Текст книги "Первая жена"
Автор книги: Ольга Агурбаш
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
*
Вместе с женой и детьми его вывезли в лес. Трое верзил с абсолютно невменяемыми лицами и какими-то стеклянными глазами бросили перед ними лопаты и заорали:
– Копай себе могилу, подонок!
Глеб непонимающе смотрел на них, жена, не в силах сдержать слез, зарыдала, дети прижались к матери и громогласно заплакали.
– Копай, паскуда! Кому говорят?!
Они достали оружие, грубо оттеснили жену с детьми и смотрели на Глеба с такой ненавистью и злостью, что он был уверен: его завалят, не задумываясь. Хотя, как он просчитал про себя, шанс у него был. Ведь им нужны от него деньги, а не смерть как таковая. Но кто их знает, этих обкуренных идиотов? Кто может представить, на что они способны?
Глеб считал себя мужиком сильным. Сильным и смелым. Он всегда представлялся сам себе решительным, целеустремленным и успешным. Но главное – сильным. Потому что никогда не пасовал ни в драке, ни в каких-то сложных переговорах, ни даже в разборках. Мог идти напролом, рисковать… Умел блефовать и почти всегда выигрывал. Ну за редким исключением, поскольку выигрывать всегда, наверное, невозможно. Но он обладал развитым логическим мышлением и умением просчитать наперед. Это качество своего ума Глеб использовал не только в каких-то сложных ситуациях, но и в повседневной жизни. Тем обиднее и неприятнее было сейчас сознавать, что он просчитался, проигнорировал какие-то важные знаки, что он просто-напросто попался, как самый примитивный лох.
Как он смог допустить такую ситуацию в своей жизни? Ситуацию настолько экстремальную, что даже уже не бизнес, а жизнь, причем не только его, а жизнь всей его семьи поставлена на карту. И хотя понимал, что убивать его никому не выгодно, страшно вдруг стало ужасно.
Здесь, в этом подмосковном лесу, перед тремя бандитами, он впервые почувствовал, что такое страх. Обезумевшая от нависшей опасности супруга, орущие дети, на которых направлены дула пистолетов и которых все дальше и дальше оттесняют к кустам.
– Слышь, гнида?! Или ты начинаешь копать, или я сейчас дам команду разделать твою сучку прямо здесь, перед детьми… Ну!
С перекошенным от ярости лицом Глеб взял лопату. Копать не получалось. Руки дрожали, нога соскальзывала, вязкий пот заливал глаза.
«Что я делаю? Зачем? Если им нужны деньги, то при чем здесь могила?»
Жена уже не выла. Она в изнеможении присела, обхватив детей, и с ужасом взирала на действия мужа. Дети жались к матери, дрожали и продолжали плакать. Бандиты, временно оставив их в покое, подгоняли Глеба:
– Торопись, урод! Твои часы сочтены! Сначала детей закопаешь, потом сам спрыгнешь! Мы уж тебя добьем, не сомневайся! А с телкой твоей как-нибудь сами разберемся, без тебя… – И они заржали, довольные собой и своей честно исполняемой работой. Нравилась им, видно, такая работа – насиловать, унижать, убивать.
Глеб пытался думать. Не очень это, правда, получалось у него. Мысли о возможных путях спасения вообще не приходили ему в голову. Если бы он был один, тогда еще какой-никакой, а выход он бы искал. А с детьми, с женой… Нет, нереально. Но все-таки вот так тупо копать себе могилу было ненормально, и надо было срочно что-то предпринимать. Он копал и уговаривал сам себя, что должен вступить с бандитами в переговоры. «Им же нужны деньги, им не нужна моя смерть!» – в который раз набатом стучало в голове. И все же слова не шли с языка: то ли он боялся испортить ситуацию напрочь, то ли ждал более подходящего момента. В какой-то момент пришло осознание: акция задумана как устрашающая, чтобы выбить побольше денег. Убивать ни его, ни его семью наверняка задача не стоит. Могут, конечно, требовать отдать бизнес. И в данной ситуации такой ход, скорей всего, удался бы. Да он любые бумаги подпишет, согласится на любые условия, лишь бы жизнь спасти и детей сохранить! Но они пока ничего не требовали, ни о чем не спрашивали и только подгоняли его: мол, давай, торопись, копай!
Яма углублялась потихоньку. Дети опухли от слез. Супруга казалась невменяемой. Мучители на какое-то время затихли. Устали, что ли, или заряд агрессии кончился у них. Но как бы там ни было, они курили, вяло переговаривались между собой и вообще вели себя уже гораздо спокойнее.
Глеб решил, что можно приступить к переговорам и уже хотел было произнести первую заготовленную фразу, что, мол, ребят, ладно, постращали и хватит, давайте договариваться! Но не тут-то было. Эти трое покурили, переглянулись, один из них сказал странную фразу: «Ну чего? Я за веревкой?» – и пошел к машине. Глеб напрягся.
– Кого первого будем подвешивать? – по-деловому, буднично спросил он, когда вернулся.
– Пацана давай! – кивнул в сторону детей тот, кто был у них за старшего.
На этих словах Глеб бросил лопату и рванул к своим, но был остановлен резким ударом в грудь.
– Куда?! Твое дело – копать! Понял?!
Один ударил Глеба ногой в живот. Другой схватил мальчишку, третий стал крепить веревку к ветке. Деловито так, споро.
Дети заголосили с новой силой. Женщина кинулась к ребенку, но была не просто остановлена, а отброшена далеко в кусты.
– Ребята! – Глеб еле выпрямился после удара. Живот ломило, ладони пылали, в глаза лился пот. – Ребята, пожалуйста, я вас прошу!
Дети орали, жена билась в истерике, отморозки матерились. Чтобы быть услышанным, надо было кричать. Глеб и кричал:
– Ребят! Дайте сказать!
Он понимал, что один против троих не потянет. Никаких силовых ресурсов у него нет. Только слово, только речь может его спасти. Но у ребят, видимо, была своя программа мероприятий. Похоже, уже не раз отработанная и успешная.
– На колени, сука! – заорал один из них. – На колени!
Глебу ничего не оставалось делать, как подчиниться. Спокойно смотреть на сына, который уже и так описался от страха и стоял еле живой, он не мог. Он уже был согласен на все, чтобы хоть как-то остановить экзекуцию, не доводить до трагедии. Бог с ним, с бизнесом, с деньгами! Лишь бы спастись!
Он стоял на коленях. Они заставляли его ползать, они плевали ему в лицо, они избивали его ногами на глазах семьи.
Глеб каждого из бандитов определил на свой лад. И хотя внешние образы были вполне узнаваемы – бритые головы, кожаные куртки, хамоватость и наглость взгляда – каждый из троих имел свои отличительные черты. Главный, по мнению Глеба, – это не самый здоровый, это тот, который говорил коротко и зло и у которого жесткость и дерзость затмевали не слишком физически развитую фигуру. Такие люди встречались Глебу. Вроде бы ничего угрожающего, довольно простецкий внешний вид, и в то же время, как только того требовала ситуация, включались особый взгляд, напор, воля и настолько высокая энергетичность, что устоять перед ней удавалось далеко не каждому.
Другой – с едва выраженными зачатками человечности, если можно так вообще определять черты бандитской личности. Но в его глазах и поступках проступала еле заметная доброта, что ли. Он и матерился реже других, и бил не так больно, а истинной злобы в нем как будто и не было вовсе. Так, кураж, привлекательность остроты ситуации, поддержка «боевой» команды. Его можно было бы считать случайно занесенным в эту троицу.
И третий – явный отморозок. Тот был самый мощный. Про таких говорили – качок, бычара, обезбашенный, беспредельщик. Он был жесток, агрессивен больше других и, пожалуй, единственный из банды, кто получал выраженное удовольствие от процесса.
В какой-то момент Глеб почувствовал, что ситуация чуть изменилась. Бандиты издевались только над ним, оставив детей в покое. Осознание того, что дети являются свидетелями спектакля под страшным названием «унижение отца» было настолько мучительным, что Глеб уловил чудовищную мысль, пролетевшую где-то на задворках сознания: пусть бы убили! Умер бы и все! Ни мучений, ни издевательств, ни страха. И тогда бы уж точно всех бы остальных членов семьи оставили в покое. А так… Так страх оставался. Стыд, чувство позора и страх.
Когда пацаны насладились процессом избиения и унижения Глеба, они приступили к переговорам:
– Ну че? Бабки хотел зажать? Дальше будешь препираться? Или добровольно отдашь? – спросил Главный.
– Сколько? – истерзанный, избитый, Глеб будто жевал кровавую кашу.
– Помнишь, сколько было сказано первый раз?! Умножай на три! – ответил тот же бандит, а Случайный устало добавил:
– Урод! Отдал бы сразу! И тебе было бы проще, и нам об тебя руки не марать…
– Когда? – Глеб по-прежнему стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, корчась от боли в животе. В сторону жены не смотрел. Было и стыдно, и больно. А теперь еще прибавлялось чувство вины. Хотя ситуация становилась уже чуть легче. Раз перешли к переговорам, то шанс спастись появился.
– Сегодня, сука! – зло процедил Отмороженный.
– Дайте три дня! – из последних сил вымолвил Глеб.
Они переглянулись. Потом Главный кинул, как с барского плеча:
– Принесешь сюда же. Будешь один! И чтоб без фокусов, понял?!
Глеб вымученно кивнул. Конечно, понял. Что ж тут непонятного? Вот дурак! Сразу надо было соображать, а не доводить до пограничных ситуаций.
– А жену твою мы у себя оставим! – добавил главарь. – Чтоб ты не передумал. Ты нам бабки, мы тебе бабу! – и все трое заржали.
– Ну ты здорово сказал, брателла! – отреагировал Случайный. – Бабки в обмен на бабу! Красиво!
Жена Глеба Женя была настолько измучена многочасовым испытанием, так боялась за детей, что, услышав предлагаемое решение, как будто даже выдохнула: слава богу, детей отпускают! Она, конечно, осознавала, что ее пребывание у бандитов вряд ли кончится добром, но волнение за сына и дочь перевешивало. И Женя мелко закивала мужу головой, мол, хорошо, соглашайся, пусть так!
*
Женю запихнули в одну из машин, Глеб с детьми остался в лесу.
Как они выбрались, как добирались до дома, каким образом Глеб успокоил малышей, во сколько они уснули в ту ночь, этого никто из них потом не мог вспомнить.
*
Утром Глеб вызвал свою маму. Ничего не объясняя ей, просто просил посидеть с детьми. Ушел из дома чуть раньше ее прихода, чтобы она не видела ни его синяков, ни ссадин. И в состоянии не то что шока, а какого-то животного ужаса, принялся искать деньги.
То, что было дома – доллары, рубли – составляло, наверное, десятую часть суммы. Обзвонил всех. Изможденный голос работал на него. Подчас даже не приходилось ничего объяснять. Все очень плохо. Не просто плохо, а катастрофически плохо. Женя в заложниках. Надо спасать. Дайте хоть сколько.
Спешно продал машину. Одним днем, за копейки. За полцены разнес все золото по соседям. Друзья-товарищи оперативно собрали недостающую сумму:
– Ладно, братан! Отдашь, когда сможешь! Не бери в голову. Не сможешь – и бог с ним! Бери!
Дал каждый. И тот, кто советовал послать бандитов подальше, и те, кто рекомендовал вести переговоры, и те, кто на милицию уповал.
Короче, собрал, сколько нужно. Через три дня ждал на том же месте, возле могилы. Она довольно глубокая, кстати, получилась.
Глеб стоял небритый, осунувшийся, с черными кругами под глазами, с незажившими ссадинами на лице и синяками по всему телу. Стоял, ждал и запрещал себе думать о Жене, о том, привезут ли ее, в каком состоянии. А уж о том, что с ней делали или могли делать за эти три долгих дня и ночи, он даже и не пытался представить. Гнал от себя тревогу, прогонял прочь все страшные картины, просто смотрел на деревья, на траву, на серое небо. Смотрел и ждал.
Деньги лежали в двух больших целлофановых пакетах, разложенные по пачкам и перехваченные резинками.
Бандиты приехали на тех же машинах, вышли сначала без Жени.
– Бабки привез?
Глеб хотел было бросить пакет к ногам подонков, но вовремя себя остановил. Уж лучше выдержать до конца. Лучше отдать в руки. Не дай бог передумают Женьку отдавать!
Они только заглянули в пакеты. Пересчитывать не стали. Видимо, знали по опыту: в таких случаях не кидают.
Случайный пошел за Женькой, молча открыл ей дверь. Она вышла из машины и понуро пошла к мужу.
Бандиты уехали. Спокойно так, с чувством хорошо сделанной работы. Их главарь наверняка останется доволен, да и им, скорей всего, премия перепадет. Не зря старались!
Надломленные, измученные, невинно оскорбленные, они стояли друг напротив друга и не могли приблизиться, подойти поближе, обняться. У нее в глазах стояли слезы, у него слез не было. Горечь и страдание, вина и надлом, мука и тоска. За что их так? Зачем? Почему? Жила-была семья. Работала, развивалась, зарабатывала, воспитывала детей… И что эти люди сделали с их семьей? Из-за чего растоптали их счастливый мир? Из-за денег? Ну да… Из-за денег. Только как теперь им жить? Как?! Непонятно!
*
С долгами Глеб справился довольно быстро. В банке взял кредит. Тогда давали просто, главное – это найти гаранта. А за Глеба многие готовы были поручиться. Дачу продал. Пусть недорого, зато в короткие сроки. Рассчитался со всеми. Бизнес свой пересмотрел. Поменял «крышу», хотя это оказалось не так-то уж и просто. Охрану взял другую. Стал осторожнее, осмотрительней.
Детей отправил к дальней родственнице в деревню. Бабушка – Женина мама – поехала с ними. Ей пришлось кое-что рассказать, поскольку скрыть ситуацию было невозможно. Рассказали по минимуму. Хотя объяснить трехдневное Женино отсутствие удалось с трудом. Придумали ерунду какую-то – бухгалтерские курсы с выездом за город. Но мама поверила, поскольку лучше было поверить, чем подвергать сомнению предлагаемую информацию. Себе же дороже. А синяки и ссадины Глеб объяснил теще банальной дракой. Мол, подвыпили мужики, подрались, с кем не бывает…
Там, в деревне, дети, по мнению Глеба, должны были бы поскорее забыть все те кошмары, что пришлось пережить.
А вот с Женей у них совсем разладилось.
Казалось бы, такая драматичная ситуация, экстремальная даже, должна бы сблизить супругов, объединить, но… Ничего подобного не произошло. Почему-то, наоборот, они стали отдаляться, уйдя каждый в себя. Ни разговоров, ни объятий, ни супружеской близости. Ничего. Про те три дня, что Женя провела у бандитов, Глеб не спрашивал. Сама она не рассказывала. Вернулась, правда, без синяков и без других видимых следов насилия. Она что, добровольно им отдавалась, что ли? А может, и вовсе – удовольствие испытывала?!
Глеба терзали эти вопросы, буквально выворачивали наизнанку, но он не решался спросить супругу ни о чем. Себя казнил, чувствуя кругом виноватым.
Женя ни в чем не упрекала мужа, но, понятное дело, осознавала, что все проблемы, как деловые, так и семейные, произошли из-за него.
Это со стороны кажется все легко и просто. «Как можно обижаться на мужа в такой ситуации?!» – вопрошал ее внутренний голос. «Его надо не просто понять, а поддержать, успокоить!» На деле же так не получалось. Хотя опять же Женя ловила себя на некоторой моральной неувязке – она ведь пользовалась благами, предлагаемыми мужем. Она с удовольствием разделяла все материальные радости, которые приносил успешный бизнес. Причем Глеб очень бережно относился к Жене и особо о проблемах и трудностях в работе не распространялся, считая, что на ней и так лежит большая нагрузка – быт, маленькие дети, дом. Поэтому она была осведомлена больше об успехах, чем о сложностях. Всех вопросов, понятное дело, он скрыть не мог, но все же старался дома сомнительных разговоров не вести и по возможности не посвящал жену ни в какие треволнения. Последние недели напряжение нарастало, и Глеб уже не стеснялся вести переговоры из дома. Да и по его встревоженному внешнему виду было понятно, что назревает что-то страшное. Но поскольку он сам до конца не верил ни в какие неприятные события, то и жену, ясное дело, ни к чему не готовил. И все же… Все же…
Женя считала, что раз уж она делила с мужем успех и радость, то и проблемы должна разделить. Это же само собой разумеется. Но так легко это произнести и так невозможно осуществить. Ни сил, ни желания понять ситуацию, а уж принять те издевательства, которым их семья подверглась?! А уж простить?!
В общем, достойно разделить с супругом испытание у Жени не получилось. Хотя опять же, с другой стороны, лично она, Женя, считала, что вполне посодействовала мужу, безропотно оставшись у бандитов в заложницах. И не просто безропотно, а как будто даже с облегчением. Ну да, с облегчением, поскольку это означало, что и детей оставят в покое, и мужа перестанут истязать.
Ничего уж особо страшного за эти три дня с ней не произошло. С самого начала, когда она села к бандитам в машину, она осознала: в ней что-то сломалось. Причем именно сломалось, не надломилось, не дало трещину, нет! Гордость ли ее, достоинство ли? Так сразу и не понять… А может, просто силы кончились. И была вся она обесточенная, лишенная энергии и потому безвольная, слабая, пропитанная страхом… Для сопротивления этим людям у нее не было никакого внутреннего ресурса.
*
Женя ехала в машине и думала, что готова подчиняться, ублажать, заглядывать в глаза. Готова терпеть то, о чем раньше и представить себе не могла… Готова понять тех жертв, которые не просто терпят своих насильников, но и прощают их, и порой даже влюбляются. Хотя, наверное, не в тот момент все это она осознала. Понимание собственного состояния приходило к ней постепенно, позже, когда уже все закончилось и она годами анализировала и сопоставляла, вспоминала и исследовала саму себя… А тогда, сев в машину, просто поняла: она не просто сломлена, она сломана, уничтожена как личность. И ничего лучшего не пришло ей на ум, как где-то слышанная поговорка: «Насилие неизбежно – расслабься и насладись!» Вот и хорошо! Она ухватилась за это высказывание как за спасательный круг. Как это правильно – не надо сопротивляться, не надо прилагать никаких усилий. В данной ситуации это будет бессмысленно. Кроме лишних побоев и издевательств я ничего не получу. Что я одна смогу против стольких мужиков? А по-хорошему, глядишь, что-то и получится.
И она так и вела себя – по-хорошему. Как ни странно, такая линия поведения оказалась грамотной. Бандиты, привыкшие к сопротивлению, к применению насилия, агрессии, не были готовы к мирно настроенной женщине. Какое-то удивление обнаружила Женя на их лицах. Удивление и охлаждение. Как будто она им и не интересна вовсе. Поначалу они пытались себя приободрить, возбуждаясь от привычной грубости:
– Ну что, сучка?! – и шлепок по заду. – Сейчас мы с тобой потешимся! Подожди, ребята еще подтянутся. По кругу у нас пойдешь!
А она сидела спокойная и примирительно кивала головой, мол, ну что делать? По кругу, так по кругу. И ни страха никакого в глазах, ни ужаса, ни ненависти. Надо так надо.
И от нее как-то быстро отстали. Пили, много ели, постоянно курили, разговаривали о каких-то разборках, планировали завтрашний день. Кто-то щелкал каналами телевизора, кто-то изучал каталог автомобилей. О ней вроде бы и забыли. Женя спокойно собирала со стола, мыла посуду и не задумывалась ни о чем. Жила, что называется, сиюминутно. Дети, слава богу, дома, с отцом, а значит, в безопасности. Глеб, понятное дело, здесь ее не бросит, все сделает, чтобы вызволить жену из плена. Так о чем беспокоиться? Что ее будут насиловать? В том, что насилия не случится, она не сомневалась. Зачем насиловать, когда она сама все может сделать, добровольно и даже с желанием! Только, похоже, им такая «любовь» не интересна. Им агрессию подавай, возможность унизить, поиздеваться, подавить свою жертву, растоптать! А она и так уже подавлена и растоптана. Какой им интерес?
И правда, когда кто-то из мужчин пришел за ней на кухню и потянул за руку, а она молча и покорно пошла, тот даже остановился. А она ему:
– Ну что же ты? Передумал? – спокойно так, без издевки.
Он продолжил движение в сторону одной из комнат, но уже менее уверенно.
– Слышь, Толстый! – крикнул он в глубину квартиры. – Третьим будешь?
Толстый что-то пробурчал в ответ, что, скорее всего, означало «нет», поскольку лежал на диване в полудреме и настроен был явно не на игрища, а на послеобеденный отдых.
Тот, кто вел Женю, толкнул ее в комнату и вышел. Она огляделась. Квартира наверняка съемная. Комнаты обставлены кое-как. Мебель старая, хотя вполне добротная. Кругом пустые пивные бутылки, переполненные пепельницы, засохшие цветы в горшках.
К ней никто не шел, и она, со свойственной ей хозяйственностью, постепенно стала наводить чистоту. Ну не сидеть же без дела?! Нашла пакет, собрала в него мусор, пепельницы вымыла и даже полила цветы, хотя в их реанимации здорово сомневалась. И все же попыталась: оборвала засохшие листья, чуть взрыхлила землю, опрыскала листья. Глядишь, и оживут. А потом открыла окно. Так хотелось проветрить насквозь прокуренную комнату.
На большом разобранном диване белье было явно несвежее, в беспорядке разбросанное кое-как. Она открыла шкаф. Тот оказался практически пустым, за исключением двух спортивных костюмов, одиноко болтающихся на старых плечиках. В выдвижном ящике внизу шкафа она обнаружила комплект постельного белья, неглаженого, но, как ей показалось, все-таки стиранного и явно свежее того, что она видела на диване.
Поменяла белье, накрыла диван пледом. Тот еще плед, конечно, но все же вид в комнате преобразился. Присела на диван, потом опустила голову на подушку и прикрыла глаза. В соседней комнате бухтел телевизор, где-то велись дебаты по телефону, и ей слышались почему-то одни и те же фразы:
– Ну и че?
– Да ладно!
– Ну и че теперь?
– Слышь, я не понял…
И так по кругу. Ей даже показалось, что слова эти записаны на диктофон и включаются раз за разом непрерывным потоком. К ней по-прежнему никто не шел, а когда она выходила в туалет за водой для полива цветов, то и тогда никакой реакции в ее сторону не наблюдалось. Ну что ж? Значит, можно отдохнуть. Заснула она быстро и легко. Так легко, что, когда проснулась, не поняла, не сразу вспомнила, где это она…
*
Ее разбудили среди ночи. Двое хорошо подвыпивших мужиков все же созрели для игрищ и нашли заложницу, уютно свернувшуюся на краю дивана.
– Сейчас, сейчас, – спросонок зашептала она и перевернулась на другой бок.
Мужики заржали.
– Слышь, ты?! – взревел один из них. – Здесь тебе не санаторий, блин!
Женя всегда с трудом просыпалась, и наличие двоих маленьких детей тяжело сказывалось на состоянии ее нервной системы. Ей часто хотелось спать, и она любила прилечь днем хотя бы на полчасика, когда удавалось уложить детей после обеда. Сейчас, после всех испытаний и потрясений, ей очень не хотелось просыпаться, и она длила каждую секунду вожделенного отдыха, не понимая в своем сонном состоянии, что этим, пусть даже совсем слабым сопротивлением, все же раззадоривает бандитов и невольно возвращает в их к привычному им насилию.
…Насладиться не получилось. Она подчинялась, выполняя все их желания. Ее не били и не насиловали. Она всегда представляла себе насилие как что-то ужасное, болезненное, унизительное. Здесь все было более-менее пристойно, если можно такое слово применить к данному процессу. Они, похоже, наслаждались. Перед ними сломленная жертва, безропотно исполняющая все их приказания. Они довлеют, доминируют, властвуют. Им все удается. Они лидеры, герои, победители! О своих ощущениях Женя не думала, не фиксировала их вообще. Лишь бы угодить, лишь бы не вызвать гнева. Пусть все сделают поскорей и уходят. Правда, поскорей не получалось. У них, видимо, были прямо противоположные задачи. Им-то был важен процесс, а не кульминация. И они продлевали этот самый процесс самыми разнообразными способами, о которых Женя даже никогда и не слышала. Она не была развращена порнофильмами, и с Глебом они вели довольно скромную интимную жизнь. Скромную, не в плане количества – как раз все происходило довольно часто, – а в плане изысканности поз и действа. Поэтому Женя, невзирая на всю свою, как ей казалось, подготовленность к роли жертвы, все же испытала и шок, и усталость и, как ни прискорбно, унижение теми вещами, которые ее заставляли делать.
После этих двоих пришли еще двое. И длилась вся эта «добровольная любовь» до утра. Следующий день Женя отсыпалась, а вечером все повторилось вновь. Только теперь уже с комментариями, с воспоминаниями вчерашних игр, с требованиями к Жене, чтобы она говорила вслух, что чувствует и чего еще хочет. Более того, кто-то из них придумал другую игру, чтобы она просила их, чтобы умоляла об очередной близости, причем теми самыми словами, которые он ей скажет, а слова эти мало того что никогда ею не произносились, так еще и физически не шли с языка. Получалось все кургузо, мужики были недовольны и заставляли произносить ее все по новой.
В общем, измучилась она, конечно. Ее не пытали, не избивали. Но вернулась она сломленной окончательно и, как ей казалось, бесповоротно. Невозможно восстановиться после такого. Она во всяком случае в это не верила и вспоминала дни, проведенные в плену, с отвращением и содроганием.
*
– Жень, ты как? – спросил Глеб у жены где-то через неделю.
К тому времени они уже отвезли детей в деревню. Вечера проходили в напряженном молчании. Он либо смотрел телевизор, либо подолгу говорил по телефону. Она бесцельно бродила по квартире, не зная, куда себя деть. С детьми бы лучше уехала, чем здесь маяться.
– Жень, ты как? – внешне небрежно повторил он.
– Ты о чем? – тускло переспросила она.
– Ну вообще… Как ты? Отошла немного?
Она внутренне содрогнулась и неопределенно пожала плечами:
– К врачу бы мне…
– Зачем? Болит что-то?
Болит ли что-то у нее? Да, у нее болит промежность и задний проход, да у нее до сих пор саднит горло. Но разве об этой боли она волнуется?
– Нервная я стала… Любого шороха боюсь. Вздрагиваю, руки дрожат. – Голос начинал вибрировать. – Засыпаю плохо. Вроде бы и хочу спать, а глаза закрою… и весь тот ужас в лесу передо мной прокручивается…
– Жень, ты, может, к детям поезжай… А?
– А ты один останешься?
– Ну ведь ты ненадолго… Сама чуть развеешься, с детьми побудешь на природе. Говорят же, что природа лечит.
– Да-да…
Врача Женя все же посетила. Тот выписал успокоительные пилюли. И ей, и детям. Она уехала. Думала, на недельку. А получилось на целый месяц. Не хотелось ей возвращаться.
Глеб звонил изредка. Беседы носили дежурный характер. Оба понимали, что отношения, претерпев излом, остывают, уходят. Оба гнали от себя тягостные воспоминания и упаднические настроения, но легче не становилось.
Лето кончалось. Детям пора было возвращаться в детский сад, сыну – в старшую группу, дочке – в самую младшую.
Жене дом показался чистым и почему-то пустым. Не в плане наличия в комнатах мебели или вещей. Нет, все было на месте. Просто дом лишился уюта, тепла. Как будто выхолостили из их прежде милого очага самую главную составляющую, самую суть… То, что зовется семейным счастьем, то, что притягивает, согревает, успокаивает. Как назвать эту составляющую? Любовью, наверное? Или доверием? Или единением? Не поймешь так сразу. Разобраться бы… Только не получилось у них разобраться.
Они промыкались где-то еще с полгода и разошлись. Без слез, без объяснений и без каких-либо претензий друг к другу. Просто, видимо, что-то умерло в них там, в лесу. Умерло, да так и не возродилось вновь.
Может, обнажилось нечто такое, что не должно быть обнажено никогда. А став достоянием другого, это нечто сокровенное утратило свою глубокую интимность. И приоткрылось то, что не нужно было бы открывать. То, что является настолько личным, своим, глубоко запрятанным, истинным…
А у них случилось такое, что личины и маски были сорваны. А под ними обнаружились слабость натуры, истеричность, страх смерти, страх боли… Нормальные в общем-то человеческие качества. Но в повседневной жизни они не проявлены. В повседневной жизни люди выглядят уверенными в себе, умными, правильно принимающими решения. Они показывают миру свое умение жить, добиваться успеха, побеждать… И даже те, кто не слишком преуспевает, имеют достоинство, хорошие манеры и приличный внешний вид. Ну стараются, по крайней мере, выглядеть адекватно месту и времени. В повседневной жизни люди не ползают на коленях, не дрожат от страха, не воют от боли, не унижаются, позволяя плевать себе в лицо…
Глеб когда-то давно слышал один рассказ. Фильм, что ли, кто-то из его друзей пересказывал, или сам он прочел где-то. Неважно. Суть в следующем. Показаны какие-то военные действия: Гражданская война или Отечественная. Несколько мужчин попадают в плен. Ситуация складывается для них крайне неприятная, если не сказать, трагическая. Всем им предстоит расстрел. И случится это не сегодня-завтра. Безысходность, тоска, бессмысленность каких-либо действий. Все осознают: им суждено погибнуть. И не когда-нибудь, а буквально вскоре.
Они сидят каждый в своих мыслях, молчат. И тут один из них начинает говорить. Рассказывает нелицеприятный случай из своей жизни, делится подробностями, открывает впервые то, что раньше никогда никому… Как он некрасиво поступил с девушкой в молодости. Как, можно сказать, предал ее. И всю жизнь мучается он сознанием своей вины, и вспоминает с вечной болью о своей неприятной истории, и простить себе не может, и забыть нет сил… Перед войной пробовал он найти ту девчонку, покаяться, прощение вымолить, но не нашел ее: то ли уехала из их города она, то ли просто сил и смелости не хватило у него на встречу.
В общем, раз тут такое дело, ну… что они в плену… перед лицом смерти, можно сказать, и шансов спастись у них нет, то спасибо, ребята, что выслушали, что хоть немного, но облегчил свою душу…
И тут всех как прорвало. Стали они один за другим рассказывать кто о чем. Но все больше о своей вине перед кем-то. Именно то, что тяжким грузом висело на сердце долгие годы.
Выговорились, поделились и получилось, что вроде как покаялись, вроде сбросили с себя камни и чуть успокоенные ожидали своей дальнейшей участи.
Только не суждено им было погибнуть. Изменилась ситуация. Пришли наши, и все эти мужчины спаслись, выжили. Вот оно счастье! Так-то оно так. Но только с тех пор никто из них друг с другом не поддерживал никаких отношений и при случайных встречах ограничивались они светским приветствием. Не дружили, не приятельствовали, не общались. Никогда! Видимо, не выдерживают люди столь откровенного обнажения души.
Тогда еще, когда с ребятами обсуждали они эту тему, Глеб удивлялся: как же так? В такой критический момент люди смогли мобилизоваться, выйти из плена, пусть даже с посторонней помощью, неважно. Важно, что все они смелые, мужественные бойцы. И такие жизненные моменты должны бы связывать людей навсегда! А на самом деле выходит иначе.
Теперь вот и у него, похоже, ситуация в жизни складывается непростая.
Долго он выходил из кризиса. И если поначалу развод воспринял как спасение, то по прошествии небольшого количества времени стал очень переживать. Заскучал по детям. И хотя видел их довольно часто и обеспечивал по полному разряду, чувство вины перед ними не покидало его долгие годы.
