок кожи талантливого человека! У вас разрез глаз талантливого человека! Не верите? А ну пойдёмте-ка со мной!

Не тронув и пальцем, но всю объяв своей волей, Петя вывел её из дому на ступени. С тузинского крыльца, если прицелиться между яблонями, были видны дали.

– Вон там вот, глядите, где березняк, там, за ним, – Москва! Там, Ирин, люди! Там – я! Берите себя в руки, ломайте! Обломите сухую ветвь и пустите соки по живой, иначе будете через десять лет старой каргой! Не страшно? Переломите! А я вам помогу! Слово чести! – Тут он сжал всё-таки её плечики и тряхнул наяву.

– А ну пустите! Что вы меня трясёте! – вскричала Ирина и вполне боеспособно вырвалась.

Петя мгновенно опустил руки по швам.

– Ирин, да я не трясу… Виноват!..

Он раздосадованно посмотрел вслед исчезнувшей за дверью хозяйке, пару секунд помедлил и, сорвавшись, ринулся в дом.

– Ирин! Ну простите же вы меня! Извините! Я и не думал! Клянусь! Разрешите загладить! Пожалуйста! – городил он и, тесня ошеломлённую Ирину, прорвался в гостиную. – Я вам сыграю, хотите? Я же не играю – бросил! Но для вас готов! Для вас – всё!